Текст книги "Красивый. Наглый. Бессердечный (СИ)"
Автор книги: Кира Туманова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
– Водички...
Мама подносит мне стакан, поддерживает мой подбородок, собирая капли. И я пью, косясь на подарки.
– Это что? – показываю взглядом на стол, пока мама вытирает мне губы. Шевелить руками я могу с трудом, они обмотаны какими-то трубками.
– Это Рейгисы, и тот парень, что рядом сидел. Чтобы ты не сердилась. – Злобно цедит мама. – Думают, что медведями нас купить можно. Я выкину, если они тебя волнуют. Или в детское отделение отнесу, в роддом.
Равнодушно прикрываю глаза. Меня сейчас вообще не волнуют розы и медведи. Я хочу, чтобы у меня ничего не болело и тишины. Ненависти сейчас нет места в моём настрадавшемся организме.
В дверь просовывается лохматая голова медсестрички.
– Очнулась! Почему не зовёте никого? – Повернувшись кричит куда-то за спину. – Елизавету Дмитриевну позовите срочно! Ромашина пришла в себя.
Глава 26.
Первая любовь – это когда говоришь «Все как в сериале!»
Я себя чувствую, как ключевая декорация на сцене – слепит яркий свет, меня переворачивают, щупают, осматривают, что-то подключают.
Воздух вокруг меня наполняется короткими обрывистыми фразами, мельтешат перчатки, одноразовые маски, меня разглядывают чьи-то внимательные глаза. Послушно открываю и закрываю глаза, открываю рот и шевелю пальцами.
Никогда в жизни ко мне не было такого повышенного внимания. Оно мне неприятно и раздражает. Я просто хочу, чтобы они от меня все отстали.
Наконец, все уходят. Пожилая женщина устало снимает маску и присаживается на стул рядом со мной.
– Арина, я Елизавета Дмитриевна, твой лечащий врач. Ты меня слышишь?
Прикрываю глаза в знак ответа.
– Всё будет хорошо. Ты обязательно скоро встанешь на ноги. Мы для этого всё сделали, теперь всё зависит от тебя.
От меня уже ничего не зависит. Я просто хочу обратно в своё забытье. Жить так тяжело и хлопотно, я и забыла об этом.
– Были сложные переломы голени, повреждения таза, множественные ушибы. Тебе прижало ноги впереди стоящим креслом. Пока ходить ты не сможешь. Но это всё поправимо. Слава богу, самое тяжёлое позади. Тебе будет больно, но ты постарайся справиться с этим.
Вдавливаю голову в подушку. Это движение почему-то отзывается болью в крестце, и я морщусь.
– Если нужно будет болеутоляющее, ты скажи. Но постарайся обходиться без него. Ты поняла меня?
Снова прикрываю глаза.
– Когда сможешь общаться, дай знать, я разрешу посещения. К тебе пытаются проникнуть целые делегации.
Отворачиваюсь к стене, и Елизавета Дмитриевна меня понимает. Встаёт и направляется к двери.
– Хорошо, отдыхай. Я попрошу, чтобы тебя не беспокоили. Маме твоей тоже нужно отдохнуть. Твоему парню тоже скажу, чтобы шёл домой...
Дверь за ней захлопывается, и я с облегчением проваливаюсь в сон. Сил на то, чтобы снять очки у меня нет. Уже уплывающим сознанием пытаюсь понять, про какого парня она говорила, но не могу сконцентрироваться на этой мысли.
– Ромашина, эй... – Чей-то голос доносится, как через подушку.
Уже светло, и кто-то довольно грубо трясёт меня за плечо.
Пытаюсь открыть глаза, ресницы цепляются за стёкла. Очки съехали и давят, но даже так я вижу, что надо мной склонился... Рейгис! Блин, даже во сне нет от него покоя.
Привычным жестом стараюсь снять очки, почему-то это простое движение даётся мне с трудом. Не с первого раза, но засовываю очки между подушкой и стеной.
Пытаюсь повернуть голову на бок, пусть мне приснится что-нибудь другое.
– Ромашина, с тобой всё хорошо? Эй... – лёгкое похлопывание по щеке.
Широко распахиваю глаза в испуге.
Мать его, Кир Рейгис!
Ноющая боль сразу напоминает о произошедшем, и я окончательно просыпаюсь. От ужаса покрываюсь гусиной кожей, словно меня ощипали для бульона.
Блин! Что он делает рядом с моей кроватью? Касаюсь ладонью мокрого подбородка, кажется у меня ещё и слюни текли.
Мне хочется сказать ему что-то хлёсткое и грубое, но не могу подобрать слов. Мысли разбегаются, как тараканы от тапка.
– Уйди отсюда! – Шиплю ему.
– Я не уйду, – хватает меня за руку.
Вырываю ладошку, она же в слюнях. Я умру от смущения, если он это почувствует. Хотя, он же видел, как я вытираю рот. Чёрт!
Пытаюсь от него отмахнуться, но сил совсем нет. Мне удаётся только немного шлёпнуть его по колену.
Наверное, это выглядит игриво. И от этого я окончательно теряюсь.
– Арина, я не хотел! – Без очков, вместе черт лица, я вижу плоский блин с тёмными пятнами глаз и рта. Но в его голосе нет прежней надменности. Хотя тяжело быть самодовольным ублюдком, когда перед тобой распласталась полуживая, слюнявая и слепая развалина.
– Пошёл вон! – сиплю тихо, но со злостью. – Не сейчас...
– Понимаю, ты не хочешь меня видеть. Я не хотел, чтобы так вышло. Чтобы вышло именно так. Это было не моё творчество...
– Умоляю, уйди!
Мне кажется, что после такой душещипательной просьбы даже толпа плюшевых медведей, выставленных на подоконнике, готова свалить в закат, но Рейгис упорно игнорирует мои просьбы.
Просто молчит, и я слышу, как тяжело и натужно он дышит.
Пытаюсь привстать, чтобы дотянуться до очков. Просить их подать – слишком унизительно. Но только беспомощно скребу руками по больничной простыне.
– Давай помогу.
Его лицо склоняется надо мной, он так близко, что я вижу его глаза. И свое отражение в его зрачках. Как тогда, при поцелуе, с которого всё началось.
Не успеваю ничего сообразить, как под спину мне ныряет горячая рука. Слишком интимный жест, слишком чувственный и волнующий.
Сердце, как бешеное, пускается вскачь. Кровь приливает к щекам. С ума схожу от неудобства, от того, что я беспомощна и уязвима.
Кир так близко, а я заспанная, от меня пахнет больницей. Отворачиваю голову на бок, чтобы больше не встречаться с ним взглядом. Даже сказать ничего не могу, только стискиваю простынь так, что она натягивается с двух сторон от меня.
Слегка приподняв меня, Кир поправляет подушку, подкладывает её повыше. Прямо заботливая бабушка.
Слабо ойкаю от боли, горячая рука, застывает подо мной. Закусываю губу и терплю молча. Наконец, ладошка Кира, как змея, выскальзывает из-под меня с зажатыми в ней очками.
Почти не дыша, надевает их на меня. Аккуратно, как корону.
– Вот, так лучше, правда?
Теперь вижу его смущённую улыбку и красные пятна румянца на щеках. Ему также неловко, как и мне. Может быть, в разы хуже.
Да и выглядит он неважно. Под глазами глубокие тени, волосы торчат в разные стороны, на груди еле сходится синяя рабочая роба.
– Мне жаль, правда. Если я могу что-то сделать для тебя...
– Что здесь происходит? – Мы оба вздрагиваем от звуков чужого голоса, Кир резко оборачивается и вскакивает, одёргивая свой странный наряд.
В палату входит мой доктор. Недовольно жуёт губами, оглядывая Кира.
– Я же сказала вам, молодой человек, что посещения запрещены! Она слишком слаба.
– Уже ухожу. – Кир, как ни в чем не бывало, шагает к выходу. Взявшись за ручку двери, бросает через плечо. – Арина, ещё поговорим.
– Какой настойчивый у тебя парень, – недовольно покачивает головой Елизавета Дмитриевна, дождавшись, когда хлопнет дверь. – Я его не пускаю, а он через служебный ход прорвался. Жаль, конечно, что так вышло. Но приятно, что не бросает. С таким не пропадёшь.
Она высказывает это строго и недовольно, а у меня ощущение, что в мою капельницу подмешали мёд пополам с хинином. Горько и, одновременно, тепло и приятно.
– Только он мне не парень, – бурчу. – Он хочет, чтобы я отпустила ему грехи.
Ручка медленно поворачивается, щёлкает язычок замка. В дверной проём снова просовывается всклокоченная голова Кира.
– Я вернусь, – он игриво мне подмигивает и, наконец, уходит.
Елизавета Дмитриевна, тяжело вдохнув, только разводит руками.
Глава 27.
Это был не столько человек долга, сколько человек задолженности
Кир
Горничная, прогнувшись, ставит поднос на журнальный столик. Изящно льёт кофе в белоснежную чашечку.
Сегодня она зря старается, привлекая внимание отца изысканным прогибом в пояснице, ему сегодня не до неё. Хотя обычно он не против эстетично усладить взор во время дневного отдыха.
Отец стоит, застыв перед телевизором, но я вижу, как слегка подрагивает пульт, крепко зажатый в ладони. Верный признак того, что последняя нервная клетка в его организме балансирует на обрыве и вот-вот сорвётся вниз.
В этот раз меня обсасывает смачно-циничным тоном какой-то придурок предпенсионного возраста в солнечных очках и кепке, косящий под модную молодёжь.
– В очередном скандале оказался замешан Кирилл Рейгис. Знакомое имя, правда? – противная рожа ведущего довольно кривится, он игриво приподнимает очки, продемонстрировав зрителям мешки под глазами. – Сын нашего городского прокурора не устаёт радовать своего отца и давать очередные поводы для сплетен. В аварии с его участием пострадала юная девушка. По иронии судьбы, остальные участники веселых покатушек отделались царапинами и испугом. Говорят, что яблоко от яблони недалеко падает, что тогда мы можем сказать о...
– Что ты скажешь на это? – отец щелкает пультом от телевизора, экран гаснет.
– Не понимаю, – бурчу. – Почему на музыкальном канале новости про ДТП?
– Потому что ты, мать твою, конченый идиот! – Я успеваю вовремя пригнуться, уловив угрозу в его словах. Пульт пролетает над моей головой и врезается в стену. Хрустит треснувший пластик. – По тебе не прошёлся только ленивый. Ты интернет открой, комментарии почитай, осёл! – Отец орёт так, что посуда на столике жалобно звякает.
Горничная испуганно оправив фартук, цокает к выходу, перебирая длинными ножками, как испуганная лань.
Молчу, опустив глаза. Я уже не посмеиваюсь. У меня нет на это сил.
– Па, я же говорил. Это обычное ДТП. Все были трезвые. Машина – в собственности, права у Дэна есть.
– То есть, я тебя благодарить должен? За то, что вы угробили девчонку в трезвом состоянии, а не в пьяном?
– Пап, ты сам сказал, исправлять. Я пытался, как мог.
Отец поворачивает ко мне лицо, застывшее, как гипсовая маска.
– Я сам значит сказал? – Нижняя губа отца опасно подрагивает. – Я сказал тебе угрохать девку?
– Это случайность... – шепчу еле слышно.
– Ты меня погубил, понимаешь? – Подлетев ко мне, хватает меня за грудки и ощутимо встряхивает. – Ещё прошлый скандал не забыли, ты уже в новый влез. Я тебя сам закрою, сам посажу, понял? – Трясёт меня, как грушу, брызгая слюнями в лицо. – На тебя столько статей можно повесить, что ты сокамерникам устанешь их перечислять. Ты цифр столько не выучишь! Потому что тупой!
Устав трясти меня, с отвращением отшвыривает от себя. Прикрывает глаза после вспышки ярости.
– Я не всесилен, понимаешь? – Сипит глухо, пытаясь выровнять дыхание. – Я могу где-то помочь, где-то договориться. Но общественное мнение всегда будет на стороне бедняжки, которая пострадала от рук наглого прокурорского сынули...
– Но я...
– Молчи! – Поднимает руку в предостерегающем жесте. – Всем плевать на детали. Вы были в одной машине, и почему-то пострадала она. – Открывает глаза и сверлит меня глазами. В его взгляде полыхает ненависть. – Лучше бы это ты лежал сейчас в больнице вместо неё. Я тогда избежал бы позора!
Отшатываюсь, как от хлёсткого удара по щеке. Странное дело, я будто раздваиваюсь и сам не понимаю, что меня так поразило в его фразе.
Холодным разумом понимаю, что отец прав. Его карьера и так висела на волоске, пока его спасает от увольнения только то, что Арина не давала показания из-за своего состояния, и то, что мы, действительно, были трезвы.
Но внутри вспыхивает иррациональная обида, обжигая нутро.
Когда у меня будут дети, я никогда не скажу им, что желаю их увидеть в больнице. Как бы от этого не страдало моё самолюбие!
– Кир, – отец чуть ли не умоляюще смотрит на меня, – если девчонка скажет хоть слово, которое может тебя опорочить, мне конец!
– Ей нечего сказать, – шиплю ему в сотый раз. – Мы везли её в магазин, она стала психовать и бросила грязный пакет на лобовуху. А далеко, потому что в их трущобах припарковаться негде.
Я столько раз это говорил, что уже сам поверил в то, что мы действительно ничего такого-то и не хотели. Подвезли бы в магазин, купил бы я ей эти долбанные яйца с молоком!
Мы это решили ещё там, на месте аварии, когда я ждал приезда скорой. Я плохо помню тот момент. Слепящий свет, скрежет, хлопок подушки безопасности и боль от врезавшегося ремня – это я запомнил чётко.
А потом нарезка из кадров, будто я смотрю фильм на промотке и иногда останавливаю самые интересные сцены.
Негнущимися пальцами набираю 112 и, как во сне, что-то медленно говорю диспетчеру. Она переспрашивает, и я злюсь. А потом выхожу с трудом открыв дверь. И она со скрежетом распахивается, как занавес в театре, демонстрируя следующую сцену.
Я сижу на обочине, и кто-то над моей головой орёт:
– Мы не похищали её, понял, Кир? Не хотели запугать. Мы хотели отвезти её в магазин. Ведь так было, да?
И я киваю. Хотя ни черта не понимаю.
Потом я помню, как проблесковые маячки отбрасывают странные тени от машины. Я слежу за этим медитативным зрелищем воспалёнными глазами. Тень есть, потом она будто кружится и исчезает. Вырезают пассажирскую дверь, и сыпятся искры. Я встаю, чтобы сказать, что там Арина и надо аккуратнее, если искры попадут на руку, ей будет больно.
Опять провал.
Её укладывают на носилки. Почему-то считают «раз-два-три» и грубо хватают, будто она мешок с картошкой. Подхожу, чтобы сказать спасателям, что нужно нежнее, она же такая хрупкая и маленькая. Но не могу связать и пары слов. Арина лежит на носилках без очков. Юная, будто восьмиклашка. И её платиновые волосы в крови. И на щеке кровь. И это так страшно и красиво, что я тяну руку, чтобы потрогать её. Но не успеваю, меня оттесняют.
Затем мы едем мы в одной скорой помощи. Я сижу и смотрю на неё, но больше не хочу трогать. Потому что сейчас мне становится страшно. Жутко до дрожи. Над ней хлопочут, что-то делают, измеряют, подключают. А я сижу, как пенёк, и не могу отвести взгляд от красной полосы на нежной девичьей щеке, на которой лежит тень от длинных ресниц.
– Кир, ты слышишь меня? Делай что хочешь! – отец трёт переносицу. – Хотя нет, так я тебе уже говорил, вышло только хуже. – Поднимает на меня уставший взгляд. – Ты должен быть самым очаровательным, милым. Ни одного плохого слова о тебе не должно слететь с её губ!
– Там всё в игрушках, цветах и конфетах. Я не знаю, что ещё?
– Ты сказал, что пришёл домой только для того, чтобы сходить в душ. Почему ты не там опять? Ты должен скорбеть под её палатой днём и ночью! Рыдать так, чтобы медсестры из уст в уста передавали легенды о трогательном влюблённом.
– Хорошо, – вздыхаю.
– Попади к ней до того, как придёт следователь.
– Постараюсь... К ней не пускают.
– Делай, что хочешь! – Потирает бровь. – Чёрт, все время забываю, что ослам нельзя так говорить... Придумай не нарушающий закон способ к ней попасть. Уговори персонал, обливайся слезами.
– Я пошёл.
Разворачиваюсь, и, как робот, иду к выходу.
Я устал, как собака! Но в больнице мне легче, чем дома. Я бы и не пришёл сюда, если бы знал, что застану отца. Буду и дальше мыться в раковине туалета, в крайнем случае съезжу к друзьям. Стоило приходить на час, чтобы выслушать в очередной раз, какая я куча говна.
Я видел, где находится подсобка, где вечно отсыпается дежурный техник. Если мне повезёт, я возьму его форменную куртку, пройду в отделение реанимации под видом ремонта оборудования.
Надеюсь, это не очень противозаконно? Дорогие мои читательницы! Благодарю за звездочки, награды и библиотеки Больше визуалов героев и анонсы глав в моём телеграм канале «Кира Туманова. Романы о любви». Ссылка есть во вкладке «обо мне» на страничке автора.
Глава 28.
Каждая девушка должна всегда знать две вещи: чего и кого она хочет.
– Ну вот, сегодня тебе уже лучше, правда? – Молоденькая медсестричка ватным тампоном обрабатывает мой порез на лице.
Морщусь от неприятного пощипывания и опускаю глаза в знак согласия. В голове, действительно, будто расходятся тучи. Раздражающие меня трубки с рук уже сняли, скорее бы разрешили вставать.
Хотя в моём случае, «вставать» – это сильно сказано. Обе ноги закованы в гипс, левая, вообще, почти до бедра. Вывихнутое плечо – на фиксаторе. Максимум, что я смогу в таком виде – стоять неподвижно, вытянув вперед правую руку. Как памятник на гранитном постаменте. И, по словам моего врача, сказочно повезло, что я легко отделалась.
– Ну всё, лейкопластырь уже не буду клеить. Елизавета Дмитриевна придет на обход чуть позже. – Медсестричка ласково похлопывает меня по ладони. – Сейчас укольчики сделаю и завтрак принесу.
Мне нравится эта девушка. Всегда завидовала людям, которые нашли себя и состоялись. Девчонке повезло – чуть старше двадцати, а уже профессионал.
Жалость к себе, поскуливая, сворачивается тугим калачиком в груди. Я, в отличие от медсестры, теперь – таракан со сломанными лапками. Не смогу работать и учиться ещё, наверное, долго.
Что ждёт меня дальше? Буду сидеть в нашей квартире и грустно пялиться в окошко? А рядом будут стоять костыли...
– Ну-ка на бочок поворачивайся. Получается? Вот умничка! – Задирает мне короткую больничную ночнушку. Чувствую, как она щекотно обрабатывает место укола. – Может быть, передать что-нибудь твоему?
– Кому? Ай! – Вскрикиваю то ли от неожиданности после её слов, то ли от того, что, по ощущениям, она вонзает в меня не шприц, а копье.
– Кириллу твоему. – В её голосе улыбка, а в моей правой ягодице дикое распирающее жжение. – Симпатичный такой... Не пищи, у меня рука лёгкая.
Одёрнув ночнушку, перекатываюсь на спину. Щёки горят, лицо, наверное, пунцовое.
Недавнее посещение Рейгиса видится мне, как в тумане. Сколько дней прошло? Два? До сих пор не уверена, что мне это не померещилось.
Смутно помню и беседу со следователем. Меня спрашивали, я что-то отвечала. Он несколько раз настойчиво интересовался, уверена ли я, что мы ехали не в магазин. Я лишь слабо пожимала здоровым плечом. Я и, правда, теперь ни в чём не уверена.
Медсестричка деловито гремит подносом, сбрасывая на него шприцы и ампулы. Мысленно благодарю всех богов за то, что она занята и не смотрит на меня.
– Ну так что-нибудь сказать ему? Жалко парня, извёлся весь.
– Извёлся? – Натягиваю простыню до подбородка. Моя фантазия не настолько богата, чтобы подкинуть визуальные варианты страдающего Рейгиса.
– Да. Уж не знаю, как он с охраной договорился и с завом, но даже спит в коридоре на креслах.
– Хорошо, что ко мне больше не врывается, – бормочу невнятно, но девушка меня слышит.
– Говорит, что ему неловко. – Непринужденно отвечает. – Может позвать его? Пока Елизавета Дмитриевна не пришла.
– Нет, не надо! – От страха, что сейчас сюда вломится Кир, а я валяюсь в таком жалком виде, закрываюсь чуть ли не до глаз.
– Зря ты, – медсестра оставляет свой столик и доверительно садится на край моей кровати, – я, как женщина, понимаю тебя. Но он не из таких...
– Из каких?
– Знаешь, – медсестра мечтательно подкатывает глаза, – для меня самое сексуальное у мужчин – это их человечность и эмоциональность. Обычно, они не понимают, когда требуется помощь или их присутствие. Их нужно просить, умолять, гладить по шёрстке... А твой недавно сам предложил поменять бутыли в кулерах. Знаешь, какие они тяжелые? Пока дозовешься кого-то из санитаров, проще самой это сделать. А он увидел, что вода заканчивается, подошёл и спросил.
Она говорит с искренним восхищением. А я лежу и недоумеваю.
– Да, он такой... – Бурчу еле слышно. Нужно же мне что-то сказать, а то ощущаю себя так, будто выслушиваю монолог не о Кире, а о принце из женских романов.
– Он чуткий. Поэтому не беспокоит тебя зря. Когда видит меня в коридоре, всегда подходит и интересуется, как ты себя чувствуешь. И я вижу, что он спрашивает и переживает именно о тебе, а не клеится ко мне... Ко мне, представляешь!
И пусть последние слова звучат самовлюблённо, но я пытаюсь оцениваю сейчас Кира, а не стадию нарциссизма медсестры.
– А он не клеится? – вырывается невольно. Это, действительно, странно. В университете Кир не появлялся без длинноногого сопровождения.
– Нет, – медсестричка вздыхает, будто ей жаль, что её обошли вниманием. – Он настоящий мужчина, такие сейчас редкость.
Делаю вид, что прочищаю горло. Эта информация слишком неожиданна, чтобы переварить её вот так... Быстро и сразу.
– К тебе даже мама пару раз пришла, а он отсюда не выходит.
– Ей работать надо. – Поворачиваюсь к стенке. Упоминание о маме сковыривает корку с недавно зажившей ранки. Мама отказывается говорить об аварии, настроена решительно и, кажется, все силы решила бросить на восстановление справедливости. Прибегает на несколько минут, спрашивает, как у меня дела, целует в лоб и уходит.
– Друзей не видела...
– Рабочая неделя, ещё придут.
– Ну, вот видишь. А у него и других дел нет, кроме как тебя караулить. Может быть, позвать? – жалобным тоном интересуется.
Я молчу, тяжело соплю. Не знаю, что ей сказать, не уверена ни в чём. Но, возможно, если я увижу Кира снова, удостою чем-то большим, чем презрение.
Глава 29.
Самое громкое «нет» лучше томления в неизвестности.
Несколько секунд я размышляю. Может быть, и правда, нам с Киром стоит встретиться прямо сейчас?
Есть же микроскопический шанс, что он искренне сожалеет? Крошечный, размером с микроба. Но хоть такой!
А, если он такой же самодовольный идиот, каким и был, скажу ему, пусть уматывает и не беспокоит ни меня, ни медперсонал.
Почему-то мне неприятно думать о том, что Рейгис надоедает симпатичной медсестричке вопросами о моём состоянии. И ещё я переживаю, что он может потерять терпение и ворваться в любой момент.
Даже волосы приподнимаются, как представлю, что он может заглянуть в палату во время укола или утреннего туалета.
Лучше расставить все точки прямо сейчас. Кир Рейгис больше не будет занимать место в моих мыслях!
Медсестра с интересом наблюдает за мной, и я, приняв максимально непринуждённый вид, небрежно бросаю:
– Да, скажите ему, пусть зайдёт.
Гордо приосаниваюсь. Да, именно таким тоном королева Англии повелевает впустить какого-нибудь обнищавшего герцога.
И пусть я сейчас непричесанная, с гипсом и в больничной ночнушке, пусть видит, к чему привели его развлечения.
Медсестра добродушно кивает, и выходит. А я пытаюсь принять царственную осанку, что в моём положении сделать нелегко.
Несколько секунд я пытаюсь расчесать пятерней волосы, вытащить руку из повязки и небрежно облокотиться о край кровати.
В итоге, бросив все, устав бороться со своим непослушным телом и болью, просто ложусь и закрываю глаза.
Пусть думает, что я сплю.
Поскрипывает дверь, я дышу ровно и спокойно. Неуверенные шаги, и запах...
Ненавижу производителей мужских парфюмов. Зачем они прибавляют никчемным парням столько шарма и мужественности? Даже, притворяясь спящей я вижу Кира.
То есть чую его!
– Ромашина... – тихий шёпот совсем рядом, – Арина!
Слегка приоткрываю глаза. И инстинктивно пытаюсь откатиться назад к стенке, забыв про травмы. Его лицо прямо рядом со мной.
Тут же закусываю губу, стараясь унять слабый стон.
– Что, больно тебе? – Заботливо поправляет сползшее с плеча одеяло.
Это выглядит так просто и естественно, что в моей душе вспыхивает слабая надежда, что Кир может быть искренним. Вдруг, он и, правда, сожалеет?
– Есть, немного. – Настороженно отвечаю. – А что ты здесь делаешь?
Стараюсь делать вид, что его приход для меня полная неожиданность и полной грудью вдыхаю аромат. Странно, что пару дней назад, когда он приходил, я не чувствовала запах. Видимо, иду на поправку.
Что это за парфюм? Хочется узнать название, но я стесняюсь.
– Навестить тебя пришёл. – Лучезарно сияет своей фирменной улыбкой, будто для него быть здесь – высшая награда. – Если что-то нужно, скажи, я попрошу отца, он устроит...
– Нет, ничего не надо.
Кир продолжает улыбаться, но взгляд расфокусировано плывет. Видимо не знает, о чём говорить со мной дальше. Кажется, слышен скрип его мозгов, подыскивающих подходящие темы для светской беседы. Неужели ждал, что я начну что-то клянчить?
– Отец сказал, что ты говорила со следователем? Но новых данных в деле не появилось...
Тяжело вздыхаю и отворачиваюсь. Розовые пони, взмахнув хвостами, мчаться в закат.
Ну конечно. Всё ожидаемо, пришел за индульгенцией, которую готов купить.
Наивно было думать, что его в мою палату приведёт сострадание и чувство вины.
– Отец, отец! Рейгис, он просит здесь дежурить, да? – Поворачиваюсь к нему и наблюдаю, как Кир демонстративно подкатывает глаза. В груди шевелится раздражение, значит я попала в точку. Холодно чеканю каждое слово последующей фразы. – Да, следователь приходил. Я подтвердила, что сама бросила пакет на лобовое стекло.
– Спасибо... – хриплый ответ.
Снова отворачиваюсь и сообщаю уже трещине, ползущей по стене:
– Я сказала правду. Меня не за что благодарить. Я спровоцировала аварию, а то, как я оказалась в машине, осталось пока невыясненным. Я до сих пор сама не понимаю, что произошло. Пусть я считаю несправедливым, что вы все целы, но мстить за то, что я пострадала, а вы – нет, не буду.
С трещиной я могу разговаривать ровным механическим тоном, потому что она не смотрит на меня глазами побитого спаниеля.
Кир здесь, потому что должен быть здесь! Явно отец ему все мозги проел с заглаживанием вины.
– Я тоже считаю, что это несправедливым. И, если тебя это немного утешит, то мой отец, тоже.
В его голосе скрытая горечь.
А у меня внутри закручивается тугая пружина раздражения. Если я ещё раз услышу от него про его драгоценного папашу, то не выдержу и закричу.
Хмыкнув, поворачиваюсь к нему.
– Слушай, Рейгис, ты вообще существуешь?
– В смысле? – он даже отшатывается.
– Ну, как человек. Как личность? Или ты приложение к своему отцу?
Смотрит на меня с недоумением, а я продолжаю:
– Ты же выдрессирован, как щенок для выставок. А, когда ведешь себя плохо, хозяин тебя наказывает. Правда?
Кир ерошит двумя руками волосы, будто вытравляет из себя послушного мальчика.
– Слушай, не об этом речь... Я хотел извиниться.
– А я хочу тебя прямо спросить. Ответь мне, только честно! Если бы отец не заставлял тебя, ты бы пришёл?
Сердце колотится в ожидании его ответа. Конечно, я не верю в то, что он таскается сюда из сострадания или чувства вины. Но где-то на краешке сознания пульсирует слабая надежда, что он вовсе не такой гад, каким хочет казаться.
– Конечно, я очень переживаю, Арина!..
– Перестань, – обрываю его на середине фразы. – Избавь от своего липкого вранья. Вешай лапшу кому угодно, но не мне. Мне – не надо!
– Я старался, как мог. Думал, если организую постановочную драку, спасу тебя от идиотов, то ты как-то проникнешься ко мне. А потом всё закрутилось само.
Он не опускает глаза, как человек, который чувствует себя виноватым. Смотрит на меня внимательно и изучающе. И в глазах его – любопытство, недоумение, злость. Удивлён, что я не прониклась его визитом и не пала ниц?
Смотрю на него с легкой жалостью.
– Почему ты такой? Что с тобой не так?
– Какой такой?
– Бессердечный!
Я больше не страшусь и не робею. Что может быть хуже, чем то, что случилось со мной. Лежать переломанной уродиной перед парнем, который в первую встречу показался мне воплощением всех мужских достоинств. А на деле оказался конченым придурком.
И я не знаю, что из этого хуже – разочароваться в своих идеалах или удостовериться в своей женской непривлекательности для таких звездных мажоров.
– Это не так... – неуверенно мямлит Кир.
– А как? Рейгис, тебе абсолютно плевать на других. На Таню, на Стаса, на меня... Уверена, тебе даже плевать на своих друзей. Сколько стоила та тачка, которую вы разбили. Она же не твоя?
Кир опускает глаза, но я продолжаю давить.
– А что с твоим другом, который бросался на Таню?
– Он мне не друг. Больше.
– Надо же. – Улыбаюсь. – Как проштрафился, так сразу и не друг стал. А до этого знал, что он убогий подонок, но, пока тебе это не мешало, старался не замечать.
– Арина, я не хочу, чтобы ты на меня злилась. Что я могу для тебя сделать?
Не выдержав, я смеюсь, хотя знаю, что это будет больно. Из груди рвётся сиплый клёкот.
Рейгис смотрит на меня с ужасом. Но в меня будто бес вселился, сейчас я хочу сделать ему больно. Также больно, как он мне. Унизить, растоптать, поломать! Потом мне будет стыдно за своё желание. Но это будет потом...
– Рейгис, ты уже сделал всё, что мог. – Злобно шиплю ему в красивое породистое лицо. Сейчас я ненавижу его всеми фибрами души. – Ты меня опозорил, растоптал, шантажировал, уговаривал, поломал. Ты хочешь, чтобы я не злилась на тебя? Да, я бросила этот дырявый пакет, и этот маленький проступок защищает тебя и твоих друзей от тюрьмы. Не удивлюсь, если мне придёт иск о восстановлении машины, когда выйду отсюда. Но я не могу не злиться на тебя! Потому что, пока ты живёшь обычной жизнью, я валяюсь здесь. Для меня даже причесаться проблема! А как ты думаешь я приму душ или дойду до туалета? Ты превратил меня в инвалида, Кир, – в моём голосе звенят слёзы. – Твоё настойчивое желание доказать всем, что ты всегда прав. Маниакальное стремление управлять людьми и заставлять их плясать под твою дудку. Ты же не можешь пережить, если кто-то оказывается тебе подчиниться, правда?
Не выдержав Кир встаёт и поворачивается ко мне спиной.
Я касаюсь ладонью щеки и с удивлением смотрю на свою ладонь. Она мокрая.
– Ты же папенькин сынок! – кричу ему в спину. – Ты ничего не можешь сам. Не злиться... – Опустив ресницы, жалобно всхлипываю. – Что будет с моей жизнью?
Он молчит. И я повторяю ещё раз.
– Что будет со мной?
Глава 30.
Любой подонок ненавидит того, из-за кого он вынужден притворяться подонком
Кир
Стою к ней спиной, опустив голову. Закрыв глаза тяжело дышу, раздувая ноздри.
– Ты же папенькин сынок! – Надрывно кричит она мне. А потом, жалобно всхлипнув, добавляет, – Что будет со мной?
Её слова хлещут наотмашь. Бьют безжалостно, беспощадно.
Когда психует отец, я знаю, что нужно сделать. Есть два варианта: сжаться и молчать или нагло выводить его из себя, чтобы он сбежал, оберегая свою драгоценную нервную систему. Что делать, когда тебе кричат вот так... Голосом, который идёт будто от самых глубин души?
Я не знаю!
Никогда не бывал в таких идиотских ситуациях. Что делать? Уйти, хлопнув дверью? Так я же пришёл к ней мириться. Да и глупо...
Взять бы её, встряхнуть. Хотя, так там и трясти уже нечего. Да и за что? За правду?
Я не думал, что меня так проберёт от её слов. Не ожидал, что в этом щуплом поломанном теле столько боли и злости. Как будто сковырнула корку с давно привычной мозоли.
Моя жизнь, которая всегда казалась бесячей, теперь выглядит мерзкой до крайности. Всё, о чём она говорит – это и так понятно. Но когда очевидные факты выплёвывает тебе в лицо другой человек. Не скрываясь, честно и открыто. Это по-другому...
