Текст книги "Я — авантюрист? (СИ)"

Автор книги: Кирилл Фисенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава двадцать первая

Лёшкину усталость как рукой сняло. Острое чувство опасности заставило присесть, внимательно осмотреться, сжимая пистолет. Получать по башке второй раз он не собирался – теперь враги успокоятся, только прикончив, убедившись в его смерти.

Напрягая слух и зрение, попаданец проверил окрестности. Дай бог, у врагов нет оружия, чтобы выстрелить издалека. Значит, важно не попасть в засаду. Эх, как не хватало сейчас Гарды, верной и чуткой напарницы! Та бы почуяла даже в такой вонючей атмосфере, или услышала бы!

Мысль о собаке заставила парня замереть. Но внешняя неподвижность скрывала лихорадочное, суетливое перебирание вариантов дальнейших действий:

• плюнуть на Лёву с рюкзаками и бежать со всех ног к Гарде, лечить, спасать?

• пойти внутрь старой базы, разыскать предателя, или – если не предателя, так ротозея, захваченного в плен, и спасти?

Колебания заняли всего несколько минут. Не столько трусость – ага, лезть одному на рожон, была охота! – сколько разумная осторожность сложилась с тревогой о здоровье собаки и перевесила желание немедленно свести счёты с врагами.

Не выпуская пистолета, Лёшка снова надел ранец, осторожно отступил через парк. Дальше маршрут пролегал по местам, где устроить засаду было невозможно. Солнце пекло, будто сдавало конкурс на звание ада.

– Как то место называлось? А, вспомнил! Геенна огненная… – примерно так думалось парню, пока он тащился к троллейбусу.

Флажка давно опустела, пришлось спускаться в кювет, где в прозрачной толще суетилась масса мелких личинок, поднимаясь к поверхности и снова возвращаясь на дно. Как Лёшка ни старался, часть живности проскользнула внутрь фляги вместе с горячей водой. Жажда пересилила брезгливость, и парень несколько раз прикладывался к фляжке, удивляясь, как вода успела охладиться?

У троллейбуса было пусто. Отвинченные сидения стояли ровной чередой, подсохшая трава мирно лежала на асфальте, прогоревший костер курился слабым дымком и – никого рядом. Ни единой живой души. Даже Гарды не было на том месте, где её оставил Лёшка, уходя за аптечкой.

– Нет, это уже слишком, – прошептал парень, готовясь к худшему.

Пистолеты сами прыгнули в руки, боевая злость смешалась с отчаянием. Да сколько же можно! Он, совершенно мирный человек, не собирался воевать, но раз уж кому-то так хочется – вы получите! По полной программе! Он, Лёшка Хромов, теперь не успокоится, пока не пристрелит вас, козлов! Или не погибнет сам.

– Достали, гады! Ну, я пошёл искать, а найду – мало не покажется!

* * *

Толку-то, что обыскал все окрестности? Следопыт из Лёшки был скверный, точнее сказать – никакой. Чингачкук вместе с Натаниэлем Бампо, не говоря уже о Дерсу Узала и бушменах – скончались бы в корчах гомерического хохота, глядя, как до зубов вооружённый парень пялился на отпечаток подошвы.

– Каблук сильно вдавился в мягкую почву, и что? Куда двигался человек, на ногу которого надет такой ботинок? Задом наперёд?

Здоровенность – это единственное, в чём Лёшка не сомневался. Его собственные берцы умещались в отпечатке свободно и даже пару сантиметров проигрывали.

– Офигенная лапища! Мой сорок третий… Получается, это сорок седьмой? Ёкарный бабай!

Вся его отвага, заимствованная у пистолета, испарилась. Воображение рисовало исполина выше двух метров и могутной шириной плеч – в косую сажень. Размер сажени, правда, давно выпал из памяти, если и был там, но народ не зря такие выражения придумывал, несложно догадаться, что не о заморыше речь.

Однако, бойся не бойся, но искать своих надо. Особенно, Гарду. Лёшка попробовал позвать напарницу с помощью УСО, и обломился, что говорится. Тишина в голове нарушалась только собственными мыслями, и то нелестными:

«Идиот, кретин! Не проверил, на каком расстоянии связь действует! Сейчас бы круги нарезать, пока она не отзовется, хоть слабо. Получилось бы типа охоты на лис, и всё, направление взято!»

В той жизни он пробовал эту занятную забаву, но перешёл на спортивное ориентирование – там наушники и антенну таскать не нужно, а беготня почти одинаковая. Мимолётное воспоминание о компасе, азимуте и карте притащило за собой здравую мысль – залезть повыше и осмотреться. В лучшем случае удастся разглядеть группу, если они идут дорогой или открытым местом, а в худшем…

– Почему ты сразу о плохом думаешь, Хромов? – вслух оборвал себя Лёшка, направляясь к разлапистому дереву.

Легко взобравшись до прочной горизонтальной ветви, он первым делом осмотрел все ближние окрестности. Чтобы ноги стояли прочно, Лёшка не топтался, а выворачивал стопы до предела и переставлял под сто восемьдесят градусов, как бы вальсируя на месте. И при этом не навернулся, что не преминул бы сделать в той жизни.

«Откуда что взялось, – на автомате отметило сознание, пока глаза медленно осматривали поваленный крупный лес и берёзовый подрост, который после землетрясения не только уцелел, но и резво тянулся вверх, – силы добавились, это понятно, лестнице спасибо, а координацией я чему обязан?»

Элемент кокетства в таких мыслях Лёшка ощутил, однако не стал себя одёргивать, погордился. Ведь было чем, безусловно. Раньше он в мыслях ассоциировал себя с басенным ослом, который если не о пенёк споткнётся, то в яму после корчевания завалится, один к одному. А сегодня – шалишь, брат!

На дерево взобрался, не задумывась – хватило же сил подпрыгнуть, подтянуться, отжаться, присесть на одной ноге, широко шагнуть с ветки на ветку, повиснуть на верхней и перескочить? А теперь стоит, почти не держась за ствол, и рассматривает уже дальнюю перспективу – чем не Рэмбо? Круче многих местных, что здесь…

Посторонние мысли вылетели, как только вдали, у широких, плоских крыш, которые он заметил ночью, обнаружились мелкие фигурки людей. Рассмотреть их пристальнее не удалось – они переходили из одного здания в другое, поэтому слишком быстро скрылись из виду. Да теперь не имело значения, его это отряд или нет! Надо было спешить туда, знакомиться, если чужие, просить помощи в поиске. А если свои – лечить Гарду и потом ругать всех за самовольство:

– Записку можно было оставить, а? Чёрт бы вас подрал! Юра, тебе особо влетит, помощник хренов! А Флора? Ты куда смотрела?

Представляя в лицах, как он расчехвостит весь отряд, кроме малолеток, естественно, Лёшка почти бежал, держа направление. Конечно, поваленные стволы мешали, заставляли обходить, но принципиального значения эти изгибы не имели. Время – первый час, а промышленные здания – на юго-западе, так что, держа чуть правее солнца, опытный ориентировщик двигался верно.

Местность понижалась всё быстрее, ведя к ручейку. Тонюсенькая струйка бежала среди густой травы, которая выглядела нетронутой. Проломившись сквозь заросли, что оказались по пояс, следопыт остановился, зачерпнул пригоршней прозрачную и прохладную воду, попробовал на курс и запах.

Вспомнился первый день в этом мире, когда он сдуру попил через стебель с ядовитым соком:

«Знатно траванулся. И валялся всю ночь, как труп… Если бы не Гарда…»

«Я здесь, хозяин, – тусклый девичий голос раздался в черепе, – слышу тебя…»

Лёшка радостно открылся, потянулся к напарнице, и её боль хлынула, наполнила его голову до отказа. Он знал слово «агония», слышал его прежде, сам употреблял, хоть и крайне редко. Но сейчас Алексей Хромов, человек достаточно начитанный, понимающий – впервые испытывал страдания, которые не передаются словами:

…он умирал. Организм жил угасающей надеждой, тратил последние силы, чтобы докричаться, непонятно до кого, и выпросить спасение. Боль не гнездилась в определенном месте, как при переломе или ушибе, когда её можно сравнивать с обычными ощущениями, нет. Болью было всё – удары сердца, редкие вдохи, судорожные подёргивания лап, подрагивание век, и – когда глаза всё-таки открылись – свет. Яркий дневной свет, и человеческий силуэт, его, Лёшкин силуэт. Радость пробилась сквозь оглушающее страдание: «Хозяин пришёл…»

Лешка опомнился, стиснул зубы, превозмог жуткую, нечеловеческой тяжести боль, побежал к плешинке в густой траве, где бессильно лежала и отходила Гарда. Он что-то вопил, не в силах терпеть страдание, что транслировалось через УСО в его мозг, но мчался, срывая с плеч рюкзак, выхватывая оттуда аптечку и раскрывая её, чтобы не терять ни мгновения.

– Не смей умирать, держись, – мысленный приказ прорвался словами, когда боль стала слабеть, уходить.

Хозяин Гарды так слился в ней в приступе последнего страдания, что понял суровую истину – смерть вступала в свои права. И виноват в этом он, Алексей Хромов! Опоздал с помощью, проканителился. Слишком долго рассуждал, когда исчез Лёва, потом тешил себя стрельбой в никуда и занимался самолюбованием на дереве. Развлекался, пока она тут слабела, угасала, как догорающая свеча.

Раскаяние ничего не меняло, хотя Лёшка уже добежал, пал на колени перед Гардой, прижал анализатор ранцевой аптечки к могучим мышцам шеи. Тот еле слышно жужжал, дёргался, делал инъекции. Хозяин мысленно окликал собаку, теребил за ухо и страстно желал снова испытать ту оглушающую, непереносимую боль, лишь бы убедиться – напарница ещё жива.

– Нет, нет, ты не умрёшь, – убеждал он бездыханное тело, – ты будешь жить! Мне без тебя никак, понимаешь, я без тебя никто… – шептал Лёшка, ничуть не кривя душой.

Аптечка замигала красным огоньком, сообщая, что сделала все, что могла. Он отшвырнул бездушную коробку в сторону, припал ухом к грудной клетке, надеясь услышать стук сердца. Тишина, глубокая и равнодушная тишина…

Зарычав, Лёшка двумя руками надавил на то место, где, как он думал, сердце и располагалось, потом ослабил нажим, снова надавил, ослабил… Не как на уроке, где их учили первой помощи, а истово, выкладываясь полностью, он массировал и массировал грудную клетку, продолжая уговаривать собаку:

– Ну, Гарда, Гардочка, дыши, дыши, милая…

Неизвестно, сколько времени он бился, не желая признавать очевидное, но пот уже лил градом, руки онемели, а дыхание стало хриплым и тяжелым. Обессилев, Лёшка сбавил темп, потом распрямил спину и остановился. Коробка анализатора аптечки мигнула зелёным огоньком готовности и напросилась – он схватил и хотел зашвырнуть бесполезное устройство подальше. Но сил не хватило и на это.

– Сволочь. Зачем ты мне, если Гарды нет?

Аптечка не ответила. Лёшка уткнулся лицом в шерсть самого надёжного друга в том и в этом мире, единственного друга за всю его нелепую жизнь. Он не стеснялся слёз – а перед кем фасон держать? – но плакал негромко, без истерических рыданий. По-мужски, беззвучно.

Глава двадцать вторая

Матвей вздрогнул, ослабил руки. Птица рванулась, выскользнула из куртки и помчалась вперёд белой молнией. Сколько он пробежал, безголовый бройлер – метров пять, десять? Этого зрелища хватило парням. Дима побледнел, зажал рот, Михаил залился слезами.

– Да, господа мушкетёры, намучаюсь я с вами, – саркастически заметила девушка, подняв затихшую птицу и возвратившись к «лобному месту», – но снисхождения не ждите. Твоя очередь, Дима. А я займусь Антоном.

Парни справились с заданием – головы курам поотсекали, побегов не допустили. Затем началось ощипывание. Без ошпаривания это оказалось занятием трудоёмким и медленным. Пришлось подключить несколько человек в помощь. Через час выпотрошенные и разрубленные куры варились во всех котелках, а ветер разносил окрест белые перышки. Оголодавший народ собрался у костров, чем Нина воспользовалась:

– Слушайте, пока еда готовится, давайте выберем совет активистов. Нас тут человек семьдесят, надо устраивать жизнь, и не поодиночке. Предлагаю, временно, конечно, всех вожатых избрать и еще кого-нибудь. Предложения будут?

Три человека добавились и вошли в совет по итогам открытого голосования. Одного Нина предложила сама – Германа. Высокий брюнет держался уверенно, командовал группой из трёх девушек и парня, а голос его, бархатный баритон звучал очень убедительно. После выборов Нина отвела актив в сторонку и предложила такой план действий: восстановить одно строение птицефабрики и найти склад с кормами, чтобы подкармливать бройлеров:

– Иначе разбредутся. И самим комбикорм есть можно, мясо скоро надоест. Другой еды – ни картошки, ни муки – нет. Нам продержаться надо, связь установить, помощь вызвать, а там будет видно… Вообще, поискать бы в окрестностях, может, ферма какая, поля. Опять же, воду свежую, ручей. И наоборот, – она слегка покраснела, – туалеты… Не дело это, по кустикам прятаться, Заминируем скоро всё, шагу не сделаешь…

Первое заседание совета прошло при единодушном одобрении. Правда, Нине показалось, что никто ничего не возразил только потому, что думать не захотели. Да и ладно!

Главное, вожатые организовали разборку полуразрушенной фермы. Панели стен и кровли оказались лёгкими, сделанными из многих слоёв пористого пластика.

Ими потом перекрыли наиболее сохранившуюся часть и создали нечто похожее на гигантскую коммунальную квартиру. Куры заняли основное помещение, люди – вспомогательные, где лежали запасы гранулированного комбикорма, оборудование и прочая промышленная дребедень.

Санитарные удобства пришлось отнести очень далеко, к очистным сооружениям птицефабрики – другого места не сыскалось. А пакостить себе под носом, уподобляясь курам, которые уже основательно загадили все подступы – на это совет не согласился!

После проливного дождя все резко поумнели и принялись дополнительно строить более прочные и надёжные укрытия, сбившись по желанию в маленькие коллективы. Нина – как смогла, естественно – показала приёмы использования обрушенных плит для жилья. Обломки побольше, метра три длиной, стали вкапывать в землю, а на них укладывали те, что подлиннее.

По примеру Нины из каркаса делали инструмент, типа копалок, заострённых палок. Их использовали, как стойки у костров, как шампуры для жарки кур, ими добывали корни рогоза и саранку, чтобы запечь в костре. Когда Нина впервые угостила скаутов этими печёными деликатесами, сбежались все – такой чудный аромат, похожий на запах отварной картошки и свежего хлеба, витал под крышей.

Призрак голода отступил на неопределённое время, и оно, как будто, остановилось. То есть, солнце поднималось и садилось, дни мелькали, происходили обыденные вещи, но настолько однообразно, что вечером Нине и вспомнить было нечего.

Куры всё также бродили по округе, порой поднимали переполох, когда нападал неведомый хищник, после которого в лесу находили объедки и перья. Вожатые ловили нужное количество бройлеров, рубили им головы, народ разбирал их, сам готовил. И все ждали прихода спасателей, чего Нина никак не понимала.

Она видела, что люди понемногу привыкали в жизни без подсказок от компьютера, становились спокойнее, кое-что вспоминали из прежних профессий и специальностей. По её требованию совет немедленно брал их на заметку и думал, как приставить к полезному делу.

Нина старалась добиться, чтобы коллективное решение принималось по всем правилам, после обсуждения частных мнений. И вот здесь таилось самое большое препятствие. Непонятная робость владела членами совета. Внешне нормальные, взрослые и самостоятельные люди, они все, как один, ждали подсказки, одобрения извне.

Дима как-то признался:

– Нин, ты только не ругайся. Честно, я уверен, что не поймёшь, но попытаюсь растолковать. Когда есть, кого спросить, правильно-неправильно ты собираешься сделать, то привыкаешь…

– Как в конец задачника заглянуть, – вспомнила она старинный, ещё мамин учебник по алгебре. – И вы обленились думать, стали готовые варианты брать. Поняла, поняла. Только сейчас всё не так, что же не отвыкаете?

– Завтра наладят серверы, и вапам заработает, – уверенно ответил парень.

«Ой нет, не наладят», – грустно подумала Нина.

Она с каждым днём всё отчетливее видя неспособность отряда, да что там – нежелание проявлять инициативу в поиске продуктов питания. Недавний оптимизм, когда удалось расшевелить народ и демократически выбрать руководителей, угас в ней:

– Если вапамы были у всего населения, то все теперь и рассуждают, как Дима, и будут пассивно ждать.

Нина начинала каждый совет призывами отказаться от пассивности. Она доказывала, что никто не восстановит источники этергии, не запустит серверы, не оживит вапамы.

– Зима на носу! Те, кто выжил, погибнут от голода и холода. Как мы, потому что держаться на курицах можно, пока они есть. Но убывающее бройлерное поголовье надо восстанавливать! Вы что, не понимаете? Кто будет строить тёплые курятники, пахать, сеять, убирать и хранить зерно, чтобы кормить и растить цыплят и так постоянно? Ведь никого, кроме нас, нет в живых!

Девушка утрировала, доказывала, что и она ничего не может. Суть её призывов сводилась к тому, что мало знать, как обращаться с птицей и скотом – этому она научит в пять минут, а вот руководить людьми – дело совета. Но все слова падали в тупое послушное болото, намеренное ждать и ждать…

Очередным вечером она снова высказала тревогу о будущем. Совет покивал головами и все послушно уставились на неё, командуй, мол.

– Что отмалчиваетесь? – разозлилась Нина. – Не пяльтесь на меня, а думайте! Одна голова хорошо, а две лучше. Нас вот сколько, нужно только сообразить, что делать.

– Ждать, – коротко и категорично заявил, как отрезал, Антон. – Восстановится связь, мы получим указание, что и как.

– А что тебе не нравится? Жратва есть, вода рядом, жизнь налажена, только скучновато, – лениво, с интонацией сибарита удивился Герман, курчавая бородка которого дала совету повод для клички «Аполлон».

Честно, положа руку на сердце, Нина могла признаться, что настояла на его введении в состав совета только по одной причине – Герман походил на принца, о котором она мечтала. Его большие глаза, опушённые длинными ресницами, слегка загнутыми вверх, вызывали в ней приятный трепет и теплоту внизу живота. К сожалению, «принц» совсем не обращал на Нину внимания.

Вот и сейчас он красиво облокотился на край импровизированного стола, умостил на кулак подбородок и отвернулся в сторону вечернего костра, где слышался девичий смех.

– Ты неправ, Герман, – воскликнула председатель совета, понимая, что делает глупость, но не в силах справиться со змеёй, что кусала сердце, – нельзя рассуждать потребительски, надо о будущем заботиться! Ты лидер, вождь, а это обязанность! Повернись ко мне, что ты пялишься в сторону! Я к тебе обращаюсь!

– Да пошла ты! Я никому ничего не обязан. Слабые говоришь, вымрут? Пусть вымирают. Мы не рабы, чтобы работать, мы граждане, доходит? И вообще, мне не нравится, когда на меня наезжают… Я свободный человек. Чао!

Он пружинисто вскочил и убежал. У костра раздались приветственные возгласы, его силуэт мелькнул на фоне пламени в обнимку с девушкой. Нина отвела глаза, сделал усилие, чтобы проглотить слёзы обиды. Все молчали, ожидая её реакции.

– Ладно, не хочет и не надо. Но вы, вы-то чего молчите? Герман плюнул в лицо не мне одной, всем и каждому, а вы утёрлись, – девушка повысила голос, в нём звенела не только оскоблённая гордость, но и гнев на стадо бесхребетников. – Стерпели? Смолчали? Значит, перетерпите и то, что я скажу. Мне надоело вас принуждать и просить – думайте, думайте! – словно это нужно мне. Это нужно вам, им и даже ему, – она пренебрежительно ткнула пальцем в сторону костра Германа, – хотя он этого не понимает. Вы обленились, не хотите напрягать свои прокисшие мозги, так вот, чтобы их прочистить, валите-ка отсюда на все четыре стороны! Нам неоткуда ждать помощи, ясно?

Она кричала на членов совета так, что те съёжились:

– Завтра же! С утрячка! Идите парами, ищите других людей, узнавайте, где есть еда, поля, фермы, уцелевшие здания – всё, что сгодится нам для выживания! А от меня – отстаньте!

Повернувшись к ошеломлённому совету спиной, Нина убежала к ручью. Там, за излучиной, где кусты росли особенно густо, посреди маленького островка торчал высокий плоский камень. На нём было так приятно сидеть в позе Алёнушки, обхватив колени, и мечтать о счастье. Она и сейчас забралась туда, но – поплакать. Принц предал её, сказка не складывалась, а мир, который должен был стать наградой за терпение и стойкость, невзгоды и серость той жизни – оказался наказанием.

Всхлипывая, девушка жалела себя, отмахивалась от комаров, которые не собирались снисходить к чужим переживаниям, а торопились набить брюхо халявной кровью. Битва с ними отвлекала Нину, не позволяла в полной мере насладиться собственными страданиями, как она привыкла, сидя на сеновале или запершись в комнате общежития:

– Задрали! Господи, что за наказание, спасу нет, что от людей, что от кровопийц. Вы смерти моей хотите? Фиг вам, не дождётесь!

Не заметив, как в её руках оказались две веточки, девушка яростно отмахивалась, словно стегала всех этих местных жителей-недотёп, которые без палки, кнута и прута неспособны думать…

* * *

Члены совета отнеслись к поручению ответственно и утром разошлись на четыре стороны, как Нина и велела вчера. Пообещали к вечеру вернуться, чтобы доложить о результатах и определиться, что делать дальше. Как назло, сразу после их ухода появились новые заботы.

Возле костра, который поддерживала компания Германа послышались крики, визг и возникла драка. Досужий народ сбежался раньше, чем Нина успела вернуться от края леса, где инструктировала сборщиков хвороста.

Ей пришлось расталкивать плотный круг зевак, протискиваться между спинами, а крики всё не унимались. Один голос, чистый и глубокий, без сомнения, принадлежал Герману – его невозможно забыть или спутать с кем-то, этот бархатистый, раскатистый баритон…

– Что ты на меня набросился? Иди к себе, там и командуй, а здесь у нас демократия и военный коммунизм…

«Надо же, запомнил, – подумала Нина, уже остывшая от вчерашней обиды, – а ведь я только для примера говорила! Нет, надо сейчас ему помочь, потом отвести в сторонку и объяснить, что кроме него, никто не должен быть председателем совета!»

Она пробилась, вышла в круг, который образовался у костра. Двое, Герман и плотный мужчина преклонных лет, стояли над куском стеновой панели, которая заменяла стол или скатерть. Герман прятал за спину круглую посудину, в которой зеленел салат или что-то очень на него похожее, а старик напирал на оппонента:

– Отдай! Ты обманул меня!

Рядом, но в положении лёжа, копошился совсем молоденький паренёк. Он стонал и зажимал нос, кровь из которого уже залила ему низ лица, разорванную блузу и капала на штаны. Нина ничего не поняла, но решительно вмешалась, отталкивая старика от Германа:

– Тихо, тихо… Разойдитесь, вояки! Что вы сцепились? Герман, что ему надо от тебя?

– Да он решил зажать общее достояние, – негодующе воскликнул «принц», – а я отнял! Представь, этот хмырь раскопал склад с добавками, нахимичил себе и своей семье соль и никому не сказал! А сегодня я увидел у него… И отобрал.

Старик выкрикнул:

– Я для себя готовил, а ты украл! И наврал…

– Дед! – окликнул его окровавленный парнишка.

Он поднялся с земли и стоял, запрокинув голову. Старик прервал спор с Германом, подхватил внука, принялся сетовать:

– Вот старый дурак, втравил тебя в драку. А ты тоже хорош, полез против такого бугая, – а затем повел парня прочь, зло крикнув через плечо. – Тебе всё отольётся, паразит! И воровство и насилие. Не радуйся, что безвластие, найдется и на тебя управа!

Нину встревожили обвинения, которые явно относились к Герману. Конечно, воровство можно было отринуть сразу, но вот разбитый нос мальчишки… «Принц» должен быть великодушен!

– Зачем ты взял ответственность на себя? Вынес бы вопрос на совет, никто бы на тебя и не нападал. Что они раскопали, говоришь, соль?

– Ну да. И зажали, только меняться соглашались, на одежду, на обувь. А я узнал, притворился, что покупатель, и отобрал, когда он вытащил мешочек. Так они за мной попёрлись, думали отобрать. Я его и отпозитивил…

– Герман, ты чудо! Это же меняет дело! – зааплодировала Нина. – Так им и надо! Господи, как удачно, а то людям уже опротивела преснятина… Этих я у делу пристрою, пусть готовят на всех. Давай соль, я раздам все!

«Принц» поставил посудину с салатом, распрямился и спокойно ответил:

– Ты совсем дура? Этим глюкам? Этим кондорам? – его мускулистая рука очертила круг. – Вот им кастуй или квесты читай, а нам твои траблы надоели… Мы с народом сами хотим вкусно жрать, если ты реальный кабак организовать не можешь. Кому надо – пусть сам роет или этого упыря трясёт, а я своим делиться не намерен!

Его компания дружными выкриками подтвердила согласие. Нина, как оплёванная, брела к себе и глотала слёзы:

– За что он со мной так? Что я неправильно делаю?

* * *

Совет собрался вечером, ничего утешительного не сообщили, но вопрос по соли решили, как подсказала Нина – поручили вожатой Люде готовить её с запасом, и раздавать всем. Герман на заседание совета идти отказался. Его компания держалась обособленно, куда-то уходила, возвращалась, но участия в общественных делах не принимала. Члены совета видели демонстративное поведение «Аполлона», но ничего не говорили, ждали предложений от Нины, а та не могла определиться, как поступить. Чаще всего она корила себя за несдержанность:

– Его воспитывать надо, терпеливо, объяснять. А я? Раскритиковала, унизила пред всеми… Помолчать бы, а не нападать на него. А потом, отдельно от всех, наедине – объяснить, где он неправ… Дура!

Она точно знала, что «в человеке всё должно быть прекрасно», что «красота спасёт мир». С первой встречи с Германом Нина поняла – такой мужественный и совершенный человек обязательно и душой хорош и умён и проницателен. Он – принц, как тот, что разглядел Золушку среди разнаряженных красоток.

С тех пор она томилась неясным ожиданием, что её «принц» обратит внимание на умницу, которая возглавила растерянный люд, подобно Жанне д'Арк. Но тот не замечал, отчего сказка не складывалась. Но Нина знала, раз сказка её, то и отвечать за «сбычу мечт» – её нравилось такая смешная цитата из школьных сочинений – за осуществление мечты, естественно, должна она:

– Я сама виновата, что он меня не замечает. Дура, чего я из-за соли сорвала на нём зло, наговорила лишнего. Соль же теперь на всех готовим. А разоблачил того химика он! Надо бы Герману спасибо сказать, а не орать… Конечно же, он обиделся. Значит, я ему небезразлична! И если позвать, загладить грубость, то всё образуется, вернётся на свои места…

Повседневные заботы отвлекали девушку от раздумий, но потом день кончался и наступала ночь, время для самокопаний и упрёков. Из-за этого Нина засыпала поздно – она старательно искала повод и старательно подбирала слова для извинения. Антон, который пытался за ней ухаживать, деликатно и неуклюже, однажды заметил взгляд, брошенный в сторону Германа, и горько сказал:

– Как ты, такая умная, и не видишь, что он подонок? Совершенный эгоист!

– Не твоего ума дело! – отшила его Нина. – Он умный и благородный человек. Тонкий, а мы его не поняли, и обидели. Я, в смысле, обидела. Я и верну его в совет.

Антон замолчал, но ухаживать не прекратил. Только Нине его вздыхание казалось глупым и никчемным, да и все окружающие парни – мелкими и смешными. Теперь, когда мечты о принце оформились, и она, «принцесса», точно знала, кого видит отцом её детей – желание упасть в объятия Германа и позволить ему делать всё, что заблагорассудится росло не по дням, а по часам.

В одно прекрасное утро Нина решила взять инициативу в собственные руки – извиниться, помириться и объясниться. Едва рассвело, она ушла за излучину, выкупалась и вымыла голову, вместо мыла используя букет диких гвоздик.

Когда волосы немного подсохли, ей удалось расчесаться зелёными шишками репейника, словно в далёком детстве. Чувствуя себя свежей и ароматной, она направилась к костру Германа.

Угли давно прогорели и подёрнулись серым пеплом, но лёгкий кисловатый угар дотлевающей древесины струился по ветру. Хотя заря уже горела в полную силу, в лагере было тихо. Но «принц» не спал, из его укрытия доносились какие-то непонятные звуки:

– Герман… Ты здесь? Нам надо поговорить, – негромко произнесла Нина, деликатно стучась в уцелевшую стеновую панель, на которую косо опирались другие, образуя односкатную крышу.

Всклокоченная голова высунулась ей навстречу:

– Что?

– Нам надо поговорить. Я тут подумала над своими словами и поняла, почему ты ушёл из совета…

Герман решительно шагнул к Нине, схватил её за плечи:

– Что тебе надо, что? Какого дьявола ты за мной следишь? Отстань!

– Ты меня не так понял, – заторопилась она, пугаясь неожиданной реакции, – я опять не то ляпнула! Что же я за дура! Герман, миленький, людям нужен вождь, авторитетный, видный и уверенный…

Брюнет возвышался над ней, сжимал железными пальцами её худенькие плечи и шипел в лицо:

– Мне никто не нужен, запомни! И ты – тоже не нужна! Думаешь, я не понимаю, чего ты ко мне подкатываешься? Чтобы я тебя трахнул! Скажешь, нет? Хочешь, я прямо сейчас это сделаю?

Он заламывал, сводил её плечи назад, отчего Нина теряла равновесие, валилась на спину. Герман почти уронил девушку на вытоптанную траву, тяжело сел на её бедра, свистящим шёпотом повторяя:

– Если трахну, отстанешь?

Снизу его лицо выглядело совсем иначе. Обострённым зрением Нина рассмотрела волосы, которые росли в его ноздрях, назревший прыщик на шее под густеющей бородкой и синячок, характерный след от неосторожного поцелуя, как его называли общежитские девицы – засос.

В ней возникло отвращение, затем страх, панический страх, что вот этот типчик, которого она возвела на пьедестал мечтаний, этот бабник и потаскун – изнасилует её. У Нины всё поджалось внутри, заледенело, пропал голос, как было перед гадом Минькой, который заставил своих дружков держать её за руки, а сам залез рукой в её трусики и пальцем причинил невыносимую боль.

Жалкий писк вырвался из горла девушки, но Герман почему-то испугался, зажал ей рот и чуть не выдавил зубы. Сзади появился его приятель, удивился:

– Нашёл время играть… Пора идти, брось ты эту дуру!

Прежде чем убрать ладонь, «принц» прошептал Нине прямо в лицо:

– Удавлю, если пикнешь. Мы хотим уйти тихо, поняла?

Его несвежее дыхание и угроза стали последней каплей. Из глаз девушки хлынули слёзы, она всхлипнула. Герман встал и, не оглядываясь, зашагал в сторону береговых холмов, нагоняя свою компанию. А Нина сидела в пыли и оплакивала рухнувшую сказку.

* * *

После ухода Германа и компании всё стало отвратительным. Начались дожди, стало холодно. На отряд навалились неотложные дела, с которыми одна Нина не могла и не надеялась справиться. Куриный корм в двух хранилищах промок, покрылся плесенью. Пришлось вытаскивать его наружу, рассыпать тонким слоем, сушить под солнышком и снова прятать в склад, но уже надёжный, с многослойной крышей.