Текст книги "Красивый. Наглый. Бессердечный (СИ)"
Автор книги: Кира Туманова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
Что плохого в том, что я хочу узнать, как можно жить по-другому?
Утыкаюсь в ладони и зубами мучаю свои искусанные губы.
Пальцы пахнут лавандой – пропитались запахом коврика, на котором сижу. Наверное, он стоит дороже нашей с мамой месячной зарплаты.
Только не смотря на роскошь и ароматные отдушки, грязи и дерьма в богатом доме оказалось куда больше, чем в нашей крохотной комнатушке.
Ненавижу их всех! Ненавижу так, что печёт в груди. Так, что самой жутко.
Всех, кто смеялся. Уродов, которые меня лапали в коридоре. Даже девчонку, которая меня заперла в туалете. Наверное, положила глаз на одного из этих пьяных красавцев.
А больше всех я ненавижу Кира Рейгиса. За себя, за всё зло, которое творится по его воле. За Таньку, которую споили...
Танька!
Сняв очки, тыльной стороной ладони вытираю злые слёзы. Встаю и плещу воду себе в лицо. Облокотившись ладонями на холодную раковину делаю несколько глубоких выдохов.
Господи, как я могла... Совсем про неё забыла. Будто кроме моих переживаний не существует ничего важнее.
Надеваю очки на нос, стараюсь не смотреть на себя в зеркало. Берусь за ручку двери и не могу заставить себя сделать ещё хоть шаг.
Мы пришли вместе, и уйдём отсюда вместе.
Внушаю себе: успокойся, успокойся... Стараюсь не дрожать. Но, что делать, если внутри всё колотится.
Кроме меня, некому... Я её найду и вытащу отсюда.
Решительно толкаю дверь и выхожу обратно.
Толкаю одну дверь за другой, заперто, пусто или её там нет. При виде парней, стараюсь испариться.
– Кого-то потеряла? – На окне кухни, забросив на подоконник стройные ноги в грубых черных берцах, курит девчонка в голубом коротком платье. На щеках подтёки туши, шиньон на голове съехал и выглядит неопрятным гнездом.
Но доверия к ней у меня больше, чем к незнакомым парням.
– Привет. Потеряла подругу. В серебристом топике, брюнетка, волосы вот такие, – делаю отчерк ладонью по своему плечу, демонстрируя длину. – Не видела?
– А... Невысокая такая, новенькая. – Девчонка смачно затягивается. Протягивает мне сигарету. – Будешь?
Отрицательно машу головой.
– Вроде, она с Тохой пошла и этим пареньком. Рыжий такой. Ты бы следила за подругой, накидалась она, будь здоров.
– Куда увели? – Вспоминаю стеклянный Танькин взгляд, и меня вновь начинает колошматить от волнения.
– А я знаю? На шезлонгах у бассейна посмотри. Обычно там все трахаются. – Равнодушно втирает бычок в пепельницу.
– Что? Каких шезлонгах?
– Да вон там, крытый бассейн, видишь? – Показывает рукой в окно.
Что мне делать? Бежать за помощью? Да и кого мне просить? Девчонку в берцах? Я же здесь одна!
Я должна узнать, что с подругой. Может быть, Таня и не поблагодарит меня за вмешательство. Но, если что-то случится, я себе этого не прощу.
Где-то со стороны прихожей, где остались моя куртка и шапка, раздаются мужские голоса. Нет, туда я не пойду!
– Ну-ка подвинься!
Сажусь рядом с девчонкой, перебрасываю ноги через подоконник.
– Вы бы не пили, если не умеете. Что ты, что подруга... – Девчонка спокойно, как теорему по геометрии, преподносит мне свой вывод.
Не обращая внимания на её умозаключения, прыгаю в какие-то кусты. Здесь низко, первый этаж.
– Двери же есть, – бесцветно замечает девчонка, склонившись ко мне в темноту. И добавляет в сторону. – Напьются и шарахаются.
– Да пошла ты...
Дергаюсь, вырываясь из плена колючих кустов, и слышу звук рвущейся ткани. Прощайте колготки, прощай юбка.
Где-то на задворках сознания всплывает мутная мысль о том, что мать меня убьет. Только это уже неважно.
Тороплюсь к стеклянному павильону, который мне показала девчонка. Она что-то кричит мне вслед с подоконника, но я уже не слушаю.
В бассейне горит свет, и я отлично вижу с тёмной улицы, что там происходит. Танька лежит на шезлонге, странно запрокинув голову назад. Майка разодрана, ноги неестественно подогнуты в коленях.
А над на коленях стоит жирная туша Тохи, трогает обнажённую Танькину грудь. Перекатывает, как шар, туда-сюда. С интересом смотрит на это зрелище, и уголок его рта похотливо ползёт вверх.
Что?! Во рту пересыхает от ужаса. Колочу руками по стеклу!
– Уйди, не трогай её! Не прикасайся!
Он едва реагирует на стук. Бросает равнодушный взгляд в мою сторону и демонстративно припадает ртом к Танькиной груди. Вторую сжимает так сильно, что я вижу вмятины от ногтей на белой коже.
Танька стонет и слегка ведёт головой.
– Ей же больно! Не трогай! – Ору со всей мочи.
Тоха лишь слегка приподнимает голову, и нарочито улыбнувшись мне, встаёт, дергает молнию на своих джинсах, снова склоняется на Танькой и ползёт рукой под её юбку.
– Ублюдок! – Вою в бессильной злости.
Танька вяло шевелится. Пытается приподнять голову и опустить колени. Он настойчиво разводит ей ноги и вновь лезет рукой.
– Не-е-ет!
Продолжая колошматить по окнам бассейна, бегу вдоль стены, пытаясь найти вход. Найдя двери, дёргаю их со всей силы. Ломлюсь, не помня себя.
Заперто!
– Не прикасайся к ней! – Ладошками луплю по прозрачным створкам. Шезлонг скрыт за фикусом, но я уже боюсь что-то увидеть. – Отпусти!
Боюсь не успеть и успеть. Даже если я войду, будто я смогу ему помешать. Он посмеётся надо мной, будет рад свидетельнице. А потом эта жирная похотливая бухая тварь сделает то же самое со мной.
Но уйти я не могу. Не смогу потом с этим жить. Я должна попытаться... Больше некому его остановить.
– Гад! Я звоню в полицию! – Обливаюсь слезами, захлёбываюсь в крике
– Подожди, не ори! – Мою руку впечатывает в стекло чья-то широкая ладонь. – Успокойся.
Меня отодвигают в сторону. Затем звон разбитого стекла и мужская рука, обмотанная курткой, лезет в отверстие и открывает замок изнутри.
Глава 18.
Единственный способ не утратить разум от боли – это что-то делать.
– Уйди! Я сам разберусь. – Кирилл Рейгис бросает на меня мрачный взгляд исподлобья.
Дергает дверь бассейна на себя, слегка задевает меня плечом.
– Ты? – Отскакиваю, как ошпаренная. Не знаю, кого я ждала – Стаса, полицию... Но только не его! Мне даже стоять рядом с ним противно.
Не обращая внимания на мою реакцию, Кир заходит внутрь. Будто вспомнив о чём-то, оборачивается.
– Увези её. Я справлюсь. – Обращается к кому-то за моей спиной.
С чем он справиться?
– Нет, – снова ору. – Таня! Помогите!
Меня крепко, до боли в рёбрах обхватывает чья-то рука. Рот зажимает ладонь.
– Заткнись, домой не хочешь что-ли? – Ухо обжигает чужое дыхание.
Могу только мычать и трястись от ужаса. Страшно так, что невозможно представить.
Меня волокут в сторону. Чувствую, как натягивается ткань и отлетают пуговки на блузке.
Пытаюсь кусаться, лягаю незнакомца под коленку, и тут же получаю ощутимое вздёргивание под мышки. Довольно болезненное.
– Тихо, тебе же помогаю. Нечего тебе здесь делать. – Злобный шёпот.
Задолбали! Как же вы меня все задолбали!
Да, мне нечего здесь делать, я поняла уже это. Я готова кричать об этом этому придурку раз сто, тысячу. Кричать, пока не охрипну!
Если бы он не зажимал мне рот.
Меня, как мешок с картошкой грубо швыряют на заднее сиденье машины.
В отчаянии рву дверь на себя. Заперто.
– Не дури, адрес говори. – В зеркале заднего вида мелькают серьезные глаза водителя. Ни намёка на попытку извиниться за грубое обращение или что-то объяснить.
– Что?
– Где живешь?
Непослушными губами диктую улицу и дом. Поджимаю под себя ноги и съеживаюсь в комочек.
– Вызовите полицию, скорую. – Умоляюще прошу парня. – Моей подруге плохо, там что-то случилось. Я не знаю, где мой телефон...
Глаза водителя вновь сверкают в зеркале.
– Сами разберёмся. – Рявкает. Недовольно цокнув, добавляет. – Никому не рассказывай, поняла?
Хочется выть в голос, но вместо плача поспешно утираю подступившие слёзы и отворачиваюсь к окну.
– Я этого так не оставлю... – шепчу себе под нос.
Стальные глаза буравят меня через зеркало заднего вида в ожидании верного ответа. Я послушно киваю.
– Поняла, – отвечаю, чтобы не втянуть себя в виток новых неприятностей.
Меня колотит, хотя в машине тепло, успокаивающе пахнет ванилью и дорогой кожей. Если бы не расцарапанные коленки и порванная одежда, я бы попыталась убедить себя, что мне всё это померещилось.
Огни трасы за окнами сливаются в бесконечную полосу.
Я бы отдала всё на свете, чтобы вернуть сегодняшнее утро. А вечером спокойно сидеть с Танькой на премьере, а по дороге домой делиться впечатлениями о спектакле. Смеяться, обсуждать, радоваться тому, как шелестит под ногами опавшая листва.
Может быть, кому-то покажется, что ничего особенного и не случилось, но я впервые столкнулась с такой жизнью. Неприкрытой, откровенной и порочной.
Неужели есть люди, которые так живут, и которым это нравится?
Когда водитель высаживает меня – потрёпаную и испуганную около дома, мне кажется, что я вернулась из ада. Чудом улизнула со сковородки и избежала глубокой прожарки. Только вот Тане повезло меньше.
Стою задрав голову, смотрю на наши освещённые окна. Вижу, как там появляется мамин силуэт – уже ждёт меня. Ещё вчера, я бы побежала прятаться в тень стены, чтобы хоть на миг оттянуть её крики, истерики и обвинения. Не слышать её любимое: «Яжеговорила!»
Но сейчас у меня нет на это сил.
Просто стою слушая удары собственного сердца. И не понимаю от чего я дрожу – от холода или от ужаса перед собственной мамой. Единственным родным человеком, который у меня есть. Это как-то неправильно и глупо.
Наверное, в этот момент что-то окончательно ломается у меня внутри. Мне становится всё равно!
У всех есть свой запас прочности, и сегодня я исчерпала свой лимит.
Калейдоскопом перед глазами мелькают события сегодняшнего дня – вытирающий губы Кир, безвольно свисающая голова Таньки, похотливая улыбка Тохи, рука, открывающая замок бассейна.
Хуже, чем есть, уже не может быть. Чего мне бояться теперь? На меня нисходит спокойствие и равнодушие.
Наверное, моя последняя нервная клетка долго балансировала на обрыве, и наконец, падает вниз.
Хватаясь руками за перила бреду по скрипучей лестнице. Наш барак давно должны расселить, мы с мамой ждем этого события уже десять лет. У нас всегда пахнет грязными тряпками и котами, и этот запах ничем не перебить. Наверное, он впитался в древние полусгнившие ступени.
И сегодня также зловонно у меня на душе. Пакостно, омерзительно и грязно.
Упав на кнопку звонка пальцем, слушаю однообразную трель.
Мать тут же распахивает дверь и застывает, округлив рот от ужаса.
– Арина... – визжит она, заглушая звонок. Её рука ползёт к горлу, будто она хочет себя удушить. – Что случилось?
Я отнимаю ладонь от звонка, подвинув её плечом, захожу в прихожую.
Падаю на пуфик, вытягиваю расцарапаные, посиневшие от холода ноги в драных колготках. От тепла очки снова потеют. Я снимаю их, кладу на тумбочку.
Так лучше, не хочу смотреть на мать.
– Дай телефон, – Говорю, и требовательно тяну руку.
– Что произошло? Что с тобой сделали? – верещит мать на ультразвуке. – Где куртка, почему ты в таком виде?
– Дай мне телефон. – Повторяю по слогам. – Сейчас же.
Мать перестаёт воплями терзать мои уши, за что я ей безумно признательна. Сразу бы так!
Быстрый топот, и в мою ладонь ложится телефон.
Подношу его ближе к глазам и набираю службу спасения.
– Здравствуйте. Хочу сообщить об изнасиловании. И нужна скорая. Да, диктую адрес... Как меня зовут? Арина Ромашина. Да, видела...
Рука с телефоном падает вниз. Не могу даже встать.
Нащупываю очки на тумбочке и водружаю их на нос. Мама трясётся в рыданиях, сидя на полу под дверью. Сострадание шевелится слабым червячком в замороженном сердце.
– Нет, мама, со мной всё хорошо. – Говорю ей слабым голосом. – Но вот Таня...
Но, вместо того, чтобы успокоиться, мама вдруг захлёбывается рыданиями так, что мне становится страшно за её рассудок.
Не знаю, как долго я могла бы сидеть, распластавшись на пуфике, слушая, как плачет мама. Пытаясь оттаять и прийти в себя.
Очередной звонок в дверь заставляет меня распахнуть глаза. Мама вскакивает, и утирая слёзы, щелкает замком.
Удивлённо вскрикивает:
– Таня...
Глава 19.
Прошлое иногда скрывает больше, чем будущее
– Господи, девочка... – Схватив Таню под руку, мама заводит её прихожую. Выглянув в подъезд и, убедившись, что там никого нет, закрывает замок на несколько оборотов.
Танька стоит, прислонившись в стене, как мумия египетского фараона. Бледная, прямая и неестественно тихая.
Выглядит, наверное, она лучше меня. Кроме подтёков туши и размазанной помады ничего особенного пока не вижу. На ней чья-то дублёнка, на голову криво посажена модная серебристая шапочка с широкой вязкой.
Танька лезет руками в карман и достаёт оттуда пригоршню бумажных купюр. Равнодушно смотрит, как они проваливаются между пальцами и вдруг сползает на пол, подгибая ноги.
Уронив голову в серебристой шапочке на руки, тихонько всхлипывает.
– Арина, помоги. – Командует мама.
Вместе мы помогаем Тане раздеться и усаживаем её на маленький диванчик в кухне. Разодранного топика больше нет, зато на неё натянута рубашка Кира. Я узнаю рисунок и цвет.
Широко раздувая ноздри вбираю этот гадкий запах. Запах вонючего порочного хищника.
Меня чуть не выворачивает. Так противно, что даже рядом с Таней не могу стоять. Ухожу от неё, зажимая нос и рот. Мама провожает меня странным взглядом, но ничего не говорит.
Как робот ищу в шкафу свой халат, чтобы дать его Тане. С трудом переодеваюсь сама. Мне кажется, что руки и ноги у меня стали, как у железного дровосека, которого никто не смазывал маслом. Каждое движение даётся через силу.
Равнодушно переступаю через рассыпанные купюры, и возвращаюсь на кухню с халатиком в руках.
– Всё хорошо будет, родная. Всё будет хорошо, моя девочка.
Если есть что-то способное меня удивить в этот момент, так это моя мама, ласково гладящая темноволосую Танину голову.
Я не помню, чтобы в детстве мама меня обнимала. Я не слышала никогда от неё тёплых слов, не ждала ласки.
Когда-то давно, ещё в детском саду, я горько плакала от одного упоминания мультика про мамонтенка, потому что не могла видеть, как слониха обнимает мамонтёнка хоботом. Я представляла себе, что просто в роддоме меня перепутали, но моя настоящая мама – добрая, близкая и родная, меня однажды найдёт.
Только время шло, и мои мечты разбились о нашу похожесть. И без анализа ДНК было ясно, что мы с этой строгой и издёрганной женщиной, кровные родственницы.
О том, что существует материнская нежность и любовь, я знаю только из книг. Может быть и подруг у меня никогда не было, потому что я не хотела сравнивать. Не хотела видеть.
А Танька, она тоже такая. Потерянная и ненужная.
О нет, я не рыдала в подушку ночами, и не считала, что отсутствие любви в семье для меня большая проблема. Если человек никогда не пробовал сахар, то он и не будет скучать по его отсутствию.
Мне часто казалось, что я маму только раздражаю. Всеми силами старалась заслужить её улыбку. Не для того, чтобы она обняла меня или похвалила. А для того, чтобы не слышать обвинений и требований.
И вот... пожалуйста.
Сейчас я вижу, как мама искренне и жалостливо прижимает к себе Таню и моё сердечко замирает от зависти, ревности. Оказывается, она так умеет!
– Мама... – полувсхлип, полуклёкот.
Дешёвый халатик пестрым пятном шёлка падает на пол, накрывая дурные деньги.
Мама, покачиваясь вместе с Таней, поднимает на меня глаза. Там плещется такая тоска и боль, что мне становится жутко.
– Иди сюда, – хрипит она. – Ариша, иди...
Протягивает ко мне свободную руку.
И наши волосы смешиваются у нее на груди. Мои светлые пряди и Танькины темные локоны.
И я плачу уже другими слезами. Какая-то плотина прорывается внутри меня, плавится внутри лёд, и разжимается колючая проволока, стискивающая сердце.
Я не знаю, сколько мы сидим так. Всхлипывая и покачиваясь.
Первая прихожу в себя, заметив, как Танькина рука с багровым синяком на запястье комкает ткань рубашки. Всё той же, Рейгисовской.
– Тань... – отстранившись, глажу её по щеке. – Давай в больницу. Надо зафиксировать всё.
– Не надо. Не было ничего. – Отворачивает лицо и утыкается моей маме под мышку.
– Как? – Привстав округляю глаза.
– Не было, и всё. – С какой-то злостью отвечает она. – Кир прибежал, я плохо помню. Но не было, точно.
Хватаю её руку с синяком, разжимаю её кулак. На ладони остаются впечатанные полукружья от ногтей.
Глажу её по ладошке, успокаивающе и тихо говорю:
– Таня, всё равно надо. У тебя синяки, смотри... А, если в следующий раз...
– Отстань от неё, – в тоне матери вновь привычные стальные нотки, а потом медовой патокой растекаются слова, обращённые к подруге. – Пойдём, Танюша, умоешься.
Они вместе уходят в ванную, а я сижу, зажав руки между коленей. Смотрю в одну точку. В моей голове туго вращаются ржавые шестерёнки.
Часы на стене громко тикают, отсчитывая минуты. Я не смотрю на них, какая разница, сколько времени. В Универ я больше не вернусь. Я не хочу видеть там его! Его мерзкая рожа будет вечно служить мне воспоминанием о самом страшном дне.
Мама возвращается и садится рядом.
Открывает шкафчик, лезет на дальнюю полку, достаёт оттуда пачку сигарет и пепельницу. Заложив ногу на ногу, привычно чиркает зажигалкой и затягивается.
Прежняя Арина с удивлением бы закричала: «Мама, ты куришь?», но нынешней – начихать на такие мелочи.
– Всё в порядке с ней будет, – мама выдыхает вонючее облако и снова расслабленно затягивается. – Я положила её на твою кровать, со мной ляжешь.
– Угу, – смотрю на свои плотно сцепленные под столом руки.
– Он не успел. Ему помешали. Она плохо помнит, явно накачали её чем-то, но ваш парень этого ублюдка чуть не утопил.
– Кир? – поднимаю на неё взгляд.
– Да, наверное. – Снова затягивается. – Она помнит, что танцевала. Ушла со Стасом и жирным смотреть бассейн. Она их так называет. – понятливо киваю. – А потом жирный схватил её, задрал юбку, и они подрались со вторым парнем.
Снова киваю. Я и забыла про Стаса. Наверное, ползёт, зализывая раны, сейчас куда-то в сторону дома. Очень надеюсь, что с ним всё хорошо, но переживать за него я уже не могу. Полицию я вызвала, скорую тоже. Пусть в этом разберутся специально обученные люди.
А потом мама вдруг говорит очень странную вещь:
– Арина, – заглядывает мне в глаза и кладёт в руку телефон. – Я тебя очень прошу. Скажи, что напилась и пошутила. Скажи, что вызов был ложным.
– Что???
– Прошу тебя, скажи.
Отпихиваю её руку с зажатым телефоном.
– Нет, ты с ума сошла!
Прежняя Арина, получила бы по губам за такое.
– Арина, прошу. Тогда я сама позвоню...
– Не смей! – Выдираю у нее трубку и встаю на ноги. – Объясни, что происходит!
– Таня очень просила...
Тушит сигарету.
– Мне плевать, что просила Таня. Ей они могут закрыть рот своими погаными деньгами, но не мне, – кричу ей. – Мама, как ты можешь?
– Я?! – она смотрит, как сизый дымок завитками ползёт вверх к потолку. – Я могу! И дело не в деньгах. Не позорь девчонку. Это больно, это страшно. И... Ей это не нужно.
Не верю своим ушам.
– Ты серьезно?
– Если ты не передумаешь, ей придётся пройти через унижение. Обследования, шепотки за её спиной. Она станет местной знаменитостью...
– Мы не в каменном веке!
– Не важно, люди злы в любые времена. А грязь всегда привлекательна. На суде защитники этого богатого урода скажут, что изнасилования не было, и её обвинят в наговоре.
– Я свидетель, я всё видела своими глазами! Я завтра же напишу заявление, нельзя оставлять преступление безнаказанным
– Скажи, что тебе показалось... Таня спала, а ей делали искусственное дыхание. Не превращая жизнь подруги в кошмар и хаос из-за беготни по участкам, врачам и адвокатам. Не делай этого!
Не веря своим ушам зажимаю виски руками, скептично покачиваю головой.
– Откуда ты это знаешь?
– Я?! Знаю... – Снова этот печальный и всезнающий тон. Как у Магистра Йоды в Звездных войнах, мол я всё понимаю, но вам не скажу.
Зажав ладонью рот медленно опускаюсь на диванчик в кухне.
– Ты...
Мама молча смотрит на пепельницу и снова тянется к пачке. Крутит сигарету в длинных пальцах.
Закусывает губу и поднимает глаза на меня.
– Да, Арина. Я знаю, как это бывает. Знаю лучше, чем кто-либо.
– Не может быть! – Тихонько охаю.
Осознание приходит ко мне медленно. По капельке вливается в уставший мозг.
– Не трогай её, не лезь. Не пытайся восстановить справедливость. Будет только хуже.
– А я? Кто был мой отец?
Мама молчит, пряча глаза. Снова чиркает зажигалкой.
Глава 20.
В богатстве и власти нет запретов, лишь возможности
Арина неделю спустя
Его глаза смотрят мне прямо в душу. Он проводит рукой по моим волосам, ласково заводит выбившуюся прядь за ухо. Прислонившись лбом к моему лбу шепчет жарко:
– В следующий раз трусики снимай заранее.
– Нет! Не прикасайся ко мне!
Отталкиваю Рейгиса, кричу и бьюсь в истерике.
Просыпаюсь тяжело дыша.
Сердце колотится так, что вибрация отдаётся во всём теле. Сажусь на кровати, обхватываю руками колени. Провожу рукой по лицу, стряхивая бисеринки пота.
Боже мой, когда уже всё закончится? Наверное, я не смогу забыть эту фразу до конца жизни.
Как только закрываю глаза, сразу вспоминаю разноцветные мурашки лазера, брезгливый жест, вытирающий губы, и похабно сжатую мужской ладонью Танькину грудь.
поднимаюсь с кровати и босиком топаю на кухню. Сегодня я уже не усну.
Не включая свет, шарю на полке там, где мама держит сигареты. Нахожу пачку и вытряхиваю содержимое на стол.
Чёрт, всего две штуки. Заметит, если возьму.
А не всё ли равно?
Распахиваю окно, усаживаюсь на подоконник, как та девчонка в берцах, что показала мне на бассейн. Нога на ногу и упереться в откос.
Неумело чиркаю зажигалкой.
Вздрагиваю и щурюсь от яркого света. Без очков в темноте я чувствовала себя почти комфортно.
– Арина, опять не спишь? – Мамин голос. Подходит ближе, набрасывает мне на плечи шаль. – Окно закрой, простудишься.
Все поняв без слов, возвращаю ей на протянутой ладони сигарету и зажигалку.
– Ты в порядке?
Не дождавшись от меня никакой реакции, сама захлопывает раму.
– Арина, – мама ласково касается моих волос, – Таня прошла экспертизу. Подтвердили, что она девственница, изнасилования не было. Он не успел...
В недоумении покачиваю головой. Таня сообщила об этом моей маме, не мне.
Хотя, чего я ждала?
После того, как мама и Таня пару дней уговаривали меня забрать заявление, я не хочу разговаривать с ними.
Неужели, только мне это нужно? Только меня рвёт на куски от несправедливости. От того, что им дозволено всё, а нам – ничего. Такие, как мы, для них – просто пустое место. Расходный материал. Можно посмеяться, унизить, изнасиловать.
Я подала заявление, как и обещала этому ублюдку. И мне сейчас не важно, что у его обдолбанного дружка в нужный момент что-то там по-мужски не сработало. Таньке повезло, но у другой девчонки может случиться более печальная история.
Да, я хочу, чтобы Рейгиса наказали – жестоко, по всей строгости. За наркотики или что там вливали Тане, за громкую музыку, за несовершеннолетних, которые там явно были.
А ещё я хочу, чтобы жирного урода посадили.
Только для полиции всё выглядит так, будто я покусилась на святое – непогрешимого сына прокурора, чистого, как слеза младенца.
Десятки людей подтвердили, что мы с ним целовались, а потом я убежала в истерике. Видимо, затаив лютую злобу на парня, который меня отверг, решила вызвать полицию и скорую. Из мести сорвала интеллигентную вечеринку, где молодежь играла в города и решала кроссворды.
«Спасибо тебе, что не сообщила о минировании...»
Да-да, именно так мне, простой заучке без роду-племени, заявил на очной ставке высокородный младший Рейгис.
Сказал это с едким сарказмом, надменно выгнув бровь.
А его адвокат посоветовал мне чуть ли не ботинки гадёнышу поцеловать за то, что Кирилл Рейгис не подает встречный иск о клевете, порочащей его честь и достоинство.
Ну, а то, что Таня с непривычки напилась, разорвала на себе одежду и уснула на шезлонге, откуда неоднократно падала – так кто её осудит. Бывает...
Теперь экспертиза, которую я так требовала, подтвердила, что я – наглая и завистливая врунья. С Таней всё в порядке! Синяки и ушибы – не в счёт.
Сам Антон Калецкий, сын генерала МЧС, героически поднимал Таньку несколько раз с каменных плит и укладывал отсыпаться на место. Истинный сын своего отца! Не мог пройти мимо человека, которому нужна помощь. Да, бедный Калецкий не всегда удачно хватал её за руки – Танька всё-таки не Дюймовочка. Бедный мальчик сам чуть не надорвался.
Даже Стас заявил, что сам спровоцировал драку и претензий не имеет. Хотя, возможно, в этом угадывается Танькино влияние.
Больше всего я поражаюсь подруге. Она взяла деньги!
Приняла ИХ правила игры!
На следующий день, проснувшись после злосчастной вечеринки Танька первым делом спросила о том, где купюры. Робко опустив глаза, но спросила.
Я собиралась вернуться в Универ, и засунуть эти деньги в глотку Рейгису, утрамбовать их ему в рот и залить кока-колой, чтобы мягче было глотать. Я же не зверь.
Только запихивая деньги в карман дублёнки, в которой вернулась, Танька стыдливо произнесла:
– Девчонкам нужно обувь зимнюю купить. Ты пойми, Арина... Синяки заживут, а жизнь... Жизнь продолжается.
Отчитав несколько зелёных бумажек, смущаясь, протянула их мне.
– На, возьми. У тебя ТАМ вещи остались. Пригодится, чтобы новые купить.
Мне захотелось ударить её тогда. Сильно, от души! За малодушие и слабость.
Но кто я такая, чтобы судить? У меня ведь нет маленьких сестёр, за которых я отвечаю.
– Нет, Таня, – с вымученной улыбкой сказала ей тогда, – тебе нужнее.
– Мы же сами виноваты, согласись? – Танька спрашивала, будто ожидала от меня одобрения. – Не надо ходить туда, где все только пьют и трахаются.
Я слабо кивнула. А, когда Таня ушла, опустив голову, со всей силы потянула себя за волосы, чтобы справиться с новой порцией боли.
Если и я сдамся, то ситуация забудется, будто ничего и не было. Просто две дурные пьяненькие заучки отчебучили чёрти что. Над ними будет потешаться весь факультет, а Кир Рейгис и его шайка будут и дальше творить всё, что захотят.
– Ты не ходишь на учёбу...
Мамин встревоженный голос вытаскивает меня из грустных мыслей.
Она засовывает сигарету обратно в пачку и прячет её на холодильник.
Я плохо вижу, без очков у меня минус восемь, но и не слепая. Будто не смогу достать их снова, если потребуется. Хотя, похоже, мама не особо и скрывается. Доверяет?
Отворачиваюсь, глядя на свой силуэт в окне.
– Арина, нужно учиться. Сначала будут шептаться, но потом появится новый повод для сплетен, и всё забудется.
– Нет... Я переведусь. – Угрюмо утыкаюсь носом в поджатые колени. Худенькая девчонка в отражении делает тоже самое.
– Я знаю, ты боишься встретить там его.
Фыркаю... Я не боюсь, мне противно! Гадко и омерзительно! Всем существом желаю им всем мучений и изощрённых адских пыток.
Мама молчит, ходит по кухне, вперед и назад, будто собираясь с духом. Я вижу, как мечется её тень в зеркале окна.
Отражение останавливается.
– Мне звонил сегодня Станислав Эдуардович...
– Кто это? – бесцветно интересуюсь.
– Отец Кира.
Глава 21.
Кир неделю спустя
Любой сын следует примеру отца, но не совету
– Вставай, одевайся! – В меня летят скомканные джинсы. – Машина уже готова.
– Куда мы едем? – Не разлепляя глаз от утренней дремоты послушно сажусь на кровати.
– У тебя пять минут, Кир. – Сухо отвечает отец, игнорируя мой вопрос. – Приведи себя в порядок.
Торопливо расправляю одежду, испытывая острое желание придушить отца штанинами. Полусонный встаю, подтянув джинсы на талии, застёгиваю молнию.
Под горящим взглядом отца шлёпаю в ванную, которая примыкает к моей спальне.
Включаю воду и выдавливаю зубную пасту на щётку. Но, не донеся её до рта, с яростью швыряю в сторону. Подтёки белой пасты остаются на голубой плитке, щетка летит в угол.
– Чёрт, как же достало это всё!
Отец ведёт себя так, будто я совершил особо тяжкое и опозорил его род на веки вечные. Учеба в Универе превратилась в испытание для нервной системы. Такое ощущение, что у меня на лбу горит неоновая фраза «насильник, развратник и алкаш».
Преподаватели косятся, студентки шепчутся и обходят стороной. Несколько девчонок из тусы, в том числе Полина с Аней, подошли, говорили что-то жизнеутверждающее, типо они за меня, и всё такое.
Конечно, они за меня!
Им тоже не хочется позора, втыка от родителей и лишения карманных денег. Пели соловьями о том, что у меня всё проходит чинно и благородно. Просто светские рауты для сливок высшего общества.
Бесит, неимоверно бесит!
Облокотившись на край раковины, смотрю на свою отражение. Волосы взъерошены, губы сжаты в тонкую линию, ноздри раздуваются от гнева.
Белобрысая сучка всё-таки подала иск! Она угрожала полицией, но я не мог подумать, что она на это решится.
Я-то планировал лишь слегка проучить, не доводить дело до всех этих бабских эмоций на разрыв. Но кто мог подумать, что ко мне в гости пожалует такая тонкая, но мстительная натура.
Эта тургеневская девушка с замашками леди Макбет сама виновата. Сказала бы цвет трусов, и забыли обо всём. Пошла бы дальше веселиться. Танцует она, конечно, отпадно. И почерк хороший, это правда.
Конспектов мне больше, конечно, не видать. Всё из-за того, что Тоха набухался и возомнил себя секс-гигантом, перед которым все должны падать ниц.
Придурок, блин!
Руки дрожат, когда я вспоминаю, как оттаскивал этого идиота от развалившейся на шезлонге полуголой девицы в отключке. Чуть не утопил его в бассейне, когда понял, что происходит. Всему есть предел!
Бухали и развлекались все. Но крайний, почему-то Кир Рейгис! Хотя я единственный, кто пытался что-то сделать. Всем остальным было пофиг!
Когда посреди ночи приехала полиция, я даже не понял, что случилось. Тоха мирно храпел на полу бассейна, вечеринка продолжалась. Подумаешь, парочка девчонок ушла недовольными.
Хотя, с чего им переживать? Обиженной Тохой девчонке я лично засунул в карман все свои сбережения, чтоб не вякала. Так сказать, принёс свои извинения за неподобающее поведение товарища. Выглядела она потрёпанной, конечно, но вполне живой и здоровой. Белобрысую, чтоб не истерила, отправил в тёплой машине домой.
Вещи Арины остались у меня, старенький телефон тоже. Я бы вернул и оплатил её неудобства, но куда звонить? Того, что я дал её подружке на двоих вполне хватит.
– Три минуты, – едкий голос под дверью
Выдохнув, подбираю зубную щётку и засовываю под кран.
Как же я его ненавижу! И эту Арину ненавижу!
Я хотел её невинно расшевелить, а в итоге огрёб проблем.
В участке я тряс решётку, требовал адвоката и угрожал расправой. Будто они не поняли с кем связались. Прекрасно они всё знали!
Должны были, получив адрес вызова, дружно взять под козырёк, а не приезжать с мигалками. Их я тоже ненавижу!
