Текст книги "Похищенная (СИ)"

Автор книги: Кира Шарм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

– Пока нет. Но и Грек на связь не вышел. Молчит. Даже не поднимает хай, что дочка его пропала!

Сука.

А ведь знает.

Что не загуляла. Что привет это от нас.

Значит, замазан в похищении сестры. И гораздо серьезнее, чем думал Влад.

Иначе, с его возможностями, всех бы уже на уши поставил.

Да и не прощают у нас такого. Чтоб девчонок, невиновных красть и у себя держать. За это даже враги рядом с тобой встанут. Это ж беспредел!

Сплевываю в воду.

Да.

Я беспредельщик.

Мне, может, только того и надо, чтоб их нудное болото всколохнулось.

Тогда и поговорить нормально сможем.

Сталью.

Кулаками.

На моем языке.

Без дипломатии их всей этой хреновой.

– Скажи Греку. Чтобы волновался. Потому что я уже начал делать с его дочерью такое, от чего у него волосы дыбом встанут. А у меня фантазия богатая. Поседеет, когда узнает ее всю. Лучше пусть не ждет. И Регинку сразу нам выдаст. Или того, кто ее прячет.

– Ал…

Морок снова устало вздыхает.

– Все, Морок. Отбой. Я свое слово сказал. Ты меня знаешь. Я слова не меняю.

Сжимаю челюсти, глядя в бегущую передо мной воду. До хруста.

Вместо того, чтобы уезжать, я бы такой размах в их столице устроил!

Такой, чтоб к нашей семье даже подойти после этого боялись!

Чтобы в штаны ссались при одной мысли о Северовых!

Но Влад сделал свой выбор.

Это была его жизнь. Его империя. Его, Грача, Морока и Лютого, которые когда-то с братом вместе начинали. До того, как свалить и зажить тихой мирной жизнью.

Не мне решать.

Сколько бы был не согласен, а против Влада и его решения не пойду. Никогда. Уважение к старшему брату в крови прошито.

Руки еще крепче в кулаки сжимаются.

Вообще странно, как не переломил тонкую шейку девчонки, дочки Грека. С самого начала.

Но она игрушка.

Игрушка, через которую я прищемлю яйца уроду.

Каждый нерв его на кулаки, а , вернее, на свой член, намотаю.

Пусть даже и не думает, что верну его доченьку такой, как была.

Накачаю своим членом так, что все отверстия у нее порвутся.

И не факт, что потом братве своей не отдам.

Все круги ада у меня пройдет.

И по хрен мне все басни, что девчонка к делам отца отношения не имеет.

Наша сестра тоже не при делах была.

Хочет кто-то грязной игры?

Пусть жрет. Пусть давится, а я кулаками ему эту игру в глотку буду запихивать.

Даже если не он сам. Не Грек, а другой кто-то стоит за этим. Почему молчит? Явно же знает, кто?

Пусть. Пусть молчит и по ночам тысячи потов с его жирной туши сходят.

Потому что я с его малышкой этими долгими ночами скучать ни хрена не собираюсь!

Он сдохнуть захочет от того, что я с его дочуркой делать буду!

Глава 7

– Эй…

Медленно разворачиваюсь в сторону этого нежного голоска.

Хм…

А дочурка-то, походу, ни хрена не так уж и невинна!

Хотя я об этом еще на приеме, с которого ее и умыкнул, начал догадываться…

Но теперь…

Склоняю голову набок, разглядывая это видение.

Босая.

Разрез длинного облегающего ярко-красного платья разорван по шву так, что ни хрена вообще почти не прикрывает!

В районе груди тоже все разодрано. Прям лоскутки висят, открывая сочные, идеально круглые полушария.

Хоть соски прикрыты недорванной тканью. Да и они выпирают сквозь это жалкое подобие платья. Торчат, как заостренные камушки. Нагло. Призывно. Откровенно.

Волосы растрепаны. Всколочены. Развеваются ниже колен.

Хоть бы пригладила, что ли. Волосами бы хоть прикрылась, благо, длина позволяет.

Но нет.

Идет ко мне, слегка пошатываясь. С остатками размазанной ярко-красной помады на лице.

Ни хрена не стыдясь, что на солнечный свет в таком виде вышла.

Не думая про команду, которая занимается яхтой и сейчас все шеи себе на хрен тут свернет.

Шлюха.

Прирожденная шлюха.

Впрочем, они все шлюхи. Натура женская такая.

Только какого хрена я залипаю на этих торчащих сосках так, что даже сглотнуть забываю?

Все тело моментально подбирается. Как для броска. Как перед хорошей дракой.

Каждый мускул наливается сталью.

Член реагирует в один миг.

Тут же подскакивает, вдавливаясь в живот.

Ткань на брюках трещит от такого напора.

Аж в голове шуметь начинает. Вся кровь уплывает в разбухающий член. Яйца звенят, отдаваясь лязгом в висках.

. – Поела?

В один широкий шаг оказываюсь рядом.

Шумно вдыхаю ее запах.

Такой, блядь, особенный.

Духи выветрились давно. Остался вот этот. Ее. Естественный. Настоящий. Запах самки. Который она источает так щедро, что даже забивает аромат морской соли.

– Одумалась? Пришла в себя?

Руки сами опускаются на ее нежную шейку.

Сжимаю челюсти, с шумом выдыхая через раздувающиеся ноздри раскаленный воздух.

Скольжу ниже, чуть сдавив одной рукой.

Опускаюсь второй к нагло выпирающей груди.

Провожу пальцем по вздымающемуся часто упругому полушарию.

Будто током искрит, когда провожу по коже.

И ток этот сразу же там, где и положено, выстреливает.

По всему стволу, по всей длине. Даже под кожей. Лупит по дернувшимся яйцам. Бьет на полную.

Охренеть.

Сжимаю пальцами сосок.

Глаз не могу от них оторвать.

Камушками торчат. Наглыми острыми камушками. Прямо кричат о призыве взять.

Взять здесь и сейчас.

Рвануть на себя, разодрать до конца клочки остатков платья на ней и нагнуть. Впечатать голову в поручни яхты. Обхватить длинные густые волосы, с наслаждением наматывая на кулак.

И тут же вдолбиться. Сзади. На полную мощность.

Дергая на себя за волосы.

Драть так, чтоб ее крики на все море разносились. Чтоб яхта задрожала. Чтоб ноги ее держать напрочь перестали.

Сладкая. Нет. Не сладкая она.

Терпкая. Манящая. Будоражащая.

Не такая, как остальные, приторные конфетки. Изысканное вино. Так и хочется выпить. Досуха.

– Поняла, что единственный способ облегчить свою участь – самой прийти, м?

Сжимаю сосок. Царапаю. Перекатываю между пальцами.

– Будешь ублажать прямо сейчас?

Да. Я бы поставил сейчас малышку на колени.

Член раздувается от того, как настойчиво требует оказаться у нее внутри.

Дергаю на себя, вжимаясь в нежное упругое тело озверевшим, просто осатаневшим стояком.

Никогда еще такого не было.

Сердце колотится, как отбойный молоток.

Забываю, где нахожусь. Плевать, что вокруг мои люди и команда.

А впрочем, когда меня это останавливало?

Сколько раз мы расписывали девчонок вместе с Владом? Не одну и даже не сотню!

А еще этот запах.

Порочный. Одуренный. Призывающий не разговоры разговаривать, а прямо здесь и сейчас. Мгновенно. Моментально взять. Всунуть свой уже начавший дымиться член на полную мощность.

И плевать уже, с чего мы с ней начнем.

С губок, упруго обхвативших , а потом резко дернуться в глотку, прочувствовав на полную длину сладкий шаловливый язычок.

Или с других губок, которые сейчас распахнутся под моим напором и туго обхватят член, когда вобьюсь в ее терпкую, дурманящую дырочку?

Дергаю на себя.

Прижимаюсь безумным стояком к ее телу. Вжимаюсь. Вдавливаюсь на максимум. Сейчас дым из ушей повалит, если не вдавлюсь.

– Так как?

Блядь. Сам не узнаю своего охрипшего голоса.

– Становишься на колени? Давай, детка.

– А ты меня тогда отпустишь?

Поддается.

Сама в ответ прижимается.

Еще и ножку свою – стройную, длинную, на бедро закидывает.

Позволяет моему стояку пробраться к горячему местечку.

Обвивает руками шею.

Запрокидывает голову так, что локоны длинные, черные, как смоль, по палубе начинают стелиться.

Блядь.

Прямо в глаза смотрит. Смело. Неприкрытым пороком. Соблазном.

Откуда взялась такая? Как будто сам Влад ее, как своих профессиональных элитных девочек, обучал.

Ныряю взглядом в глаза и дергаюсь вперед бедрами.

Как будто уже пронзил. Уже вошел. Проник насквозь.

Глаза.

Ведьмовские. Черные.

Это мой фетиш.

Когда отсасывают, чтобы в глаза прямо смотрели.

Член дымится.

Впивается в нее так, что сейчас кости проломит и кожу на хрен прорвет.

Гул в голове такой, как будто бочку вискаря вдул.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​ Шлюха. Ведьма. Чистый секс.

Долго с тобой, малышка, я утолять то пламя, что ты пробуждает, буду!

– Отпущу?

Смеюсь, дергая ее бедра на себя еще сильнее.

Сжимаю сосок еще крепче, ловя на раскаленную кожу груди ее тихий стон.

Губки вишневые, темные, сочные, распахивает.

Приоткрывает так сладко.

Как створки нижних губок, когда в нее впечатаюсь, раскроются.

Так как же все же взять этот удивительно редкий деликатес?

В ротик? Или все-таки нагнуть и над самым морем?

Запрокидываю голову от хохота. Такого бреда я еще не слышал.

– Конечно, нет, – сжимаю горлышко , возвращаясь к шейке.

Узкая. Упругая. Мой член хорошенько это горлышко натянет. Разбухнет под ним. Обхватит узко. Горячо.

– Не отпущу. На хрен тогда бы везти с собой? Но, скажем, это существенно изменит условия твоего пребывания со мной. Например, ты сможешь получить нормальную комнату. И еду. И бить тебя не будут. Даже, может, на толпу не пущу после того, как надоешь. Если, конечно, не разочаруешь.

Глава 8.

И чего было так поначалу возмущаться?

Зато теперь девочка исправилась.

Губки вишневые, блестяще-упругие распахивает.

Язычком розовым по ним медленно, тягуче, обводит.

Так, что рычать начинаю.

Внутри будто зверь или мотор мощный ревет.

Обвожу пальцем нижнюю сочную губу. Слегка придавливаю, тут же проталкиваясь внутрь. И еще два пальца добавляю.

Глаза ведьмовские черные расширяются. Вспыхивают огнем. Изумлением. Легким страхом.

А как ты думала, девочка? Я долго разгоняться не привык!

Сразу и проверим, сможешь ли легко мой объем принять. И останусь ли я тобой доволен. Придется потрудиться. И постараться! Дааааааа…..

– Давай детка. Всасывай.

Член уже разбухает настольно, что невозможно стоять.

Всю кровь на себя перетягивает. Равновесие сбивает своей тяжестью.

Глаз не могу отвести от того, как послушно втягивает в рот мои пальцы. Там горячо. Внутри у нее . Упруго. Сладко.

Ударяю бедрами о ее тело.

Дымлюсь, замечая, как давится. Только от пальцев. Как слезы в глазах распахнутых выступают, а на лбу белоснежном – капельки испарины.

Да. Постараться придется. Размер у меня побольше этих пальцев будет!

Но малышка справится!

Особенно теперь, после того, как одумалась и поняла, что нужно стараться. Похоже, я таки останусь ею доволен. А доволен я бываю ой, как не всегда.

Тонкий наманикюренный пальчик проводит верхушкой ноготка по натянутой, как готовая взорваться пружина, груди.

И я, блять, реально, звенеть начинаю. Всеми клетками.

Ой, да. Нам будет очень нескучно вместе, детка!

– Эй!

Наклоняюсь, чтобы слизать сок с ее спелых упругих губ, и даже не сразу понимаю, от чего перед глазами темнеет.

Зато звон в яйцах переходит совсем в другую тональность. Очень острую. Бляяядь. Как будто спицей толстой проткнули!

– Далеко собралась?

Разгибаюсь и, не давая себе времени отдышаться после такого коварного удара, рвусь за ней следом.

Успеваю поймать уже у самого бортика яхты.

– Совсем сдурела?

Шиплю, обхватывая за талию так, что сейчас переломлю, дергающее со всей дури руками и ногами тело.

– Куда собралась?

Фурия. Бешеная. Безумная.

Безумно сексуальная!

Член снова занимает стойку, стоит мне прижать ее ягодицы к вздернутой головке. Требует ее. Ткань штанов на хрен разрывает.

А она бьется.

Неистово. Неудержимо.

Забавная. Отчаянная. Глупая.

Неужели и правда думает, что сможет из моего захвата выбраться?

– Перестань!

Громыхаю голосом, резко разворачивая ее к себе.

– Охренела?! Да, мать твою, перестань кусаться!

Так же мечется.

Вырваться пытается.

Полосует меня ногтями так, что умудряется красные бороздки на руках оставлять.

– Дурная дикая кошка!

Шиплю, забрасывая на плечо.

И тут умудряется еще пытаться посопротивляться.

Лупит кулачонками своими, как мелким градом, по голове и плечам.

– Ты правда, совсем дурная!

Рычу, занося обратно в каюту.

Уже без всяких церемоний швыряю на постель.

Дать бы ей по лицу. Хорошенько так дать.

Чтоб отрезвило. Чтоб звон в ушах зазвенел и все дурные мысли на хрен выдавил.

Но вместо этого только с грохотом впечатываю кулак в стену. Прямо над ее головой.

Затихает тут же.

Глазища свои распахивает изумленно. Сжимается под моим нависшим над ней телом.

– Поняла наконец?

Громыхаю. Чувствую, как даже глаза злобой полыхают. Так бы и сдавил нежную шейку.

– Тут, Алиса, с тобой никто ни во что играть не собирается! Ты пленница. Заложница. А я – не самый добрый и терпеливый человек. В следующий раз сорву эту тряпку, – сжимаю в кулак ткань платья на ее груди так, что та с треском и с тихим всхлипом девчонки, начинает рваться. – И брошу на хрен голую в каюту команды. Поверь. Они церемониться с тобой не будут. Выдрут не глядя. Во все щели. А, может, и по трое в одну. Одновременно.

Пищит. Сжимается. Глазища свои огромные еще сильнее распахивает.

Как будто никогда о таком не слышала!

А папаша-то ее и не такое еще проделывал в своей гребаной паршивой жизни! И не раз!

– Добро пожаловать в реальность, – рывком дорываю этот красный, маячащий перед глазами, как тряпка перед разъяренным быком, клочок.

Глава 9

Отшвыриваю на хрен в сторону, нависая над сжавшимся белоснежным телом еще сильнее.

Белая. Белоснежная. И соски полыхают темной спелой вишней. Охрененная.

Дыхалку мне срывает покруче, чем когда по яйцам врезала.

Одним видом своим обнаженным.

Одним предвкушением.

Скольжу руками по белой коже.

Атласная. Одуренная. Гладкая.

Отрываться не хочется.

– Я с тобой, Алиса, шутить не собираюсь. И то, что тебя ждет, как с тобой обращаться будут, зависит только от тебя самой.

Дергаю ее за шею. Так, чтоб лицо на меня подняла. Приближаюсь так близко, что вкус ее дыхания на губах чувствую. Практически на языке ощущаю.

– На хрена прыгать собралась? М? Или попугать меня решила? Думала, я отпущу? Или трогать не буду? Говори, мать твою!

Опять херачу по стене. Так, что штукатурка обсыпается.

Вытащил бы, конечно.

Может, так и лучше бы было. Охладиться для нее.

Поняла бы тогда.

Да и хрен бы она спрыгнула. Наверняка тупо на понт рассчитывала взять. Но я не ее папаша. Со мной эти капризы и штучки всякие бабские ни разу ни хрена не проходят!

– Я хорошо плаваю.

Надо же!

Она еще и дерзкая!

Вон как подбородок гордо вздернула!

Охренеть!

Хотя нет. Реально, похоже, расклада не понимает до конца. Не сечет. Где и с кем оказалась. Иначе бы притихла. Слова бы из себя не выдавила бы.

– В ледяной воде?

Сжимаю ее плечи.

Точно. Ей бы очень не помешало охладиться.

Конкретно так. По-настоящему. Чтоб ума добавилось.

– У тебя бы, дурында, судорогой бы сразу же ноги свело. Вся бы заледенела. Камнем бы на хрен ко дну пошла!

Встряхиваю, чтоб доходчевее было.

– И куда бы ты уплыла, м? В открытое море? Долго бы плескалась, ледяная русалка?

Блядь. Я злюсь. Я давно так не злился. Разве что когда узнал, что Регину выкрали сволочи!

– Я очень хорошо плаваю!

Надо же. Еще выше подбородок дергает. Смелая пигалица какая!

– Ты хоть понимаешь, где мы? Куда бы поплыла? Дура!

Съездить таки надо по этому хорошенькому личику. Без капли мозгов. Совсем.

Море – полбеды. Но мне еще и дерзить? Или это от страха у нее мозги отключились?

– Я еще и стреляю хорошо! Это так. К сведенью. Чтобы ты знал.

Охренеть.

Это она что?

Мне сейчас угрожает?

– Тебе точно надо охладиться, – отшвыриваю ее на постель, прижимая за живот.

Прочно фиксирую руки наручниками к металлической балке над кроватью.

– Не дергайся!

Ловлю затрепыхавшиеся ноги, проделывая с ними тоже самое.

Распахнутая.

Абсолютно обнаженная.

Трусики ее, как помню, еще в спальне Влада улетели на хрен.

А я и распробовать тогда не успел!

Но ничего!

У нас еще будет время.

Пиздец, как много времени у нас с этой крошкой еще будет!

– Не вырывайся, – хриплю, склоняясь к самым губам.

Полыхает огнем. Глаза ведьмачьи так и прожигают. Насквозь.

– А то синяков себе наставишь.

Отхожу на пару шагов.

Любуюсь.

Дергается. Молнии пускает. Руки крепко в кулаки сжаты.

Усмехаюсь.

Недолго ты, малышка, трепыхаться будешь. Очень очень скоро станешь послушной и покладистой. Сама будешь передо мной на колени становиться. Умолять, чтобы я горлышко твое жесткими толчками члена осчастливил!

Глава 10

Отворачиваюсь к бару, наливая себе полный стакан виски.

Вытаскиваю из маленького холодильника кубики льда.

– Вот так, – подхожу к распростертому белоснежному телу.

Чуть капаю на живот.

Золотая жидкость струйкой расплывается , стекает к пупку. Плоский упругий живот сжимается. Бляяяядь.

А как сожмется вокруг моего члена, когда меня примет?

Наклоняюсь.

Слизываю огненный напиток. Всасываю пропитавшуюся им кожу.

– Ттыыыы…. Ты насильник, – слышу ее хриплый выдох.

Улыбаюсь в ее живот, прикусывая чуть покрасневшую кожу.

О нет.

Ты, детка, еще много не знаешь!

– Правда?

Вклиниваюсь ногой между распахнутых бедер. Снова почти валюсь на нее. Нависаю .

Облизываю кубик льда, вытаскивая его из стакана.

Медленно, бесконечно медленно провожу по соску, который становится напряженным, заостряется, твердеет под ледышкой.

Не отводя взгляда от ее уже начавших подергиваться дымкой глаз.

Чуть царапну краем, и прижимаю снова, охлаждая.

Обвожу вокруг соска и возвращаюсь к самой вершинке.

Ногой ощущая, как начинает детка между ног подрагивать. Как наполняется влагой.

– Ты омерзителен, – хрипит на сбившимся дыхании.

Наклоняюсь.

Не удерживаюсь. Сминаю приоткрытые вишневые губы.

Бля… Какой же пьяный этот ее стон.

Сопротивляется. Бороться пытается. Губы сжимает.

А я тараню. Пробиваюсь. Глубоко. Бью языком до самого неба. Прямо в него ударяю. Яростно. Жестко. Раз за разом.

Пока не обмякает. Не поддается, признав своего хозяина.

Распахивает ротик. Податливо. Повержено.

Одним дыханием ее рваным, одними глазами, теперь пьяными донельзя, самому опьянеть, окончательно сорваться, можно.

– Ты моя, Алиса, – ударяю хрипом прямо в ее рот. Чтоб в горло это понимание протолкнуть. Чтобы на подклеточном уровне в нее впечаталось.

– Вся моя. Полностью. Насквозь.

Скольжу новой льдинкой ниже.

Отрываюсь от губ, опускаясь зубами по белоснежной шейке.

Прикусываю, тут же накрывая губами красные бороздки на белой коже от моих зубов.

Вся. Вся охренительная. Везде.

Будоражит так, как будто я женщины никогда не чувствовал под руками.

Опускаюсь ниже.

Не прикасаюсь, – пью ее кожу. Ее запах охрененный. Дурманный. Ведьмовской.

– Скажи…

Провожу в ложбинке между грудей кубиком льда. Снова обвожу соски, тут же с силой втягивая их губами.

Лед и жар.

Она полыхает с каждым выдохом. С каждым прикосновением.

До одури. До сорванных катушек чувствительная.

Тело струной выгибается под моим.

Так выгибается, что сейчас звенеть начнет.

А у меня в ушах уже давно все гулом.

Член дергается, как ненормальный.

Смотрю на ее соски. Как каменными становятся, острыми камушками, заостряясь и вверх подпрыгивая. И чувствую губами, как твердеют еще сильнее, когда их терзаю. Прикусываю и втягиваю на полную мощность, зализывая и снова отпуская, чтобы прижать к ним лед…

– Скажи, как ты хочешь, чтобы я тебя взял. Трахнул. Скажи, как сильно хочешь принадлежать мне.

Член уже вонзается в живот. Разорвет сейчас на хрен кожу. Дергается, как озверелый. От каждого ее нового вздоха.

От того, как судорожно сжимает пальцы и пытается сдвинуть ноги. Судорожно пытается. Сжаться стеночками, складочками уже хочет. Хочет так, что невмоготу.

Дурман. Дурман, а не женщина.

Я же сейчас наброшусь.

Я же просто сейчас сожру!

– Нет, – выдыхает одним хрипом.

И губы судорожно облизывает.

– Что?

Почти падаю на нее, дергая бедра на себя.

Прямо в промежность озверелым членом упираюсь.

Сейчас протараню.

Сейчас сквозь штаны на хрен ее возьму. Все дымиться. Все в пламя превращается.

– Что ты сказала?

Размазываю с нажимом припухшие от моего напора нижнии губы.

Мне, видно, послышалось. Она же еле говорит уже от возбуждения.

– Нет, – хрипит, распахивая свои глазища. Прямо у моих глаз. Ресницами чуть не сплетаемся.

Пронзает черным углем. Прокалывает. Будто не я в нее войти собираюсь, а она – в меня, глазищами этими вдалбливается.

– Неправильный ответ, – щекочу ногтем нежную шею, чуть прижимая и сползая пальцем вниз. До пышной груди, что прямо в руку ложится.

Взгляд у нее. Безумный. Пьяный. Дурманный. Уже весь поволокой задурманенный.

– Я не собираюсь сдаваться насильнику, – стонет так, как обычно выкрикивают « дааааа».

– Насильнику?

Чуть не давлюсь, наклоняясь над ней еще ниже.

Резко опускаю руку вниз.

Сминаю мокрые, дрожащие складочки. Большим пальцем припечатываю дернувшийся в ненормальном толчке клитор.

Вижу, как глаза закатывает. Как током ее простреливает. Подбрасывает на постели прямо в мою грудь, на которой все мышцы уже так напряжены от сдерживаемого желания, что, кажется, сейчас взорвутся на хрен.

– Это называется насиловать?

Толкаю сразу два пальца внутрь.

Упругая. Узкая. Сумасшедше узкая.

Мокрая такая, что скольжу легко.

И снова. Со стоном изгибается всем телом. Глаза закатываются.

– Вот это? Так? Называется?

Вытаскиваю руку.

На пальцах блестит влага.

Запах такой дурманный, что сбивает с ног. Запах ее желания. Неумного желания.

– Пробуй. Как ты не хочешь.

Провожу пальцами по ее губам.

Вся раскраснелась. Дышит так, что сердце из груди сейчас выскочит.

– Вкус. Твоего желания. Как ты меня хочешь, Алисаааааа. Я сам дурею от того, как сильно ты меня хочешь.

Все губы мокрыми становятся. Блестят. И все равно на пальцах море влаги остается.

– Хочешь до одури. Все твое тело так и просит, чтобы я в тебя вошел

– Нет!

Выкрикивает. Прямо мне в лицо.

И кулачки свои сжимает.

Смелая маленькая мышка.

– А от чего ты тогда так дрожишь?

Новым кубиком веду вниз живота.

Раздвигаю трепетные складочки, чувствуя, как лед тут же плавится под ее раскаленным жаром. Раскаленная. Распаленная. Вся истекающая.

С ума меня сводящая. Терпкая. Пьяная. Дурман.

– От холода, – выдыхает. – А это… Это естественная реакция тела. Даже если мужчина отвратителен, оно дает такую защиту. Чтобы насильник не порвал.

– Надо же, – прикусываю ее губы, слегка оттягивая.

– Правда? Все же я насильник?

Выпускаю из зубов нижнюю губу и тут же втягиваю губами снова.

Обвожу льдом по кругу клитор. Ее тело дергается вместе с моим одуревшим разбухшим от зверского нетерпения членом. В унисон. Одним ритмом. Уже. А ведь я даже еще и не вошел!

Снова погружаю пальцы внутрь, прижав лед к самой вершинке клитора.

Просовываю медленно, наслаждаясь тем, как она впускает. Как распахиваются, раздвигаются для меня мокрые дрожащие складочки.

Резко толкаюсь внутрь, выбивая новый тихий стон.

– Проси. Проси, чтобы я взял тебя. Проси, Алиса!

– Это… Ввсе. Против. Моей. Воли!

Еле говорит же. Между ног у малышки все дымиться не меньше, чем у меня!

Вбиваюсь все быстрее. Сильнее. Жестче.

Упрямая.

Уже совсем на подушке обмякла. Глаза закатились.

Все тело дергается.

Уже стеночки ее вокруг пальцев моих судорожно сжиматься начинают.

Какой дурманный. Одуренный у нее оргазм.

Как стонет. Грудным своим голосом. Распахнутым ртом ловить воздух пытается.

– Давай. Скажи. Попроси! Алиса!

Мотает головой. Говорить уже не в силах.

Мне самому слова из себя выталкивать еле удается.

Сгибаю внутри нее пальцы, задевая особенные точки.

Самого все дрожью пронзает. Сумасшедшей. Как наркомана в ломке. Сотрясаться начинает. Рвано хрипит, прикусив губу.

– Ну?!

– Нет!

Всхлипывает одурительно порочным стоном.

– Ладно.

Резко вытаскиваю пальцы из нее.

Блядь. Самого судорогой и ни хрена не приятной выкручивает.

– Сама придешь, – шепчу в изумленно распахнутые губы. – Сама попросишь. И помни. От того, какой будешь ласковой и умелой, как меня обслужишь, зависит, как тебе будет житься у меня. А про побег забудь. От меня не сбегают.

Ухожу, но все же останавливаюсь у выхода.

Смотрю, как она все еще подрагивает всем телом. Как до крови кусает губы.

Да детка.

Руки у тебя прикованы. И ноги сдвинуть ты не сможешь, чтобы хоть так себе помочь. Сдавить клитор ногами.

Начавшийся оргазм лупит не меньше спазмов неудовлетворенности. Начавшийся, но не доведенный до конца.

Ты придешь. Ты попросишь. Сама станешь на колени.

А я дождусь.

Только тогда тебе придется очень сильно умолять!

Глава 11.

Алиса.

Все тело выламывает судорогой.

Мощными спазмами так и неполученного оргазма.

Черт!

Никогда не думала, представить себе не могла, что с телом может происходить что-то подобное!

Но низ живота простреливает тягучей, вязкой волной.

До боли. До искр из глаз. До одурительной истомы.

Пытаюсь сжаться. Сдвинуть бедра. Чтобы хоть как-то облегчить эту мучительную, неодолимую пульсацию, простреливающую меня всю. Насквозь.

И лишь глухо стону.

Всю. До кончиков волос. До искр на концах ногтей простреливает запредельным током.

Мучительно все тело покрывается испариной. Между ног полыхает вулкан.

Это безумие. Невероятное. Запредельное. Невозможное.

Все внизу тянет так, что снова и снова с губ слетает стон…

Что он со мной сделал? Что сотворил?

Не может такая реакция тела быть нормальной!

До крови прикусываю губы, заставляя себя переключиться.

Перестать чувствовать и ощущать. Это безумное пламя. Бесконечный жар. Как натянутая, готовая лопнуть струна. Вот что он сделал с моим телом. Вот во что оно превратилось.

Кто он?

Почему я ничего не помню? Как здесь оказалась?

Вот самый важный, самый главный на сейчас момент!

Сквозь дурман судорог и безудержного томления тела прорываются воспоминания.

Бал…

Ежегодный бал отца, на котором собирается вся элита столицы. А, может, даже, и всей Европы…

– Это нечестно! Ты вечно держишь меня взаперти!

Отцу, как обычно, совершенно плевать и на мое мнение, и на чувства.

Как всегда, смотрит на меня чуть снисходительно. Склонив голову набок. Любуясь. И ни разу не слушая.

– Я у тебя, как в тюрьме!

Да. Это тюрьма дорогая и роскошная.

В ней есть все. Разве что с золота не ем.

Но нет ни грамма, ни капельки свободы!

Я одеваюсь у лучших модельеров мира. На мне всегда килограмм бриллиантов. Мне на заказ делают платья и даже белье. Такое, которого нет ни у кого! В единственном экземпляре!

Но у меня нет подруг. Нет друзей.

Черт, мне двадцать, а я даже ни разу не целовалась!

Отец не выпускает меня. Не позволяет принимать ни единого решения.

В университет я езжу под охраной. И даже там не могу с кем-то пообщаться.

Тем парням, которые мне нравились и звали на свидание, очень быстро переломали и руки и ноги. Я даже улыбнуться с тех пор кому-нибудь боюсь!

Ни разу я не была на вечеринке. Или на танцах

Только на нудных вычурных приемах, которые устраивает мой отец.

Не спорю. Они роскошны. Шикарны. Всегда продуманны до мельчайшей черточки. С таким размахом, что, наверное, десять бюджетов страны на одно только шампанское уходит!

Но…

Это все показуха. Бизнес. Расчет.

Многие, конечно, душу бы продали дьяволу за то, чтобы хоть раз в жизни оказаться на таком приеме.

Здесь есть все.

Звезды шоу-бизнеса.

Певцы, музыканты, самые известные актеры.

Но и это только мишура.

Они на приемах отца – только развлечение для серьезной публики.

Что-то вроде официантов. Или клоунов на детском празднике.

А гости здесь – настоящая элита.

И это даже не депутаты. Не прокуроры. Не ведущие бизнесмены страны.

Я давно уже поняла. И эти , почти все – просто куклы. Марионетки, которых ставят на должности совсем другие люди. Те, которые остаются в тени. Незамеченными. Серые кардиналы, которые управляют на самом деле всем. И в стране и за ее пределами.

Вот, кто настоящие гости моего отца.

И розовые очки о том, что эти люди достигли положения и власти честным трудом развеялись у меня очень давно.

Я видела, как на одном из таких приемов, отец, улыбаясь и поигрывая стаканом с виски, спустился по ступенькам в вечно запертый подвал.

Мне всегда было интересно, что в нем такого. Почему он всегда закрыт и что отец может такого там прятать.

Спустилась вслед за ним. Бесшумной тенью.

А потом меня долго рвало в дальних кустах роз.

Я видела.

Как они пристрелили так человека. Как он орал и умолял его не трогать. И нет. Отец был не один. Со своим другом. Уважаемым человеком. Нефтяным магнатом, который часто заезжал к нам в гости.

Омерзительный, толстый и самодовольный. Набитый золотом мешок с сальной улыбкой и похотливыми поросячьими глазами. Возраста примерно моего отца.

Иосиф. Иосиф Кобринский. Олигарх, известный каждому. С которым они так часто запирались в кабинете и обсуждали дела.

Смеялись, попивая свой виски.

Так же , будто ничего и не случилось, они вышли из подвала.

Поигрывая все еще недопитым виски в своих стаканах. Смеясь над какими-то шутками. Как ни в чем ни бывало, вернулись в зал. К гостям. Говорить комплименты женщинам, танцевать и обсуждать дела. Будто и не отняли только что жизнь человека.

Как в дурмане смотрела, как по дороге отец щелчком стряхивает с манжет капельки крови.

Дышать не могла. Не могла пошевелиться. Только с ужасом закрывала рукой рот.

Хотелось орать.

Но воздух в легких сбился, разрывая, выжигая меня изнутри.

Добежала до кустов, где могла спрятаться.

И повалилась на землю, прямо в роскошном белоснежном платье.

Меня рвало. Мне тогда казалось, что кровью.

Скорчившись на земле, вцепившись в колючие шипы руками, так и провалялась там практически до утра. Пока не нашли.

И бледная, трясущаяся, врала потом, что отравилась. Лишь бы себя не выказать. Лишь бы не показать, что я все видела.

Потому что отец оказался монстром. И кто знает, что он и со мной бы сделал, узнав о том, чему я стала свидетельницей?

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​ Пощадил бы?

Или наглухо замуровал бы в своем роскошном доме, как в тюрьме? Не дав права выйти из нее?

Не знаю. Я не уверена. Ни в чем не уверена.

Но монстр способен на все. На что угодно.

С тех пор в этом доме я превратилась в бледную тень.

Перестала задавать вопросы о матери, которая еще в моем глубоком детстве погибла в автокатастрофе.

После этого отец так и не женился. И ни одной женщины в доме не было. Хотя я знала, что он гулял. Менял женщин, как перчатки. Относился к ним, как к одноразовым платкам. Пользовался и выбрасывал.

Я все знала.

И про его бесконечных секретарш с пятым размером груди и вечно размазанными губами.

И про элитные бордели, в которые ездил отец со своими друзьями.

Но, если прежде я относилась с пониманием. Осознавая, что отец – мужчина, а мужских потребностей никто не отменял. И даже радовалась тому, что его сердце так и осталось за многие годы преданным матери, то теперь я совсем не была уверена в том, что у него вообще когда-нибудь было сердце.

А что, если…

Если она узнала, каков он на самом деле? Разглядела за фасадом успешного бизнесмена уродливое лицо монстра и жестокого убийцы?

Он мог уничтожить ее. Ликвидировать.

Эта мысль разрывала. Разламывала. Выворачивала наизнанку.

Нет. Конечно, я никогда не докопаюсь до правды.

И, быть может, это слишком ужасно – подозревать в таком отца. Каким бы он ни был.

Даже дикие звери способны любить. Даже самые жестокие.

И мне хотелось верить, что у них с мамой все же она была. Любовь. Ведь не зря ни одна женщина на просто за все это время не стала хозяйкой в нашем доме, а даже и не переступила его порога! А мамина комната охранялась, как святыня.