Текст книги "Красивый. Наглый. Бессердечный (СИ)"
Автор книги: Кира Туманова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)
На следующее утро дежурные сменились, меня растолкали, вяло оправдались за грубость и, выдав вещи, проводили к машине. Я чуть не споткнулся, когда увидел, что Рейгис старший соизволил лично прибыть за мной к участку, не просто послал водителя. Такая честь!
В соседний внедорожник садился бледный Тоха, и, перекинувшись с ним взглядом, я понял, что его генерал будет недоволен. Очень недоволен!
Невозмутимое лицо отца сказало мне ещё больше, чем перепуганный фейс моего друга. По его холодному и отстраненному виду было понятно, что пощады мне не ждать. Я даже не удивился, когда вместо приветствия отец потребовал ключи от моей машины.
Порывшись в карманах, достал ключи, которые несколько минут назад мне вернул молодой старлей, и положил в его ладонь.
– Я заплатил миллион за записи камер наблюдения, которые изъяли из нашего дома. Еще столько же за помощь следствия в сокрытии этой истории и твоё освобождение. Думаю, продажа твоей машины немного компенсирует мои расходы.
Я потупил глаза, машину жалко, конечно. Но возражать я не решился.
Это была сама длинная фраза, которую отец произнёс с того момента. Всю неделю он разговаривал со мной отрывистыми командами, как с собакой.
Знаю, когда отец орёт, всё еще не так страшно. Когда слышу стальные нотки в суровой немногословности, то спина и ягодицы начинают ныть.
Он давно меня пальцем не трогал, но, видимо, в этот раз я перешёл грань.
– Кир, у тебя две минуты.
– Да, пап.
Приглаживаю волосы, похлопываю себя по щекам. Я бы не отказался от горячего душа, плотного завтрака и пары часов сна в своей постели. Сегодня выходной, могу себе позволить. Но инстинкт самосохранения у меня ещё присутствует.
Иногда мне кажется, что отец меня ненавидит. Нет, он не показывает это открыто, для демонстрации своей неприязни отец слишком воспитан и зависим от мнения общества.
Но, будь у него другие дети, он бы с радостью отправил меня в закрытый пансион с глаз долой. Потому что я одним своим существованием напоминаю ему об унижении, которое нанесла ему моя мать.
Бросить ребёнка из-за того, что не можешь жить с его отцом – даже для меня это слишком. Но иногда я могу понять женщину, которая не смогла терпеть его холодность, высокомерие и жестокость.
Да-да... Это сейчас, когда усы старого тигра тронула седина, он лишний раз не выпускает когти. Как бы мне не внушали, что моя мать – аморальная и развратная женщина, иногда по ночам я вижу сны, где она кричит и бьется в судорожных рыданиях, разрывающих сердце.
– Минута!
Щелкаю замком и выхожу из ванной. На лице отца легкая тень одобрения, доволен, что я вышел раньше. Сейчас я рад даже этому. Хоть один малейший повод для его неудовольствия, я, боюсь, у него сорвёт чеку. И взрыв будет страшным, меня уничтожит обломками его ярости.
– Так и не скажешь, куда мы едем? – Отец разворачивается и размашисто шагает к выходу.
Какие глупости, мог бы и не спрашивать. Отвечать мне никто не собирается.
Если хочешь унизить человека, не нужно кричать, ругаться и бить его. Достаточно просто игнорировать.
Пустое место не вызывает эмоций. Благодаря отцу я давно усвоил эту истину!
Стараясь не отставать от него думаю о том, куда он меня собирается отвезти.
В интернат? В суворовское?
На эшафот?
Глава 22.
В каждом плане скрыт ключ к новой возможности
Кир
Попетляв по узким дворам машина останавливается около старого двухэтажного барака.
– Квартира пять, вперед!
Это единственные слова, которых я удостоился. Отец сам сел за руль, и всю дорогу только глухо матерился, иногда посматривая в навигатор.
На заднем сиденье рискую подать голос:
– И куда же мы приехали? – Послушав многозначительное молчание, рискую продолжить. – Ты не взял водителя, потому что стыдно было сюда ехать? Что за трущобы?
Затылок отца пару секунд не шевелится, потом ко мне поворачивается лицо, в котором читается плохо сдерживаемая злость.
– Шуточки оставь для своих дружков-насильников. Будь благодарен за то, что я даю тебе шанс всё исправить. Понял?
Осознание накатывает волной дурноты.
– Э... Это ЕЁ дом?
В ответ снова лишь молчание. Бросаю взгляд на полусгнившую, почерневшую от времени деревяшку. Как только здесь люди живут?
Я понимал, что рано или поздно мне придётся встретиться с Ариной. Но лучше бы поздно...
До сих пор перед глазами её бледное лицо, залитое слезами. Застывшее, как маска, в своём горе. Жуткое сочетание, от которого у меня до сих пор комок в горле.
Мне жаль её, искренне жаль! Наверное, жить в бедности, в разваливающемся доме – непросто. Но я не испытываю вины ни перед ней, ни перед её подругой. И не могу понять, почему белобрысая так обиделась из-за невинной шутки. За что мне просить у неё прощения? За то, что поцеловал? За то, что спас её перепившую подругу?
– Я... Я не пойду. Я вообще не при чём здесь!
– Ты пойдёшь! – Шипит, наставив на меня палец, будто я приговорён к высшей мере. – Пойдёшь, как миленький!
– Но, что я скажу?
– Мне плевать, что ты ей скажешь. Проси прощения, обещай деньги, угрожай, умоляй. Заявления быть не должно. У меня из-за тебя куча проблем, щ-щ-щенок!
– Но папа...
– Я звонил её матери вчера, предлагал договориться. Но она ответила, что это решение приняла её дочь. И она не вправе ей мешать. – Задумавшись, жуёт губами. – Моя дочь – не я!
– Что?
– Её мать сказала странную фразу: «Моя дочь – не я!». Понимаешь, о чем это?
– Повезло девчонке с матерью. Не мешает дочери высказывать свое мнение, – криво улыбаюсь, – и не давит. Мне бы так...
– Я уже говорил тебя насчёт шуточек. – Палец с идеально отшлифованным ногтем вновь чуть ли не утыкается в мой нос, – третьего предупреждения не будет.
Благоразумно закрываю рот.
– Как хороший отец, я сделал всё, что от меня зависит. Теперь твоя очередь. – От его кривой ухмылки у меня мороз по коже. – Сходи, заодно на экскурсию... Если меня попрут с работы, возможно, станешь жить в одной из этих квартир.
– Теперь ты шутишь? – Пытаюсь выдавить улыбку.
– Ты отлично знаешь, я никогда не шучу.
И по его взгляду вижу, да – не шутит!
Хлопнув дверью, выхожу из машины. Не оглядываясь шагаю к единственному подъезду. Знаю, что отец смотрит на меня сейчас. Гордо выпрямляюсь и стараюсь уверенной идти походкой монарха, которому принадлежит весь мир. Жаль, что трепещущее от волнение сердце не так легко поддаётся дрессировке.
Распахиваю тугую скрипящую дверь. Даже домофона нет.
Что мне ей сказать? Ума не приложу!
Медленно поднимаюсь, прислушиваясь. Вокруг тишина. Пахнет котами и канализацией.
Есть же люди, которым этот мрачный подъезд не кажется декорацией к фильмам ужасов. Ходят каждый день по стёртым ступеням, касаются руками щербатых перил, в нетерпении ждут субботы и зарплаты.
Меня даже передёргивает. Не хотелось бы быть среди них! Отец пугал? А, если нет?
Пару раз выдохнув для спокойствия и уверенности, жму на кнопку звонка. Эти секунды, пока мне открывают дверь, тянутся бесконечно. А вдруг её мать откроет? Может, это и к лучшему? Мать хотя бы не будет реветь и скорбно поджимать губы.
Нервничаю страшно. Сам от себя такого не ожидал. Будто сдаю самый важный экзамен в своей жизни.
За дверью бодрый топот и крик: «Я открою». Она сама откроет. Плечи опускаются, будто на них падает тяжелая бетонная плита.
Не уговоришь, будешь жить в соседней квартире!
Дверь распахивается. Арина застывает на пороге. Увидев меня, быстро оборачивается:
– Мама, это Таня, я на секунду.
Выходит в подъезд и захлопывает за собой дверь.
Бледная до синевы, губы аж серые! Но подбородок решительно вздёрнут.
– Почему ты не хочешь, чтобы мама знала? – Начинаю без предисловий.
Господи, что я несу? Какая мне разница?
– Не хочу и всё. Будет уговаривать. – Запахивает на груди шерстяную кофту и прижимается спиной к стене.
– А ты, значит, не хочешь, чтобы тебя уговаривали?
– Ты зря пришёл, я не могу тебе помочь. Просто уходи.
– Послушай, Арина. Мне жаль, что так получилось. Я не хотел... – сглатываю. – Пожалуйста, забери заявление. У отца серьезные проблемы.
– Теперь я понимаю, откуда ноги растут. – Будто смутившись, отводит взгляд в сторону, заправляет за ухо локон. У неё даже уши не проколоты, надо же! Я и не замечал, когда мы целовались... – Кир, разве не видишь, что это всё выглядит смешно и жалко.
– Ты о чём?
– Тебе и, видимо, твоему отцу другие люди интересны только, когда вы можете от них что-то получить. Пришёл бы ты сюда, если бы не необходимость?
– Нет, – пожимаю плечами. – Зачем, мне сюда приходить. Не понимаю...
– Вот и я о том же. Всё, Рейгис. Мне пора.
Берётся за ручку двери, и я накрываю сверху её ладонь.
– Подожди, Арина. Что ты хочешь? У меня нет сейчас карманных денег, я всё отдал... – кручу имена в голове, пытаюсь вспомнить, как зовут её долбанную подругу, – Тане отдал. Я думал, она поделится как-то... Тебе же нужны деньги?
Стёкла очков гневно вспыхивают отблесками.
– Да пошёл ты!
– Подожди... – Удерживаю её за запястье, не давая уйти. – Что ты хочешь? Может быть ноутбук? У меня есть, новый совсем. Хороший, игровой.
– Ты ничего не понял? Совсем-совсем?
Я ожидал, что она будет рыдать, но я ошибался.
Сейчас мне кажется, что в её голосе звенит презрение. Будто меня, убогого, пожалеть нужно. Меня?! Девочке из барака.
– Что мне понять нужно? – Уже начинаю заводиться, переговорам это не на пользу. – Просвети.
– Тебе же не стыдно. Совсем.
– А должно?
– Да, должно. Ты прикрываешь мерзкий чужой поступок. И ты считаешь, что это нормально. А, если бы обидели и оскорбили тебя?
– Такое невозможно.
– Как видишь, возможно.
Тихоня меня удивляет! Она, оказывается едкая и вредная.
Повернувшись ко мне, скрещивает руки на груди. Глаза за стёклами плохо видно, но уверен, у неё сейчас взгляд победительницы.
– Да брось, – вальяжно тяну слова. – Ты просто мстишь мне за мою шутку. Арина, ну что такого... Подумаешь, посмеялись немного. Чуть-чуть переборщил...
– Мне надоело. – Глаза гневно сверкают за стёклами очков. В линзах вижу отражение себя. Снова поворачивается и открывает дверь. – Я не заберу заявление. Счастливо оставаться, Рейгис!
Кровь бросается в голову. Это всё, сейчас она вот так возьмёт и уйдёт?
Схватив её за худенькие плечи, разворачиваю к себе. Она, опешив от моей наглости, мягко подчиняется.
Снимаю уродские очки, как тогда...
– Не бойся.
– Я и не боюсь!
А сама вспыхивает, опускает длинные ресницы. Будто я к ней с непристойностями лезу. Ещё как боится, дрожит как кролик. А ещё жгуче ненавидит.
– Арина, я... – Смотрю в глаза цвета спелого винограда и теряюсь от винегрета эмоций, который в ней бушует. – Чёрт, дурацкая была шутка. Если бы я мог изменить, повернуть время вспять.
– Что бы ты сделал?
– Я? Я бы не позвал тебя туда.
По розовым от смущения щекам тут же разливается бледность. Грубо выхватывает очки из моих рук, снова напяливает их на нос.
– Ты трус, Рейгис. А ещё инфантильный эгоист, если понимаешь, о чём я говорю. Ты не способен отвечать за свои поступки, ты даже не понимаешь их последствия. Я заберу заявление, и твоя жизнь войдёт в прежнюю колею? А что будет со мной? С Таней? С другими девчонками, над которыми вы куражитесь на своих крутых пати, – делает пальцами кавычки и скептично морщится. – Если ты ещё хоть раз посмеешь попросить меня забрать заявление.... – Выдыхает. – Если ты только попробуешь кому-то навредить, то поверь, я сделаю так, что тебя просто в труху сметут. Я пойду к декану, к ректору... Я пойду в СМИ. Но ты больше никого не обидишь и твои друзья тоже!
Упрямая до невозможности. Просто непрошибаемая!
Но невольно чувствую к ней какое-то уважение. Не смотря на хрупкую внешность, есть в ней какое-то сопротивление. Преграда, об которую можно сломать зубы.
Родись она несколько столетий назад, могла бы стать Жанной Д`Арк или что-то вроде этого. Та тоже была непримиримой девственницей.
Она смотрит на меня, как на исчадье ада. А мне даже забавно, у неё лицо, как открытая книга, даже в очках. Все эмоции на виду.
– Слушай, Арина Ромашина, быть идеалисткой – это, наверное, хорошо. Я никого не обижу и обижать не собираюсь. Просто прошу тебя, забери заявление и верь дальше в справедливый мир.
– Нет. Тебе не стыдно.
– Да блин! Всё, стыжусь так, что нет сил. По рукам?
– Ты совсем охамел! – Даже приподнимается на цыпочки, чтобы я понял, в каком она негодовании.
Надоела уже, хватит мне перед ней приседать. Понятно, же, что по-хорошему не может.
– Я даю тебе целый день, чтобы ты подумала.
– Иначе что?
– Узнаешь! – выдыхаю фразу прямо в её ухо и, не дожидаясь, пока она придёт в себя, спускаюсь вниз.
Дыхание сбивается, обжигая лёгкие болью, когда вижу, что отец ждет, нервно тарабаня по рулю. Ничего не спрашивает. И так видит всё по моему лицу.
Я для него так же открыт, как Ромашина для меня.
Когда я сажусь в салон, молча трогается.
– Решай проблему, Кир! – через зеркало заднего вида вижу его стальной взгляд. – Мне не важно как.
– Завтра заявления не будет. – Бурчу, отвернувшись в окно.
Вечером выхожу на крыльцо. Пока отец не видит, достаю из-под каменной кладки пачку сигарет – мою заначку на чёрный день.
Эта упрямая сучка так и не забрала заявление!
Самый тёмный день пришёл.
Щёлкаю зажигалкой и затягиваюсь, закрыв глаза. Не хочу смотреть на парковку, где стоит три чёрных машины, моя красная красотка где-то в автосалоне выставлена на продажу. Без неё наш автопарк выглядит уныло и мрачно.
Я и так пострадал, блин! Теперь мне вообще, конец!
На парковку вклинивается желтый порше в мятым бампером. Из окон звучит оглушающая музыка.
Дурацкая улыбка ползёт по лицу, потому что я узнаю машину Дэна. И в моей голове зреет новый план...
Не всё ещё потеряно, Кир! Не всё!
Глава 23.
Арина
Лучшая месть – забвение
– Арина, мусор вынеси и яйца купи. – Мама выходит из кухни, вытирая руки полотенцем.
Неохотно ставлю закладку в книжку и поднимаюсь с кровати. Начинаю стаскивать с себя домашние брюки.
– Да и так сойдёт. Не на гулянку же, темно на улице.
Мама вроде бы и в шутку, но я опять хмурюсь. Мама понимает всё без слов, подходит ближе.
– Прости, не хотела напоминать. Ты же быстро, а то тесто хотела поставить, а про яйца забыла. Утром пирожков тебе...
– Да, я быстро.
Мама старается, я вижу. Мы с ней пока не стали подругами, но как-то сблизились.
Иногда я смотрю на неё, и понимаю, что бетонная плита, которую она тащила на себе все эти годы сдвинулась с места. Конечно, ей было тяжело смотреть на меня и вспоминать обо всём, что с ней случилось. Ей стало легче, ощутимо легче от того, что я всё теперь знаю.
Словно хранила свою боль в себе, а теперь разделила её пополам.
Ну а мне... Мне легче не стало. Ещё рано говорить о том, что я обрела мать, но веру в себя я потеряла.
Раньше у меня была возможность фантазировать о том, что история моего появления окутана романтичным флёром. Несчастных возлюбленных разлучила злая судьба и обстоятельства, как в романе.
А теперь оказывается, что я плод не любви, а насилия. Вряд ли мне светит что-то хорошее в этой жизни. И мне с этим жить.
– Арина, – мама сжимает полотенце так крепко, что костяшки бледнеют. – Нельзя так.
– Как?
– Лежать и переживать. Не ходить на учёбу, на работу...
– Я делаю, мам. Стараюсь жить дальше. Завтра пойду в деканат, обсужу условия перевода. Может быть, переведусь на заочный, чтобы выйти в кафе на полный день. И очень тебя прошу, не отвечай больше на звонки Рейгиса, чтобы он тебе не говорил.
– Тебе не кажется, что не стоит парню жизнь портить? И своей подруге. – Подходит ко мне ближе, легко касается волос. – Арина, это не совсем такая ситуация, как у меня. Не надо мстить за меня, прошлого не изменить.
Делаю вид мне нужно надеть свитер. Прямо сейчас, чтобы она убрала руку.
Опять эти разговоры о мести. Как же мне надоело!
– Не надо переживать за Таню, с ней всё хорошо. – Бурчу угрюмо, поправляя горловину свитера. – Может быть, даже рада тому, что так всё случилось.
– Но парням не мсти тогда. Забудь! Никто ведь не пострадал...
– Не пострадал, потому что это лишь случайность! Он же не понял ничего, мам. – Засовываю в карман домашних брюк пакет, чтобы не покупать его в магазине. – Ему не стыдно, не позорно. Он ответственности не понимает. Для него это была просто шутка. Он даже извиниться не хочет. Нормально, искренне.
– Он твою Таню вообще-то спас!
Тяжело вздыхаю, пожимая плечами.
Мама ничего не знает про позорный поцелуй. Про то, что адвокат Кира всеми силами пытается выставить меня маленькой мстительной дрянью, которую отверг роскошный парень.
Наверное, Рейгис-старший сомневается в успехе или не хочет огласки судебного процесса – общественность вряд ли встанет на сторону сына прокурора, каким бы белым зайкой он не был, раз Кир пожаловал ко мне лично. Без прежнего гонора и сарказма, но высокомерие с собой он прихватил.
Ничего не говоря ей, топаю в прихожую, натягиваю шапку.
– Мам, как ты не понимаешь, ему ведь не стыдно! – Говорю ей на прощанье. ***
Дорога исхожена и знакома до трещинок в тротуаре. Бреду, утопая в своих мыслях. Я сама не знаю, чего я хочу от Рейгиса. Раскаяния, наверное. Только вряд ли это возможно. Он и пальцем не пошевелит ради кого-то другого, способен только свою шкуру спасать.
Как Кир сказал мне, сверкнув глазами: «Меня невозможно обидеть!»
Наверное, так и есть. Ему наплевать на окружающих. Не стоит зря ломать копья. Его не исправить, и я не смогу ему ничего доказать. Рейгиса всё равно отмажут.
Лучшая месть – забвение. Мама старается забыть, наверное, мне стоит сделать также. Пусть Рейгис и дальше существует в своём ничтожестве где-то параллельно от меня.
Я заберу заявление. Но не потому что меня попросили, а потому что я так решила. У меня будет новая жизнь, не хочу тащить туда старые проблемы. Хотелось бы, чтобы у него жизнь тоже стала другой. Хотя, это вряд ли...
Но заберу через пару дней, потому что мне испытываю сладкое удовлетворение, от того, что Кир какое-то время побудет в подвешенном состоянии.
Мне даже становится легче, когда я принимаю такое решение. Ускоряю шаг, торопясь домой.
Шорох шин и яркий свет фар бьёт по глазам. Приподняв руку с висящим на ней пакетом, прикрываю глаза. Отворачиваюсь полуослепшая.
Хлопает дверь.
– Привет, крошка. – Развязный мужской голос. – Не подскажешь, как пройти в библиотеку?
Внутренности сводит от ужаса. Это он мне?
На фоне фар возникает расплывчатый мужской силуэт, направляется ко мне.
Взмахнув пакетом, собираюсь бежать обратно, в сторону магазина, и упираюсь в грудь второго. Он в черной балаклаве, и это пугает меня ещё больше, чем тупые шутки первого.
– Какие сладкие малышки здесь ходят по вечерам, а?
Упираюсь ему в грудь руками, стараюсь оттолкнуть.
–Но-но... Тебя никто пальцем не тронет, – поднимает вверх ладони, в доказательство своих слов. – Только немного поиграем. Ты же не против?
Смотрит на меня стальными глазами в разрезе своего жуткого головного убора. Свет фар падает ему прямо в лицо, и он щурится. Глаза в чёрном обрамлении кажутся мне странными, будто видела их где-то раньше.
Резко поворачиваюсь назад, второй мужчина уже совсем близко. Тяжёлая ладонь затыкает мой крик, и меня резко вздёргивают под мышки.
Пакет летит на землю, и я слышу, как хрустит упаковка яиц под ботинками второго мужчины.
– Тащи в машину её, быстро!
Пытаюсь лягнуть обидчика, но его рука не даёт дышать, лишая меня сил. Второй мужчина подхватывает меня за ноги, и они волокут меня, как мешок с картошкой.
Сердце бухает в висках от страха. Что происходит? Что они хотят со мной сделать?
– Эй, мужики. Что происходит?
Чей-то голос заставляет похитителей остановиться.
Один из них бросает мои лодыжки и принимает боевую стойку. Мои ноги касаются земли, и это придаёт мне сил.
Кусаю ладонь, которая зажимает мне рот. Сильно, до крови, до металлического привкуса на языке.
– Чокнутая сука! – Мужчина обиженно верещит и разжимает захват. Трясёт ладонью, как девочка, которая сушит ногти.
Воспользовавшись моментом, сдираю балаклаву с его головы.
– Так и знала! – швыряю балаклаву к его ногам. – Ты вёз меня домой.
Нападавший только молча сопит, прячет глаза.
Скрестив руки на груди пару секунд наблюдаю за красивой дракой, которая разворачивается на моих глазах.
Мой спаситель, которого мне несложно узнать, вовсю отвешивает смачные удары нападавшему. Прямо Джеки Чан, не иначе. В пылу кровавой бойни даже не заметил, что его план провалился.
– Рейгис, может быть хватит? – Кричу язвительно.
Кирилл останавливает красивый замах, который, наверное, должен был окончательно вырубить гадкого бандита, посмевшего меня обидеть. Выглядит эффектно, будто я нажала паузу при просмотре боевика.
Глава 24.
Судьба любит неожиданности
Кир поворачивает ко мне сконфуженное лицо. Надо же, золотому мальчику может быть стыдно? Испытывает неловкость перед дружками-дебилами. Не передо мной же?
Хотя, должна признать, что попытка получить моё благорасположение была обставлена с хорошими спецэффектами, жаль, что выбор актёров подкачал.
Бросив беглый взгляд на окна, замечаю, что шум привлёк зрителей. Соседка с первого этажа уже бьётся над щеколдой разбухшей деревянной рамы. А ругается она громко, я это усвоила с детства!
Давай, Марья Степановна, не подведи. Включай глотку на полную мощность! Пусть драпают отсюда.
– Ты блин чего, Кир... Обещал же, что просто все будет, – парень, который вёз меня, кажется, Дэн оказывается самым сообразительным. Подойдя к Рейгису, довольно грубо толкает его в плечо. Кир отвешивает такой же «дружеский» ответный тумак.
Они так и всерьез подерутся. Мне здесь делать нечего.
Подхожу к раздавленному пакету и поднимаю его за ручку, из него льется яично-молочная смесь.
– Это было глупо, – поворачиваюсь к облажавшейся троице и демонстрирую им плачевные результаты спектакля.
Кир, засунув руки в карманы, разглядывает носки своих кроссовок. Здоровый парень, с которым Рейгис устроил постановочный спарринг, тычет его в бок, от чего Кир чуть не падает. Да, если бы драка была реальной, у Кира не было бы шансов.
Презрительно фыркнув, тащу пакет к ближайшей урне, оставляя за собой белую полосу, как дорожную разметку. Вряд ли мажорики будут за собой убирать.
Рейгиса стало слишком много в моей жизни. Я была права, он – высокомерный трус. Извинится ему стыдно, а вот цирк с друзьями-конями организовать – пожалуйста.
– Это чо, Кир, то есть пака пива теперь не будет? – Разочарованно тянет кто-то из соратников Рейгиса за моей спиной.
– Как-то стрёмно вышло, – грустно поддакивает второй. – Девка нас спалила.
Не знаю, что отвечает Кир, но услышав топот за своей спиной, забываю про пакет и про всё на свете.
Меня снова вздёргивают под мышки. На этот раз более умело зажимают рот и уже через секунду я оказываюсь прижата к боку ярко-жёлтой машины. Я инстинктивно тащу за собой этот идиотский драный пакет.
– Быстро, в салон её, – шипит один из похитителей.
– Ноги ей согни.
– Блин, Дэн, аккуратней. Башкой её не стукни.
– Шевелись, давай.
– Эй, Рейгис, ты чего тупишь? Быстро в машину!
– Гони-гони!
Машина с рёвом трогается с места.
Но за секунду до этого, успеваю услышать громовой голос Марии Семёновны, который сотрясает двор:
– Что же вы делаете, ироды!
Господи, хорошо, что соседка в курсе, поставит маму в известность. Хотя, может, лучше и не надо? Мама сойдёт с ума от ужаса!
Рядом сидящий Дэн отпускает меня, и, получив свободу, я кричу на весь салон.
– Совсем сдурели?
Меня разрывает от возмущения. Это уже не в какие рамки не лезет!
Водитель демонстративно включает громкий бодрый рэп, чтобы я понимала, что никому не интересно моё мнение.
Но уже через секунду, я окидываю взглядом крепкий затылок водителя, который находится перед моими глазами, вспоминаю, что творил другой нетрезвый дружок Кира на вечеринке, и на меня обрушивается волна паники.
Кир понуро сидит на переднем сиденье, даже не поворачивается ко мне. Водитель, слегка нагнувшись к Киру, что-то ему говорит, и тот отвечает напряжённым и вибрирующим тембром.
Напрягаюсь ещё больше. Если у него дружки-насильники, то и он сам недалеко ушёл.
– Расслабься, в магазин съездим, компенсируем. – Радостно орёт Дэн, который сидит рядом, мне в ухо и слегка двигает мне локтем в бок.
Опасливо кошусь на него. Это что, так положено у парней? Вечные тычки – это знак доброго расположения или угрозы?
Вдруг и правда, отвезут меня до магазина?
Но огни знакомых улиц проносятся мимо, и сердце падает в пятки.
Кир прикручивает магнитолу, адские басы перестают терзать мои уши. Поворачивается ко мне, кладёт руку на подголовник соседнего кресла.
По его темным глазам понимаю, что покупать яйца с молоком он точно не собирается. Где-то в желудке съеживается колючий комок боли, а затем по плечам растекается липкая слабость от его решительного взгляда.
– Прости, Арина, приходится импровизировать на ходу...
Он хочет ещё что-то сказать, но взвизгнув от страха, дёргаю ручку двери. Колочу кулачками по стеклу со всей мочи.
– Остановите сейчас же! Выпустите!
– Угомони ты её, – отрывистый рык.
Меня снова пытается схватить Дэн, но, обезумев от ужаса, отбиваюсь, как дикая кошка. Лягаю Дэна, отведя руку, в которой всё еще зажат грязный пакет, пытаюсь шлёпнуть им по голове Кира.
Мокрый и грязный пакет, крутанувшись в воздухе, падает на приборную панель, разбрызгивая остатки молока.
Водитель, от неожиданности крутит руль влево и меня ослепляет свет чужих фар. Резкий рывок вправо, но уже поздно.
Оглушительный грохот, меня резко бросает вперёд, и мир вокруг взрывается в хаосе.
Глава 25.
Её тело может быть слабым, но дух непреклонен
Веки тяжёлые, будто на глазах лежат кирпичи. Я пытаюсь их приподнять, но яркий свет бьёт по глазам.
Кто-то в белом халате склоняется надо мной:
– Реагирует! – кричит кому-то в сторону.
Свет становится нестерпимым, я зажмуриваюсь и снова ухожу во тьму.
Шорох шагов, кто-то переворачивает меня. Пытаюсь сопротивляться, но не могу. Лёгкий укол, распирающее чувство в правой руке, и я снова отключаюсь.
– Ничего, состояние стабилизировали, – над моей головой медсестричка меняет капельницу. – Не плачьте вы, всё позади уже.
Хочу узнать, про кого она говорит, но опять проваливаюсь в вату.
Слышу монотонный гул, будто я стою на взлётной полосе. Это в голове или надо мной кружат самолёты?
Постепенно звуки обретают чёткость. Уже различаю гудение приборов и чьё-то дыхание.
Моргаю, пытаясь прогнать пелену перед глазами. Всё вокруг тонет в полумраке. Неоново-зелёный свет каких-то приборов вышибает непрошеные слёзы.
Спина затекла, будто я лежу на иголках. Пытаюсь повернуться на бок и тут же ойкаю, грудь будто стискивает колючей проволокой, ноги пронзает боль. Накатывает тошнота. Затихаю, пытаясь вновь не сползти в дурноту.
Дышу ровно, медленно миллиметр за миллиметром вновь опускаюсь на спину. Пусть лучше будут мурашки покалываний, чем забытье.
Слегка поворачиваю голову на бок. Перед глазами мамины волосы. Она спит сидя, уткнувшись лицом в сплетённые руки на моей кровати.
– Мам... – хриплю еле слышно.
Она тут же подхватывается:
– Да... Арина... – Недоумённо хлопает ресницами. На лбу, даже в полумраке, виден красный след – последствия неудобного сна. – Господи, наконец-то.
Кладёт мне на голову ледяную руку, недоверчиво проводит ладонью по моей щеке.
– Девочка моя, господи... Сейчас я позову кого-нибудь!
Вскакивает, делает шаг к двери, но, словно прикованная ко мне невидимо цепью, вновь опускается рядом.
Смотрит на меня во все глаза, гладит, будто боится, что я сейчас исчезну. А по маминому лицу катятся слёзы, капая с подбородка. Она плачет тихо, без всхлипов и гримас.
Будто слёзы живут отдельно от неё, просто водой брызнули на застывшую гипсовую маску.
– Подо... – пытаюсь откашляться и рёбра снова ноют. – Подожди. Что со мной?
– Всё хорошо, Ариша. Переломы, черепно-мозговая травма... – Мама отводит глаза и водопад слёз льётся с новой силой. – Тебя вводили в искусственную кому.
В памяти всплывает летящий на лобовое стекло грязный пакет, ослепляющий свет фар, скрежет металла и оглушительный удар. Снова прикрываю глаза, пытаясь собрать в голове осколки мозаики.
В груди едким комком растёт тревога, забивает мне горло, мешая дышать. Пытаюсь прочистить горло, морщусь от неприятных ощущений. Даже это простое действие даётся мне с трудом. Мама терпеливо ждёт, глядя на это с таким умилением, будто я заново учусь говорить и готова сказать первое слово. Только почему-то она не перестаёт плакать.
– Что с ними, – наконец, выдавливаю из себя.
– С парнями, которые тебя похитили? – Не дожидаясь моего ответа, продолжает. – Да, да... Я всё знаю. Марья Степановна всё видела. Она уже дала показания полиции, не переживай, они не отвертятся.
– Они живы? – Не скажу, что меня в данный момент это сильно волнует. Я вообще сейчас не способна переживать. Видимо, даже в беспомощном состоянии остаюсь некровожадной, никому не желаю смерти.
– Лучше бы они пострадали, – мамины губы сжимаются в узкую линию. – Основной удар пришёлся на пассажирское сиденье за водителем. На тебя, Арина...
Молча и глубоко дышу. Меня подташнивает. От препаратов, от информации, от мамы... Я удовлетворена тем, что все живы, и пока мне этого достаточно.
Я сейчас не хочу никого видеть. Не готова видеть чужие эмоции и пережёвывать свои собственные. Переживания забирают слишком много сил, а у меня их так мало.
– Рейгис скорую вызвал. – Продолжает мама. – Он, и друг его, который рядом с тобой сидел, синяками отделались. Пристёгнуты были. Водитель – здесь, рядом, в соседней палате. Его тоже зацепило. Ты была единственная без ремня, ещё и удар на тебя пришёлся. – Её глаза недобро поблескивают. – Чудо, что ты выжила.
Водопад слёз, на время отключённый ненавистью, снова работает, но мне, поразительно, всё равно.
– За что это всё? Почему они все целы? Что за несправедливость! – Мама щурится, и в этот раз она явно не собирается читать мне нотаций о том, что проще забыть. – Ты же права была тогда, детка. Если бы твой Рейгис сел, то ничего бы не было.
Я молчу, думая о том, что я хочу остаться одна. Мысль о том, что, если бы не моя принципиальность, аварии тоже не было бы, слишком болезненна и энергозатратна.
– Он чувствует, что в этот раз так легко не отъедет, – продолжает мама. – Сутками здесь сидел. Ждал, пока ты очнёшься. Палату его отец оплатил, уход и операции тоже. Но им это просто так не сойдёт с рук. Слишком далеко всё зашло... Чуть тебя на тот свет не отправил. Я уже написала заявление, свидетель есть. К тебе следователь просится, но ты без сознания была...
– Потом... Дай...
– Да, конечно. – Мама встаёт, водружает мне на нос очки и хлопотливо хозяйничает у стола. Мир сразу обретает ещё большую чёткость. Разглядываю огромный букет с розами, корзинку с фруктами, плюшевых медведей. – Хочешь воды? Может быть, сок апельсиновый? За три дня нанесли тебе целый супермаркет. – Недовольно бубнит. – Лучше бы дома сидели, мажоры...
