Текст книги "Красивый. Наглый. Бессердечный (СИ)"
Автор книги: Кира Туманова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
И да, я – тень отца. Стрёмная и убогая, по его мнению. Но какая уж есть.
– Да, я такой. – Резко поворачиваюсь к ней и раскидываю руки в стороны, мол, полюбуйся. – И что теперь?
Арина замолкает, даже съеживается. Становится совсем маленькой под этой долбанной больничной простыней в цветочек. Наверное, после вспышки, адреналин и злость в ней утихают, отобрав остаток сил.
– Я не могу из-за этого чувствовать вину? Да, я был полным кретином, когда придумал этот спектакль, когда повёлся на уговоры друзей. Я сам не знаю, зачем мы запихали тебя в машину. Наверное, хотели произвести впечатление, уговорить... Хрен знает! – Ерошу волосы. – Как затмение нашло, понимаешь?
– Не понимаю, – бросает на меня быстрый и тяжёлый взгляд, – это безответственно и глупо.
– Может я тупой?
– Был бы тупой, было бы проще. Но ты ведешь себя, как... – она кусает нижнюю губу от волнения, подыскивая нужные слова, – как ребёнок. Который привык получать всё.
Снова отворачиваюсь. Закрыв ладонью глаза, в недоумении покачиваю головой из стороны в сторону.
Это я привык получать всё? Если бы мог, рассмеялся бы ей в лицо! Даже жаль, что мне совсем не смешно.
Когда мне было шесть лет, я принёс с улицы щенка. Маленькую кривоногую дворняжку. Забитую, дрожащую и полудохлую. Отогрел щенка, накормил и сделал ему домик из коробок в подвале.
Как я хотел его любить! И как я радовался, что щенок любит меня. Прятал собачонку под домом, кормил и играл.
Неделю я был счастлив! Это были лучшие дни моего детства.
Его звали Бакс, он облизывал мне лицо и смешно фыркал в колени. Бакс меня любил, не за объедки, что я таскал ему с кухни. Он любил меня просто так.
А потом отец услышал собачий лай. И Бакса не стало.
Чтобы я перестал рыдать, отец сказал, что Бакс сбежал. Я знал, что песик не мог от меня убежать, он бы не стал... Но мне хотелось в это верить, отец же так сказал!
А потом я слышал, как горничная, всхлипывая от жалости, жаловалась подруге на хозяина, который вызвал ветеринара и приказал усыпить собаку.
Все вокруг живут только для себя. Друзья, семья, все, кого я знаю...
Отцу мешала собака, его бесил лай и не нравилось, что есть вещи, которые находятся вне его контроля.
Тогда было больно, очень!
Но я это пережил и понял, что любить можно только себя, потому что любую привязанность могут отнять. У меня менялись няни, преподаватели, горничные. Я не успевал привыкнуть ни к кому.
Единственная константа в моей жизни – отец.
– Да что ты знаешь обо мне? – угрожающе делаю шаг к кровати и с тайным удовольствием наблюдаю, как она ёжится от страха.
– Ты никого не любишь... – шепчет она, и её щеки покрывает нежно розовый румянец.
– И что? Это преступление? – Делаю ещё шаг.
– И не жалеешь...
– Нет статьи за отсутствие жалости в Уголовном кодексе. – Выпаливаю эту дичь и останавливаюсь. Самому становится стрёмно, зато отец бы сейчас мной гордился.
Она опускает глаза и на смену румянцу приходит мертвенная бледность. Будто я выпил из неё все силы.
И вот сейчас мне становится стыдно. Ну чего я с ней спорю? С маленькой и больной?
Ну что мне стоило пустить слезу, отвесить пару комплиментов и рассказать о том, как не сплю ночами, переживая за её жизнь и здоровье.
И почему я вспомнил этого бедного Бакса?
В груди что-то свербит. Что-то болючее и щемящее раскручивается по спирали, затмевая разум.
Сам не знаю, как это происходит, но бросаюсь к кровати и опускаюсь на колени. Она испуганно отодвигается.
– Не бойся, – шепчу, хватая её ладонь.
Рука хрупкая, белоснежная, кажется, что просвечивает, и вся в синяках от уколов. Надо же, какая тонкая кожа!
Крепко сжимаю её ладонь. Хочется поцеловать её синяки, но я не решаюсь. Не хочу пугать и это как-то... По-идиотски.
Просто прижимаюсь лбом. Сижу так ощущая прохладу её руки несколько секунд, а потом выдыхаю:
– Прости Арина, правда, прости...
В переносице отчего-то печёт. Чтобы она не заметила, что я расклеился, иду к выходу. Не оборачиваясь бросаю через плечо:
– Ещё увидимся.
И выхожу за дверь.
***
На следующий день я не иду в больницу. Не знаю, зачем я пообещал ей вернуться. Не хочу снова видеть этот обвиняющий взгляд.
Выхожу из дома и, дождавшись, когда отец свалит на работу, возвращаюсь.
Повалявшись часик на диване на диване, не выдерживаю. По телевизору какая-то муть, в youtube – одни тупые умники. Друзья в мессенджерах не отвечают. В десять утра все спят или заняты делом. Ну, мои, наверное, спят. Помаявшись от безделья какое-то время, вызываю такси и рву в Универ.
Заваливаюсь прямо посередине пары. Аудитория встречает меня сдержанным гулом.
Полина подкатывает глаза, типо обиделась, что я ей не отвечал на тупые сердечки и котиков. Пусть спасибо скажет, что в бан не отправил.
Под прожигающим взглядом Мымры Владимировны прохожу между рядов, бросаю свой рюкзак на свободную парту и сажусь.
Мымра не комментирует моё появление, наверное, видит по лицу, что я не смолчу и отвечу.
Пустое место Арины мозолит глаза. Таньки, её неизменной подружки тоже нет. Порыскав взглядом, обнаруживаю Таньку на задней парте, она затуманенным взором смотрит на Мымру, как задроченная отличница. Кажется, даже не понимает тему лекции и мой приход пропустила. А рядом с такими же пустыми глазами сидит Стас.
Ухмыляюсь. Кажется, наш сладкий пончик нашёл свое счастье.
А что будет со мной?
Не в голове, а где-то в груди звучит голос Ромашиной. Изнутри, остро вспарывая вены и заливая меня болью.
Не выдержав, вскакиваю и размашисто шагаю к выходу.
– Рейгис, это ни в какие ворота не лезет! – Мымра всё-таки решается раздражённо вякнуть. – Что за проходной двор на моей лекции?
Я останавливаюсь, перебрасываю лямку рюкзака на другое плечо. Смотрю на неё, пытаясь подобрать нужные слова. Хочется срезать её, сказать что-то такое, чтобы она угомонилась и больше никогда не позволяла себе срываться на тех, кто слабее неё.
Всё, что подбрасывает мне мозг нецензурно и слишком грубо. Девчонки на партах замерли в ожидании, вытянулись, как трава под дождиком. С наслаждением ждут скандала.
Махнув на Мымру рукой, разворачиваюсь и распахиваю дверь.
– Мне надо в деканат, – зачем-то сообщаю ей.
Глава 31.
В жизни нет безвыходных ситуаций, есть только непринятые решения
Кир
Из деканата я выхожу взмыленный, зато не такой взрюканный. Даже удовлетворённый и гордый собой.
В руках стопка бумаг, которые Арине нужно подписать. От неё требуется только заявление, и она уходит в академ или переводится на заочный.
А что будет со мной?
Вот сама и определится, но учиться она продолжит. Пока одну проблему, но помог решить.
Немного отпускает, даже настроение повышается.
Опишу в лицах наш диалог с универовскими бюрократами, чтобы понимала, что я это сделал сам. Без давления отца и его протекции.
Уже представляю, как положу перед ней бумаги, и увижу лёгкий персиковый румянец смущения.
Подхожу к кофе-автомату и, приложив карточку, жму на эспрессо. Умники в деканате выпили из меня все соки, нужно пустить по жилам немного кофе, а то свалюсь с ног.
Пока автомат гудит, цедя напиток, телефон в кармане вибрирует сообщением. Достаю, смотрю на экран и настроение тут же опускается на уровень плинтуса.
«Завтра журналисты будут у нас дома, ты даёшь интервью. Как с девчонкой? Можешь порадовать меня?»
Да пошёл ты! У «девчонки», вообще-то есть имя!
Но почему-то набираю:
«Да. Всё норм».
Автомат довольной отрыжкой сообщает, что кофе готов. Тяну за ним руку и снова вибрация.
Чёрт! Чуть не проливаю раскалённый эспрессо, пытаясь прочитать.
«Они к ней рано или поздно прорвутся, учти»
Зависаю пальцем над клавиатурой, но, кладу телефон обратно в карман. Обойдётся без ответа.
Кайфовое настроение скукоживается, отец даже на расстоянии умудряется меня доставать.
Отхожу к окну, и, отпивая из стаканчика, пытаюсь написать Арине. Надо ей сказать, что у меня есть хорошие новости.
Долго туплю над мессенджером, несколько раз набираю сообщение, но каждый раз, кажется, что пишу какую-то фигню. Или сухо, или непонятно.
Наконец, когда получается что-то более-менее приличное, вспоминаю, что отправлять-то некуда. Стукнув себя по лбу, позволяю ладони стечь до подбородка в жесте конченного идиота.
Потому что раздолбанный мобильник Ромашиной после вечеринки нашла горничная в нашем доме.
Даже не знаю, где этот телефон. В мусорном ведре, наверное.
Это она больше недели без связи? Вот я кретин-то... Вряд ли мать купила ей новый.
А я, идиот, дарил ей розы с медведями.
Пока я моргаю, пытаясь сообразить, что мне делать с новой проблемой. Телефон снова оживает, в этот раз – входящим вызовом.
Да блин, задолбал!
Не глядя на экран, раздражённо рявкаю.
– Я же сказал, всё нормально. Чего ещё?
– Кирюха, у тебя, может и нормально, а у меня – не очень. – Недовольный голос на том конце.
Узнаю Дэна. Подкатив глаза к потоку чуть не издаю протяжный стон, его ещё не хватало.
Перехватываю телефон другой рукой и делаю хороший глоточек кофе. Хотя в данной ситуации я бы предпочёл виски.
– Привет, чо-каво... Как поживаешь. – Стараюсь говорить непринуждённо.
– Сегодня выписали, ты даже не пришёл проведать. – Хорошо, что цифровой сигнал не передаёт влагу, а то через динамик меня окатило бы слезами. Столько обиды в голосе Дэна я ещё не слышал.
– Чего к тебе приходить, у тебя родители-сёстры палату оккупировали, кудахтали там над тобой. С ними там тереться? По головке тебя гладить?
– Ну и гад же ты, Рейгис. – Недовольное сопение. – Так-то из-за тебя я без тачки.
– Не переживай, ты теперь страдалец. Лапка заживёт, тебе папа новую купит.
– Хер там, – продолжительный стон, будто его пытают на дыбе. – У бати теперь проблемы. Он больше не уважаемый член общества, а отец зарвавшегося мажора.
– Не переживай, у тебя отец в загсобрании, вот пусть и принимает законы, чтоб оградить себя от народного гнева.
– Очень смешно. Куча штрафов за превышение скорости всплыли, анонимные жалобщики и хейтеры активизировались. Соцсеты закрыл все, задолбали в комментариях орать. Это всё из-за тебя!
Раздражённо выплёвывает в меня эту тираду. Видимо понял, что разжалобить не получается, решил давить на совесть.
– Ну... – отпиваю кофе, – сочувствую. Я что ли на твоей тачке гонял?
– Ты, блин, охренел в конец? – Взрывается Дэн. – Из-за тебя и твоей биксы мы все в полном дерьме! Я сотряс чуть не заработал. Если бы инвалидом остался?
Перед глазами всплывают светлые волосы, измазанные кровью, тонкие руки, обмотанные трубками.
– От меня ты что хочешь? – Ставлю недопитый стаканчик на подоконник, кофе больше не лезет в горло.
– Сделай что-нибудь? Пусть эта девка всем скажет, что сама виновата. Так-то мои родители ей цветы покупали. На операцию тоже подкинули.
Внутри снова раскручивается маленький вихрь недовольства, угрожающий перерасти в торнадо гнева. Чего они все пристали ко мне? И это мерзкое «девка» режет уши.
– Я не понял, Арине публично вынести благодарность твоим предкам за благородный жест и извиниться перед тобой за то, что ты остался без тачки?
– Мне плевать, пусть скажет журналистам, что вышло недоразумение. Если скажет, что сама виновата, вообще, всё будет прямо зашибись! Чо такого-то... Поехала кататься с парнями, ну отвлекла меня от дороги.
В груди уже жжёт нестерпимо, будто между рёбрами горячие угли.
– Ты думай, что говоришь. Она не отмоется потом. Это кем надо быть, чтобы сесть в машину с тремя малознакомыми парнями, ещё и отвлекать их по дороге.
– Тебя чего её репутация заботит? Ты о своей думай. Отмоется она, не переживай. Денежными купюрами отстирается. Таким больше ничего и не надо...
– Каким таким?
– Убогим, будто сам не знаешь.
– Да пошёл ты! – выкрикиваю с яростью и бросаю трубку.
Чтобы этот кретин не решил мне перезвонить, быстренько блокирую Дэна.
Сам не знаю, чего так взбесился. Убогим, скажет же тоже... Сам-то, прямо, благородных кровей! Пальчик сломал, чуть с ума не сошёл – навещать его надо, жалеть и поддерживать.
Опираюсь на подоконник и смотрю в окно. Из сизых туч сыплет мокрый снег, внизу пешеходы – все сплошь в черном, оскальзываясь, идут по тротуару. На душе темно и паршиво, также, как и на улице.
Да что это такое происходит? Они все рассуждают так, будто Арина прокажённая, и единственный способ общения с ней – это деньги.
Глава 32.
Какой толк в книге, – подумала Алиса, – если в ней нет ни картинок, ни разговоров? Л. Кэррол
Кир
После разговора с Дэном, хочется помыться. На душе мерзко, будто там потоптались грязными ботинками.
Психанув, еду домой и пол часа зависаю в душе. Пакостно так, что тает мой позитивный настрой. Документов из универа мне уже кажется недостаточно. Что это, мелочь какая-то.
Как Арина учиться-то будет? У неё даже связи нет.
Помявшись, решаюсь набрать отца.
– Пап, привет. Арине нужно купить телефон, она из больницы даже расписание не сможет узнать...
– Сколько? – Обрывает меня. По голосу слышу, что занят и раздражён.
– Тысяч пятьдесят хватит.
– Телефоны нынче так дороги? Я и так потратился на эту девку.
– Во-первый, она не девка. Во-вторых, я не могу ей позвонить. В-третьих, не хочу покупать барахло...
– Посмотри подержанный. У меня дела. Десятку дам, не больше.
В трубке короткие гудки. Вот и всё!
Кровь бросается в лицо. И, видимо, чтобы добить меня окончательно, через минуту на мою карту приходит перевод на десять тысяч. Психуя, отправляю деньги обратно. Вот же гад! Он в ресторане оставляет больше, чем я прошу.
Ну всё, отец сам напросился!
В гостиной слышно гудение пылесоса, и я тихо, чтобы не услышала горничная, поднимаюсь на второй этаж, в кабинет отца.
Тихо прикрываю за собой дверь. Во рту пересыхает от волнения.
Это место у персонала вызывает такой ужас, что отец давно перестал её запирать.
Меня сюда, обычно, вызывают, чтобы отчитать. И, если бы не необходимость, я бы сюда в жизни добровольно не заявился.
Сердце от страха колотится так громко, что заглушает еле слышный отсюда монотонный гул пылесоса.
Подхожу к окну, на всякий случай выглядываю из-за занавески. Нет, машины отца во дворе нет. Только этот факт меня мало успокаивает.
Стараясь не думать о последствиях своего поступка, подхожу к книжной полке и шарю глазами по ней. Достаю коробку, замаскированную под томик Эммануила Канта и вытаскиваю стопку купюр.
Я несколько раз видел, как отец брал оттуда наличные. Для него это так – на мелкие хозяйственные нужды. Он даже не заметит, что я взял немного.
Дрожащими руками отсчитываю пятьдесят тысяч. Еще пятнадцать у меня есть.
Тяжело вздыхаю, глядя на купюры и кляну себя за то, что отправил перевод обратно. Та десятка бы мне очень пригодилась! Но не просить же её обратно?
Можно, конечно, самовольно обвинить отца в том, что он перекрыл мне финансовый кислород, поэтому сам виноват. Были бы у меня карманные деньги...
Никогда в жизни не брал чужого. И сейчас мне противно, потому что я пытаюсь обворовать свою же семью.
И пусть отец даже не заметит пропажи, это как-то... Гадко.
Меня передёргивает от отвращения к самому себе. Что я, совсем конченый что ли?
Кладу деньги обратно и ставлю Канта на место.
Так же на цыпочках выхожу из кабинета. Крадучись, чтобы горничная меня не заметила, иду по коридору в свою комнату.
Распахиваю шкаф с одеждой и придирчиво осматриваю его содержимое.
Какое-то время туплю, глядя на разноцветные шмотки.
Затем сажусь на кровать и, порывшись в телефонной книге, начинаю обзванивать старых приятелей.
– Слушай, Серый, тебе вроде нравился мой пуховик? Ага, Монклер настоящий. В ЦУМе покупал. Хочешь продам? А... Свихнулся, он сто двадцать стоил, я его два раза надел. Блин! Ну и жмотяра ты. Ладно, давай пятнашку.
– Привет, Бес. Нужны кроссы Лакост? У нас один размер. Белые. Да, с крокодилом, конечно. Оригинал. Пятёра? Эх... Ладно. Сейчас только переведи.
– Салют, Рэм...
Через час я уже заказываю Арине телефон. Не яблочный последней модели, на такое моего гардероба не хватит, но вполне приличный.
Сразу еду выкупать его из магазина.
Прикинув свои скудные финансы, отказываюсь от такси и тащусь на автобусную остановку. Еду в салон сотовой связи, зажатый между рюкзаком какого-то студеоуза и мужиком, воняющим жареной рыбой и перегаром.
Похрен! Трясусь в долбанном троллейбусе, подвешенный за поручень, и улыбаюсь.
Как только представлю, как она обрадуется...
«Ну что, опять папочка помог?»
«Фигушки, я сам это сделал!»
***
– Привет, можно? – С пакетом в руках, где лежит телефон и бумаги из универа, вваливаюсь в палату.
Сияю, как начищенный пятак. Всё-таки я молодец, а не презренный папенькин сынок
Пусть потом хоть кто-то упрекнёт меня в том, что я чёрствый и бездушный сухарь. На интервью с отцом даже врать не придётся.
Арина сидит на кровати с книжкой в руках. Волосы аккуратными локонами лежат на плечах и выглядит она лучше. На щеках румянец, губы соблазнительно розовеют. Почему-то мелькает мысль о том, что она могла готовится к моему приходу.
Услышав, что я вхожу, Арина, захлопнув, прячет книжку под подушку.
– Привет...
Улыбается так, будто и не было предыдущего разговора. Хотя, ей же здесь скучно, может, и мне рада.
– Привет, что читаешь? – Вхожу, пряча подарочный пакет за спиной.
– Да так, неважно. Девчачье...
– Покажи.
Арина смущённо достаёт книгу:
– Тебе не интересно будет.
С деланым восхищением смотрю на потрёпанный экземпляр, который читала ещё, наверное, её мама.
– М... – С пониманием дела мычу. – «Грозовой перевал». Классика.
– Ага. Не читал?
– Нет. Кстати, я тут тебе принёс...
Уже хочу протянуть ей пакет, как она вдруг спрашивает:
– А тебе какие книги нравятся?
Подвисаю хлеще, чем у шкафа со своим шмотьем.
Пытаюсь вспомнить, какие книги из списка обязательной литературы для шестого класса я осилил.
– Эм... У меня сложные предпочтения. Последнее, что я держал в руках, это Эммануил Кант.
– Не читала, – раздосадовано вздыхает. – И как, рекомендуешь?
– Ну... – Надуваю щёки и отвожу глаза, подбирая слова. – Содержание интересное, но не моё, не моё.
– Ясно.
Мы оба молчим. Вот сейчас, после такой возвышенного ноты вручать ей прозаический телефон как-то глупо.
Наконец, я решаюсь.
Только открываю рот, как Арина вдруг произносит.
– Прости.
Она говорит это тихо, еле слышно. Но я вздрагиваю всем телом. Поворачиваюсь к ней в лёгком шоке. Я не догоняю, это она извиняется, что Канта не читала?
– Чего? – В недоумении потираю бровь. Может, мне послышалось?
– Я была резка. – Она смотрит с грустной улыбкой. – Людям нельзя говорить грубости, даже, если они это заслужили. Правда, Кир, прости. Я очень переживаю, что тебя обидела.
Сижу и медленно офигеваю. Да она та ещё манипуляторша, хотя может и сама этого не замечать. Смотрю на неё молча, с нескрываемым интересом, пока она не начинает краснеть от смущения.
Наверное, она нашла лучший способ вызвать вину. Начала бы обвинять и стыдить, я бы замкнулся и психанул. Но, когда ко мне обращаются вот так, будто с другого конца разговора заходят, даже не знаю, что делать.
Арина в смущении закусывает нижнюю губу. А я только и могу выдохнуть:
– Да не за что извиняться, ты была права.
Глава 33.
Чем дольше ждёшь любви, тем слаще её встреча
Кир уходит, а я сижу какое-то время, закрыв лицо ладонями от стыда.
Слёз больше нет, сил тоже. Но внутри больно и так тянет, словно меня исполосовали бритвой. Такое чувство, что я подхватила какую-то эмоциональную заразу. Ещё тогда, на вечеринке.
Заразилась от Рейгиса через поцелуй. Заразу злую и жестокую, которой они все болеют... И Полина, и толстый Тоха, и девчонка в берцах. Все!
Я не была равнодушной и мстительной. А теперь стала!
Он же извиниться хотел! Именно этого я от него и ждала. Столько раз прокручивала в голове возможные диалоги, а когда всё случилось, я набросилась, как мегера!
Будто его извинения мне нужны были, чтобы пнуть побольнее. Что мешало мне пойти ему навстречу? Может быть тогда...
И что ты обо мне знаешь?
И правда. Я не знаю ни-че-го!
Отнимаю ладони от лица и поднимаю глаза к потолку.
И, самое главное, я не знаю правды. Где настоящий Рейгис, а где нет? Но в тот момент, когда он взял меня за руку, я чувствовала – он не лжёт!
Вдруг он, и правда, мучается и переживает? Или эти чувства ему недоступны?
Вспоминаю его надменный взгляд после поцелуя. Ведь тогда я тоже считала, что он искренен, а чем всё обернулось...
Ещё увидимся!
Я хочу, чтобы он пришёл, и боюсь этого. После всех обвинений, что я выплюнула ему в лицо, ещё не известно, с чем он заявится. И что тогда? Новый виток игры, где он меня мучает, а потом хватает за руку, умоляя простить?
Где правда?
Ночью я почти не сплю. Иногда проваливаюсь в лёгкое дремотное состояние, где меня снова пытают мягкие губы, высокомерные слова про трусики, оглушающий смех и ослепляющий свет фар.
Мне больно до тошноты! И не только от того, что перестают действовать обезболивающие и я не могу найти удобное положение, чтобы не ныло тело.
В груди раскручивается вихрь раздражения, закручивает все органы в узел. Хочется встать и пройтись по палате, открыть окно и вдохнуть свежий воздух, чтобы остудить голову.
Но я не могу!
Я злюсь на Кира, на себя, на ситуацию. Нужно как-то жить дальше, но я не способна это сделать, пока не расквитаюсь с прошлым. Не разберусь окончательно, кто он такой. Почему-то мне это очень важно!
Наверное, нужно позвать кого-то из персонала, но я стесняюсь. В больнице так тихо, что кричать и беспокоить медсестёр мне кажется глупо. Я же не умираю, и они не психологи...
Утром я с нетерпением наблюдаю, как та же молодая медсестричка сосредоточенно набирает в шприц лекарство из ампулы. Я жду этого укола, как манны небесной. Кажется, стоит немного унять физическую боль, и на душе станет легче.
– Ну вот и всё, – доброжелательно бормочет она, протирая место укола, – скоро подействует. – Смотрит на меня пристальным долгим взглядом и вдруг добавляет. – Сегодня бледненькая, спала плохо. Не переживай, придёт скоро твой.
И от этого «твой» я вдруг успокаиваюсь, а по груди разливается тепло, и становится легче. Лучше, чем от укола с обезболивающим.
Оправляю подол здоровой рукой и откидываюсь на подушку. Надо же, Рейгис – «мой», даже звучит забавно.
С улыбкой смотрю на неё. На груди бейджик с именем Виктория, только сейчас замечаю.
Надо же, даже в этом сейчас я вижу какой-то тайный смысл. Наверное, если бы её звали Ада, я бы скисла. Но Виктория – это воодушевляет.
– Когда улыбаешься, такая миленькая. – Добавляет медсестра. – Без очков, вообще, просто куколка. Почему ты их носишь?
– Не могу, – пожимаю плечами. – Я без них почти не вижу ничего.
– Линзы, – она оттягивает нижнее веко, демонстрируя достижения офтальмологии. – Видишь, всё не страшно. Можно даже цвет глаз менять.
– Потом, когда выпишусь, – хочу отмахнуться от неё.
– Да брось. – Фыркает. – Ты в больнице лежишь. Когда ещё такая возможность будет? Скажи на обходе, что после аварии зрение падает, тебя офтальмолог посмотрит.
– Наверное, можно, – тяну неуверенно. И зачем-то добавляю смущенно. – А у вас есть зеркальце? Может быть расческа.
Это не я говорю, это кто-то другой моим голосом. Произношу, и самой становится стыдно за себя. С чего бы медсестре делиться расчёской, это негигиенично и вообще, как-то...
– Простите... – краснею, – мне бы как-нибудь передать маме, чтобы она принесла косметичку.
Но медсестра неожиданно похлопывает меня по руке.
– Ну вот, другое дело. Я раньше в неврологии работала, знаешь, какие к нам женщины после инсультов поступали. А, как лучше становится, первым делом хотят на себя посмотреть и прихорошиться. Нормально всё, не смущайся. Найдём, встретишь своего при параде!
Укол действует или позитивная медсестра поднимает настроение, но почему-то и правда, становится легче.
Вика, вываливает передо мной целое богатство – и тушь, и тени, и какие-то тюбики. Мне даже боязно к этому прикасаться.
Краситься я не умею. Поэтому заимствую только румяна и слегка наношу их на скулы. Уже устала слушать о том, какая я бледная.
– Ну вот, настоящая красавица, твой просто обалдеет. – Щебечет медсестра, и от этого «твой» я розовею так, что румяна становятся не нужны.
Я мучаю Елизавету Дмитриевну жалобами на мутное зрение, долго щурюсь и прикрыв один глаз сообщаю, что почти не вижу. Мне неловко перед лечащим доктором, она, и правда, за меня переживает и видит в этом последствия черепно-мозговой травмы.
Но, зато, уже через час меня осматривает офтальмолог.
Усатый врач долго ворчит, и убеждает, что причина моих проблем с глазами в никуда не годных очках, которые мне «будто в переходе подбирали».
Я смущённо молчу, потому что для доктора это кажется полной дичью, но мои очки именно там и куплены. Что делать, хорошая оправа и индивидуальные линзы стоят целое состояние. Доктор уходит, оставив мне рецепт на очки. А я обещаю себе, что первым делом, как только появятся деньги, разживусь и хорошей оправой, и контактными линзами. Врач меня знатно напугал.
Весь день, я как на иголках. Боюсь, что Кир придёт во время врачебного обхода или застанет меня выслушивающей лекции от офтальмолога. Даже больничную гречку я съедаю с такой скоростью, что она исчезает во мне, как в топке. Не хочу при нём жевать!
И всё время веду в голове с Киром воображаемые диалоги. И, конечно, мои ответы остроумны и непринуждённы.
К вечеру внутри растёт беспокойство, я не замечаю, что принесли ужин. Просто сижу и жду. И, если честно, уже не верю, что он придёт. И на душе становится так тоскливо... И мне уже стыдно за свои приготовления.
К восьми часам, я уже чётко осознаю – Кир не придёт. Всё-таки я его обидела. Он же гордый!
Чтобы отвлечься, пытаюсь читать. Стараюсь проникнуться страданиями влюблённого Хитклифа, но он меня сейчас только раздражает. Ни крошки не осталось от прежнего восхищения.
И в тот момент, когда глаза уже невозможно печёт от подступающих слёз, открывается дверь. И входит Кир – взъерошенный и возбуждённый.
Едва мазнув по мне взглядом, сразу проходит и садится рядом. Вижу, что у него что-то произошло, но я так рада, что даже не спрашиваю. Скорее убираю книжку.
От чёрного разочарования до радостного возбуждения – один шаг.
И сама не знаю, как произношу:
– Прости.
Глава 34.
Путь молодости усыпан ошибками. Но какими милыми...
– Я была резка, – добавляю торопливо. – Людям нельзя говорить грубости, даже, если они это заслужили. Правда, Кир, прости. Я очень переживаю, что тебя обидела.
Ну вот и всё, я это сказала. Становится легче. Будто крошится корочка льда, сковывавшая сердце. И оно, разогнавшись, гонит бурлящую кровь по жилам.
Почему-то мне важно, чтобы Кир на меня не сердился. Не считал мстительной дурой.
Кир молчит, но глаза горят лихорадочным огнём. Парализуют и сжигают. Сглатываю и невольно подтягиваю простынь повыше. Сегодня я не в дурацкой ночнушке в цветочек, а во вполне приличной футболке. Но всё-таки...
Не очень приятно, когда на тебя смотрят вот так! Что у него в голове – не поймёшь.
– Да не за что извиняться, – вдруг отвечает он, – ты была права.
И я вдруг расплываюсь в улыбке, как идиотка. Это неожиданно, но очень приятно.
Только Кир, задумавшись, смотрит на меня не мигая. Но мыслями, словно, не здесь, а где-то далеко. Немного покачивается с носка на пятку.
Минутное облегчение исчезает, сменяется неудобством и неловкостью. Мне кажется, я начинаю понимать, в чем дело. Он прибежал радостный и возбуждённый. А я сначала устраиваю ему пытку книгами, а потом лежу с таким лицом, будто нет большего счастья, чем считать себя правой во всём.
– Что там у тебя? – Решаюсь прервать наше напряжённое молчание.
От моего вопроса Кир будто сбрасывает оцепенение.
Улыбнувшись, достаёт из пакета бумаги и ручку. Торжественно на ладонях подносит их мне.
– Прошу, мадам. Нужна ваша подпись.
– Я мадмуазель, – смеюсь, – что это? Кредит хочешь на меня взять?
В притворном гневе хмурит брови, а у меня в груди от его шутливой мимики сладко тянет в груди. Несправедливо, что он такой симпатичный! Ну хоть бы один изъян у него найти.
– Кредит было бы проще! Я всего лишь сражался со старыми злобными демонами из деканата.
Перебираю бумаги.
– М... Заявление на академический отпуск? Спасибо, Кир, но...
– Что? – красиво очерченные брови ползут вверх.
– Я не буду терять год учёбы. Я буду сдавать эту сессию.
– В смысле... Но как?
– Подготовлюсь и приеду. Не вечно же я здесь буду лежать. У меня еще два месяца, пока больничный.
– То есть, это всё зря?
– Нет, что ты... Я тебе очень благодарна. Но я справлюсь, спасибо.
По лицу Кира пробегает тень. Он мне сейчас напоминает щенка спаниеля, который в радостном возбуждении обгрызал хозяйский диван и получил за это не восхищение хорошо сделанной работой, а тапком по попе. И мне становится неуютно. Сама не понимаю, чем я его обидела?
– Зря, я понял. Ладно, проехали.
– Нет, Кир, правда. Ты же не знал, что я сама всё решила. И с врачом мы обговорили. Она уверена, что я справлюсь. У меня будет своя карета или, может быть костыли.
Ободряюще улыбаюсь уголком рта, но Кир больше не искрится радостью.
– Еще вот, я тут тебе принёс. – Сухо протягивает мне подарок. Я уже издалека вижу изображение телефона на коробке, и мне становится дико неловко. – Теперь не знаю, может для тебя и это лишнее.
– Ого! – Мои руки немного дрожат, когда я открываю крышку. – Кир, не стоило. Это же дорого!
– Нормально. Могу себе позволить. – Я вскидываю на него глаза, и он хмыкнув, добавляет, чтобы сбавить градус самоуверенности. – Это компенсация вместо того, что ты у меня потеряла. Я не смог его найти.
Мне никто никогда не дарил таких дорогих подарков. Старенький мобильник, с которым я пришла на вечеринку, принадлежал маме, и достался мне по наследству, когда она купила себе новый.
– Спасибо. – Прижимаю к груди коробку. – Мне правда, очень приятно. Можно было и попроще что-то.
– Ромашина, что ты за человек? – Кир недобро сверкает глазами. – Ты не можешь быть просто благодарной за то, что тебе дают? Зачем ты вот это делаешь?
– Что делаю?
– Прибедняешься. Другая бы на твоём месте фыркнула, что не айфон последней модели. А ты, как бедная родственница. Так же нельзя жить. Проси, требуй!
– Зачем я буду требовать айфон? – искренне недоумеваю. Нога под гипсом адски чешется, и это раздражает, также, как и нравоучительный тон Рейгиса. Чего он хочет от меня?
– Когда тебе парень телефон дарит, не надо делать вид, что ты недостойна этого подарка. Достойна!
– Но...
– Ты же принижаешь себя. И меня ставишь в неудобное положение.
– Слушай, я не сильна в этикете богатых деток, поэтому извини, если тебя что-то поставило в неудобное положение.
Зуд под гипсом становится нестерпимым, и я закусываю губу, чтобы не застонать.
Кир с удивлением смотрит на моё перекошенное лицо.
