Текст книги "Южная Мангазея"
Автор книги: Киор Янев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)
ПЕНАТЫ
Ян всё-таки поставил себе на лбу два синяка в гармошке меж вагонами. Он хотел было сломать себе ключицу бутылкой из под кефира, но это не удалось и Ян ограничился шишкой. Бывший студент сидел рядом с чайным титаном и читал повесть писателя-деревенщика из библиотеки МПС, одолженную ему сердобольной проводницей Лилечкой. Герой «Явления великана» – реинкарнация известного писателя Антона Павловича – альбатросом (демоном беды) витал вокруг полностью тёмной Земли, пока не заметил на ней светлое пятно. Вначале ему казалось, что это пятно размером с одну шестую часть суши, но, подлетая ближе, он видит, что это светлый, как Ярила, блин на голове-луковке девочки-подростка, укравшей его у обитателей окружающей тьмы. В своё время они высосали кровь у отца девочки, комбрига Гражданской войны, и теперь желали опустошить и её. Антон Павлович крутнув по орбите и забрав пару снимков Хемингуэя на Кубе, приземляется в городке, в котором выросшая девочка работает редакторшей в облиздательстве, но так как он возалкал её с потрохами, то и воплотиться ему приходится в виде людоеда-огра, великана, обычно способного то увеличиваться, то уменьшаться. Городок (похожий на Юмею) населяют, в основном, опорожненные оболочки людей, наполненные сокодуем и коломазью. Там есть и три упыря – кавказец, директор издательства, в холеных, как на покойнике, костюмах, главный редактор, выходец из местечка, в конторе-лакейской, подсвечиваемой рудиментами довоенного витража, и номенклатурный хохол, который, обрюхатив 16-летнюю сироту из ссыльных, обитал с нею в построенном пленными немцами готическом особняке. Сюжет повествовал о борьбе двух пород нежитей – трёх упырей и великана-людоеда, за лакомый кусочек – сохранившую свою человеческую природу дочь комбрига в замогильном антураже областного центра между улицей космиста Гагарина, где в темном пенале с 24 свечами камлал ужавшийся великан, и улицей висельницы Перовской, где хохол мучал юную жену, ставшую советской мазохисткой. Уф! Ян забивался в укромное место, на багажную полку под потолком купе, пыльная полка потрескивала, скрипели тормоза в глухом тупике напротив арестантского вагона с решётчатой прорехой, поезд окукливался, чтобы на следующее, четвёртое утро, омытым дождём, появиться в свежем городе. После трёх дней и четырёх ночей пути Ян, согнувшись, сошёл на Южной Мангазее-Пассажирской, обдаваемой прелыми запахами с соседнего зелёного базара. Резкая боль в животе будто продолжала воздушный, в приглушённых утренних тонах, излом окружавшего город хребта.
Раненый город.
Похожий на неудачно прыгнувшего ирбиса, замершего над горным потоком, с копями в отвесных стенах, так что даже кровяные тельца кристаллизовались, острыми гранями встраиваясь в скалистый зигзаг с окаменелыми саблезубыми предками, вновь янтарными от пронизывавшего их света.
Постоянное напряжение над пропастью вытравляет кошачьи душевные уголки, выветривается всё не окостенелое. В образовавшихся выбоинах заводятся, как паучки, огни троглодитов. Пока однажды особо сильно не заноют тектонические плиты, сладкий дождь промоет замшелые поры, а ветерок принесёт таких пьяных мошек, что напрягутся железные жилы, посыпятся лишайные мазанки и хрущёбки и прыгнет юмейский ирбис, разваливаясь на лету в щебень, высвобождающий гибкую, отныне неуловимую, тень.
Останутся лишь куранты предгорий, прилепленные к скалам еловые многоэтажки с терновыми в сейсмических морщинках, старушками на балконных лапах.
Войдя в квартиру, посеревший Ян отправился сразу в ванную и промыл свои синяки. Дмитрий Патрикеевич ждал его на кухне. Посмотрев на посеревшего сына, он не стал ни о чём спрашивать, налил чаю и поставил на стол коробку нерусских конфет и импортный бинокль. Ян повертел конфету: – Ты был в загранпоездке? – вяло поинтересовался он. Дмитрии Патрикеевич решил отвлечь сына от печальных раздумий, рассказав о Румынии: – Ездил смотреть на новостройку, которую тамошние товарищи построили с нашей помощью. Обозревал ландшафты с верхнего этажа в подаренный румынским прорабом бинокль, немного сумрачный. Далёкие, железным занавесов края приближаются и страна вспухает, как земляной вал вдоль Дуная. Вертит этим валом даже не Первый секретарь, но его жена, чью неуемную активность Румыния не выдержала на своей поверхности и жена провалилась в ад. Оттуда же страну пронзили пирамидальные тополя. Сам же Первый секретарь стоит на плечах пружинистой супруги, обретая нечеловечьи качества. Он многоглаз и многоух. Органы его чувств держатся на бородавчатой проволоке, вырабатываемой на построенной с нашей помощью фабрике. Уши находятся в выдвижных-задвижных ящичках, скрытых в стволах деревьев и в головах собак. Окуляры – меж ног работниц фабрики и интеллигенток при фабричной школе. Как и в телемастерской, там искрят молоточки шеф-карликов и начальнико-надзирателей. Повсюду в стране в телевизорах дергаются новые поколения рабочих ансамблей. В случае же недовольства члены Секуритате используют эти органы как писсуар, и тогда диссидентки сливаются с черноземом, так что румынская кукуруза, поставляемая в страны СЭВ, имеет повышенное содержание белка, а айва – шерстистость. Наш гид, по совместительству школьная учительница, рассказав мне, что имела лисью шкуру-затычку, родительский оберег. Однако один секуритатщик, искривший в её подруге, сфальшивил квартирные ключи и во время уроков продырявил этот спасительный оберег. Не желая стать его писсуаром, она обратилась за помощью к прорабу, видевшему в бинокль край Румынии. Он её любовник, бывший, ибо румынские ночи Первый секретарь надевал на себя, как шапки, оголяя внебрачные связи. Впрочем, эта страна – земляной вал, проворачиваемый адской пружиной под Первым секретарём, и края достичь невозможно. Цепляются молоточки-звоночки, и беглецам – пограничным полуовцам приходится, питаясь шерстяной айвой, подстанывать в фольклорный унисон. Если же эти слаженные ноты и крепежные механизмы нарушит художественно недоработанный диссонанс, Румыния, как городок в табакерке, сожмётся в коробку из-под обуви и со свечкой, воткнутой беглыми апатридами, уплывёт вниз по Дунаю. Мне же останется ездить в Болгарию или Монголию. – Дмитрий Патрикеевич помолчал: – нам твой товарищ звонил, у которого ты книжки БВЛ взял. – Нет у меня такого – пробурчал Ян: – Ты в своём особом отделе наведи справки, что это за товарищ. – Отец вздохнул: – Я так и понял. Интересуются, приехал ли ты. – Он осторожно потрогал синяк на лбу у Яна: – Как себя чувствуешь? – Хорошо, – сказал Ян: – Это декорация просто. – Похоже на голого короля в очереди в Освенцим. Ну ладно, обеденный перерыв кончается, вечером поговорим. – Но когда Дмитрий Патрикеевич уехал на работу, Ян полежал, ровно дыша, на оттоманке и вызвал Скорую помощь. Он сказал что, возвращаясь на поезде домой, упал в тамбуре вагона и ударился головой. С подозрением на сотрясение мозга его увезли в больницу Четвёртого управления, к которому он был прикреплён по отцу.
Люди, засыпанные не землёй, а снегом, со временем распадаются на небесные составляющие, прочая жизнь съёживается в семечки тараканов.
Поэтому, когда сошёл снег, от юмейцев оставались ветерок, парок, да прошлогодние вертолётики акаций.
Но Скорая помощь, как снежная королева, замораживала окружение. Стылые силуэты появлялись в её окнах. Чертежи, наброски обесцвеченной весны. Открывается дверь, вот они, чёрно-белые фигуры. А внизу, на солнце, как кроличьи уши, просвечивает оттопыренный подорожник. Прибольничный палисадник. Тени райского сада, шпицрутены весны, хлещут санитаров, плетут гнездо из розог, спазм колкой топографии вокруг эдемской пленницы. Чёрные глаза галчонка вылупились в прорезь в белом. Клара Айгуль, как только узнала от ага Дира что Ян попал в больницу, устроилась санитаркой, белой королевой, от её взгляда Ян замирал.
Женщина – вакуоль. В неё можно проникнуть в любом месте, хоть уколов пальчик. Затем она выдыхает споры, по грибнице. – Охальные байки на соседней койке в яновой палате травил шишок озабоченный, старый ссыльный писака, Скалдин, прикреплённый к Четвёртому управлению с подачи Дмитрия Патрикеевича, по фальшивой карточке персонального пенсионера республиканского значения. – Я – каинит, – говорил якобы бывший главинженер каспийской нефтефабрики: – Свеча горящее сало, животное жертвоприношение Авеля, электричество же, как сожжённая нефть – древлерастительная жертва Каина. – Скалдинские слова на резиночках напоминали Яну эфиопские афоризмы Азеб. "Сырьевой придаток женщины" говорил он об инсультнике на третьей койке в их палате: – "Прикованная Андромеда" – про ночную няньку. Впрочем, памперс на простате был предохранителем полёта мысли – кукушки в ходиках – ку-ку и назад. Сырьевым придатком мысли, прикованной Андромеды.
Ночью же Ян видел сны, которые мог бы видеть лемовский Солярис, если бы вместо бурлений, волнений и прочего расплавленного балета свои океанические размышления воплотил бы в яновой голове. Дело в том, что Ян был – не человек. Он был – неандерталец, чьи нейронные цепочки замыкаются совершенно по-другому. Формируя, в отличие от обычных расплывов «расширенного сознания»» жёсткие, неведомые структуры. Такие представители иного, параллельного кроманьонскому, разума затерялись среди недоевшего их человечества в виде олимпийских богов и Йеху. Сконструированный методом ицзина полуЗевс-полуТантал наблюдал за мерцанием человеческих смертей-рождений как за вспышками ноток в барочной музыке. Причём как снаружи, в городской массе фасуемых по омнибусам бюргеров, так и сам он для себя кинотеатр – его бессмертная, зевсова половина служит пламенным проектором для кадров-однодневок, порхающих по химерическим временам. Сознание Яна постоянно химеризовалось – становилось полусобачьим-полумальчишечьим, полушария мозга превращались во вкушающих друг друга рыб, на один позвоночник нарастали два торса и пр., и жил он в столь же мучительном окружении – в квартире, вывернутой наизнанку, с кранами и лампочками наружу в городе-химере – сиамской Юмее. Всё это для того, думал Ян о своих снах, чтобы показать необходимость замены человеком своего плотского «фюзиса», не обеспечивающего выход в трансцендентность – на «ксиронический», кремниевый, покрытый шипами и лезвиями. Которому, кроме того, не страшна служба в советской армии, где зубными щётками подметают казармы.
Днём же Ян старался не слушать скалдинский бубнёж: – "зачем мужчине соски? Мужское молоко – слабый раствор натуральных опиатов, вызывающий женские иллюзии. Когда у мужчины откроется третий глаз, женщина начнёт видеть попой".
У больного всё внутри: Азия – печень, Африка – сердце, Европа – мочевой пузырь… Глобус всё меньше, пока не зашуршит крыльями кожа, оставляя в даль суетливое яйцо..
Отвернувшись на другой бок от Скалдина, Ян читал попеременно две книги, взятые из дома и тщательно скрываемые под матрацем – учебник невропатологии и учение Вильгельма Мастера – изгнанного Адама. Сын купца в «Империи германской нации» мог лишь перемещать вещи, окуная их в йоахимову долину, Йоахим-таль. Блеск йоахимталеров напоминал о райских реках. Их место в Германии заняли долины смертной тени. Во время заката средневековой антисанитарии они длинны, на каждой странице романа туда кто-то уходит. Вильгельм-Мастер, мечтая о рае, создаёт раёк – место, где показываются мёртвые. Вначале это куклы, повторяющие траектории Саула и Давида, затем он сам – повапленный Гамлет, пока наконец, честные разбойники не опрокидывают балаганные куртины. В Италии же, стране чело веко богов, сошедшей с ума маркизе удалось воскрешение. Бродя по берегу озера, поглотившего её дочь от инцеста, Миньону, маркиза собирает детский скелет. Мать искусными кружевами и ленточками придаёт рыбьим и птичьим косточкам форму, и Миньона возрождается как чистый гений. Ее воплощает целая страна, Италия цветущих кущ. Вместе с отцом-арфистом девочка-мечта направляется навстречу Мастеру, жаждущему преображения. Дивными песнями, соблазнившими Бетховена, она умоляет Вильгельма отправиться туда вместе с ней. Но Мастер прельщён вольными каменщиками, строящими шлюзы на йоахимовых долинах. Поэтому Миньона сама вытанцовывает перед ним райский край Лимонию. Эфиры цитрусовых масел и кипарисовых смол мумифицируют танцовщицу. Миньону помещают в мавзолей, где Вильгельм-Мастер лицезреет отчуждённую от неё красоту. Женщина – сырьевой придаток поэта. Со страны Лимонии, воплощённой в забальзамированное тело Миньоны, начались «годы странствий» Вильгельма.
Ян очень не хотел, чтобы начались годы его странствий по Гиндукушу. Он не хотел носить солдатский вещмешок и автомат.
"– У тебя неразвиты колени! – услышала Дюймовочка наутро. – "Никогда – акриде – не – стать – шпанской – мушкой!" – думала новобрачная".
Перед рассветом Ян читал пыльное письмо в мотыльковой дорожке, падавшей на его подушку из узкого окошка в простенке над дверью в палату. И являлась его мотыльковая возлюбленная. Клара Айгуль приносила бутылочку с расплавленной "Алёнкой", гумус сапиенс, потому что днём Ян заявлял медперсоналу, что из-за тошноты не может ее есть.
Дуб сунул корень в канализацию и свалился. Плесень пошамкала дубильными веществами: мо-его-о ко-ня-а. Я Доктор, уже ходивший к Дмитрию Патрикеевичу поинтересоваться, не может ли его аульный брат получить юмейскую квартиру вне очереди, приводил второкурсников– практикантов и Ян старательно демонстрировал нарушение того или иного рефлекса, которое, как он вычитал в учебнике невропатологии, должно быть при поражении мозгового полушария на той стороне, на которую он поставил синяки в вагонном тамбуре.
Уникальность мозгового корытца.
Его везли на электродиагностику, он смотрел в окно, где давно уже шёл не снег, а дождь, пробивался куда-то вниз, так что пейзаж вставал на водяные ходули, и щипал себя за ляжку с нужной стороны, вызывая нужный перекос на энцефалограмме.
С помощью таких простых методов, думал он, и можно обогнуть шеол. Главное не переборщить.
– Ну, у меня не богадельня, – наконец сказал обиженный доктор, не вписав, впрочем, словцо "аггравация" в историю болезни, и на следующий день после выписки Ян должен был предстать перед медкомиссией военкомата. Ночью дома он видел сон, что его выпустили за Эвридикой в цивильно-германскую страну, гемютлихе как Люксембург, и посреди этого микрокняжества небольшой городской парк-саванна-резервация для аборигенов– каннибалов. В центре парка – обычное немецкое бюрократическое учреждение с вежливыми служащими. Откупиться от людоедов можно бурдюками с водой, поскольку они сами добывают себе в парке пропитание, аборигенов не кормят в целях охраны самобытности и гуманности. Впрочем, обычно им сожрать безухеров, оглушенных копьями, не удается, так как подранков вызволяют коммандос-полицаи, наблюдающие за жизнью дикой природы. Каннибалы совсем не обращают внимания на пространство вне парка и на бюрократическое учреждение внутри, а на полицаев огрызаются, как на гиен.
Струйки грязи текли по ногам Клары Айгуль, залезшей в военкоматский двор со стороны речки Юмейки, на которой начиналось половодье и поэтому просел забор. Довольно долго через замызганую, в ржавой решётке, бойницу в бетонной стенке, на которой ещё сoxранились щербины тридцать седьмого года, она наблюдала, как мелькал затылок Яна, уходил куда-то вниз, потом быстро-быстро в сторону и наконец был помещён в ряд с другими, разноволосыми. Девушка встала на цыпочки, вытянула шею, разглядела, как появилась чья-то рука с машинкой, стригущая темя, и тут Клара Айгуль поскользнулась, шлёпнулась гузкой в лужу грязи и почувствовала как дрожит земля, приступами "Лопаются драконьи яйца, что я отложила!" Со стороны речки на нее брызнуло, забор затрещал и она увидела, что в расширившуюся дыру помимо грязи лезет довольно большой камень. Что-то протяжно завыло, как бывает под водой, кода вбивают сваи. Водяные волки. "Пение рек вавилонских", – подумала Клара Айгуль. И полилось.
Кажется Земля вращается вокруг водяного солнца, чьи лучи – потоки воды. Багровая туча, нависнув над горным озером, набухавшим, пока не обрушился бок горы, стала сопровождать грязе-каменный поток до города Сель распластался в русле хилой речки как огромный земляной Каин, не могущий поднять свою тяжёлую голову. Второй, огромный валун подмял под себя забор, перевернулся, въехал с грязью во двор и медленно втиснулся в бетонную стену военкомата. Она просела, осыпались стёкла. Внутри что-то хлопнуло, заискрило и вспыхнуло. Запылали акты призыва, списки и дианозы забритых. Клара Айгуль вгляделась в глубь воздушной почвы, озарённой просочившимися зарницами огненного дождя и, вздохнув, зашлёпала по горящим лужам, протискиваясь сквозь земляной воздух и сщёлкивая с плеч вытянутых дождевых червяков. Высыпавшие из рухнувшего военкомата бывшие призывники попросили у неё пару подрёберных рыбок. Она понаблюдала, как водяные мужички прыгали по камням, вытаскивали принесённые селем ледяные дрова и разводили водяной костёр. Подтянув упругую, как лук, ветку воздушного дерева, Клара Айгуль ловко выпустила её. Шмякнулась водяная птица. Рядом стоял Ян. Раздался резкий клаксон и у двор бывшего военкомата, буксуя, ворвался брезентовый газик ага Дира. "Прекрасный всё-таки вездеход", – думала Клара Айгуль, когда они, заехав за Скалдиным, выбирались на газике из города. – Проседает городская котловина. – рассказывал Скалдин: – Тюрин вычислил на сейсмостанции, что осадочные породы просыпаются в подземное море, пара станиц в низине, где остановился селевой поток, уже провалились под землю. – Они подъехали к Веригиной горе. Со стороны монастырской руины бил набат. Появилась лунная радуга. Канатная дорога уже не работала, но верхние огоньки ещё светились. Газик натужно взбрыкивал, поднимаясь. С высоты было видно, что на противоложной окраине города, под белоснежными пиками горного хребта, на месте тёмных вороньих слободок, лишь раз в год опушаемых майским светом, теперь белела ячеистая структура. Белый Кремль, закричала Клара Айгуль, мы будем жить в городе Солнца! В фиоровантьевом мираже предпамирских пиков!
На вершине в ракушечную руину стопятидесятилетнего монастыря была врыта конечная станция канатной дороги, использовавшая монастырский колокол для сигналов прибытия и отправления. Теперь он гудел набатом, столь плотным, что волчье солнце сжалось в ромб. Вокруг руины был выстроен целый потешный городок с вывеской "Крепость Мангазея". По краям городка стояли кирпичного цвета копии башен детинца, кремля Южной Мангазеи, давно разрушенной. Её центром был этот монастырь. Пара новодельных башенок обвалилась во время нынешнего землетрясения. Фанерные копии увенчивались попеременно аляповатой звёздой или двуглавым орлом. И уже над ними возвышался ещё один зубчатый ряд, горные пики, окружающие городскую котловину, белые ночью, золотые даём. В новодельной Мангазее рядом с потрясённой Арсенальной башней с золочёным двуглавым верхом был устроен небольшой Охотный ряд. Набат кончился. Несмотря на то что земля временами ещё ощутимо вздрагивала, продолжилась торговля пластмассовыми горными козлами и арачными рогами. Деньги – пощёчины Бога человеку, радостно изрёк Скалдин, проходя мимо.
«ЧАЙХАНА СЕДЬМОЕ НЕБО»
Над сторожкой Васька, стоявшей охотнорядском центре, был нагромождён солидный этаж с необъятным шатровым куполом и надписью «Чайхана Седьмое небо». Сама скрытая в недрах сторожка служила рабочей кухней для шефповарихи Сольмеке, позвавшей к себе Клару Айгуль. Рядом был кабинет Васька– директора, где уже были Тюрин с Робсоном и куда зашли Дмитрий Патрикевич со Скалдиным. Ян поднялся наверх, в главную залу. В предприятии общепита сидело множество номенклатурных чингизидов с ханшами, вертухаев и гостей города, взволнованных новым селем. Чайхана обслуживала неостуженные внутренности. Галактики алкогольных и млечных путей преодолевших личностные ограничения клиентов. У кого глазные бойницы в потустороннесть забронированы веками как расхожими монетами. Ресторан высшего уровня! Здесь сиживали начальники Юмеи в чесуче и гости города во фраках! А вы сиживали? Тяжело пялились в синевший внизу город рыбьи окна. Головокружительный купол над зубастой харчевней представлял собою поварское небо, куда, как в искушённый мозг едока, туши и тушки разделённых земных стихий сообща испускали райский дух. Едоки – принимающие ангелы для этого духа. Зверели. За столами важно рыгали, душа нараспашку, оценивали друг друга и единодушно переваривали сами себя в усиленное, улучшенное «я». Получался сверх-я. Новый чингизид! Самозван! Плёвый царь, хан лжерюрикович! Обжора, покрытый чешуёй денег! Многоглазо мигал кольчугой монет. Сквозь радужные монеты смотрели енисейские тени. Вот так! Просто-я Ян – призывник без дна и покрышки, попал на седьмое неба! Васьковое! Поварское! Домовище кулинарного духа.
Предыдущие шесть енисейских небес, со своими обитателями, бились в загорелых веках едоков, удельных лжерюриковичей, в надменных веках, как в медных решках, орлиным клёкотом требуя от завороженного персонала-Харона туш торжеств и тушек торжищ! Елисеевских, из дома купчихи Волконской в Южной Мангазее. Их оставил рюриков дух обыденной жизни в ханских усадьбах, хлевах и кустарниках. Он решил не забивать больше небесную голову разными материями. Вскинуть её! Обычным, восьмым небом. И теперь глядел слёзными кабацкими окнами, как те, кого он оставил, безвольными тушами и тушками шкворчат на угольях сибирских руд! Прилены париться и злачно поругиваться в объятиях духа рангом пониже. Кулинарного! Кока! Адмирала лакейской Леты. С армадой утлых подносов царю-клиенту из лжерюриковичей. Прожорливому как дракон, втянувший в брюхо свои головы, вчистую подъедая там съеденное вчерне: наброски из пленэра. Несметных рябчиков, щук и поросят. Натюрморты в воздухе, взахлёб оживали они в желудочном соке. Лакомились енисейскими жизнями, скрытыми в них, как в матрёшке. Под сенью драконьих черепных сводов, где даже ископаемый прах испускал дух. В едоков будто был вставлен рог изобилия с обратной рецептурой. К удивлению руководимых Сольмеке уборщиц клиентура оставляла за собой нелюдской навоз – кучки бестелесного пепла. И янова жадная голова была одной из здешних драконьих голов, вышних сфер, придавивших поднебесные шеи в ком переливчатых кишок за херувимским декольте – приземлённой грудиной из бывших крыльев, спеленавшихся тугими бюстгальтерами или прокуренными манишками. И даже непрошеные Седьмым небом воробьиные грудинки скрывали униженные драконьи шеи попутной копчёному херувиму иерархии, свернувшейся в небесные кульки его голов помельче попутанных. Сперва по-страусиному упрятанных прожигателем жизни под бременем мира. В пух и прах. Где вскисли, подгнили, поднялись на дрожжах. Сюда. На Седьмое небо. В новоиспечённый кабак над бременем мира. Здесь жадно вытягивались, как пробки, воробьиными, человечьими и сахарными головами – сферами духа над зыбучими глотками, куда сползало всё бренное меню – от подземных трюфелей и, второе-третье, через ананасные тернии к многозвёздным нектарам и амброзиям на щеках городских Гулечек. Ансамбля песни и пляски под руководством Клары Айгуль, аппетитных юмейских вертушек, со всхлипами слизанных как драконьим языком с нечеловечьей провинции. В юбках вьюжек кредитных отпечатков минерального, растительного и животного царств, от чьей канувшей археологии у поверхностных вертушек осело лишь немного руды в карманах да извести в дюжих позвоночниках. Опорах мысли и пляски! Гулечки ухали как трубы, куда ухнули бренные царства. Ух-ух! Да что Гулечки! Ян и сам ухарь! Квасной, пивной, пьяный да гнилой оползень в свою же зыбкую глотку. Являет внутреннюю трезвость над её суетливым коктейлем, для которого сердца Гулечек – кубики льда! От него остаётся голый череп джинна. Бесстрастная сфера духа. Увы! Кабацкий тигель кривит на ней, хрустальной и безликой, трезвые облики, съёживает их мелкой мутной чешуёй.
Вот она, балда рептилии! А Ян парень ничего! Зубки-губоньки! Кхе! Кубики льда! Раз плюнуть археоптериксу такому. Гулечки не визжат, не бегут врассыпную. Напротив, рдеют как поцелуи – мнимые прорехи в мускулистом хороводе вокруг янового сердцебиения. Это девичьи силки. Саламандрьи прожилки родильною писка:
– Не горячи, ухарь, мнимые человечьи величины! Мало тебе одной драконьей головы? Когда ею выкипела сфера духа человека, тот – отварной зверь? В бабских силках! Вторая нужна? Звериным духом прорвётся – мясом в них, в силках, развалишься. На радость поварам-палачам! Следующую мясо испустит – из получившегося перегноя ещё одну, как утренний туман, будем выдавливать! – Клара Айгулечка демонстративно похороводила у столика и впопыхах плюхнула на него аптекарские часы: – Вот! Песок! Чем ты просыпешься! Если женские силки не удержат и весь драконьими башками изболванишься! Что от тебя останется! – Потрясла сумочкой. Сып-сып! – Лишь горстку твою подберу. Весь твой конспект!
– Клара Айгулечка! Кварц! – извергнул Ян хохот – Песочек! И в нём тоже драконья голова, последняя, болванка моей минеральной основы? Кристальная сфера?
Девица поводила губами:
– Протри очки! Она из тебя как лупа выступает. Елисейскую снедь в утробе воскуряет. Мутен фокус – протухнешь.
Ладно. Протрём. Скрипучий фимиам задребезжал стёклами и ресторанным гвалтом. Замерцали звёзды юмейского кремля. Янов же кабацкий купол, как охотнорядский зазывала на кровной, у отечественного сердца, площади, был вспотрошён в золочёном, медногрудом фокусе дивы-дива царского, византийского, золотоордынского! На краю имперской тверди трепетной крепостной тайным приказам, провиантам, кремлёвскому казначейству и прочим жизневажным органам. Фигаро здесь – фигаро там! Двуглавый флюгер! Двурожий янус! Пришпиленная, в кремлёвском гербарии, сирена с орлиными трахеями и интимным скрипом на Арсенальной башне! Поизносилась! Резонирует, сердечная, с височным скрипом постельничих нукеров и бояр и с родильным писком мелкопоставленных юмейцев. Они затискались как мурашки у Яна на коже. С геральдическим хрустом военных панцирей, рабочих рёбер и персиянок в струге. Пусть со стонами и однобоко ощущая общественную реальность. Щекотные! Но пусть верещит население. Расправлю крылья. Тяжело. Не кожа, а царьградская, золотоордынская мантия. Хм! В этой охотнорядской квашне я как в шкуре динозавра. Ни зги не видно. Где застолье? Надо было пьяному прислоняться к кабацким окнам. К изнанке веселья. К изнанке «Южной Мангазеи»! Не отвернуться. Как чужие глаза прилипли. Муть! Ни души! А внутрь себя не посмотришь, как ни озирайся. Вот что значит глазеть в мангазейное потустороннее, лишившись ангельского светоча своих очей. Ян стал тёмным ангелом сей неразборчивой страны. С букетом голов на плечах. Князем, ханом городской изнанки! Квашни мёртвых душ! С лицевой стороны они, в зависимости от закваски, минералами облицовывались, гумусом, сырыми динозаврами или искусно выделанными гулечками. А с оборота его головами пузырятся, в невидали Яна ориентируют! Недаром в наружном тренировочном мире он любого крокодила одной головой, любую гулечку внутренним экипажем драконьих голов ворочал.
А здесь, в малютиных недрах, его самого воротит! Кошки по тайным привязанностям скребут. Будто тараканьими кишками и мозжечками под все юмейские обои вляпался. В песчинки, маленькие кристальные карцеры теремов, бальных залов и хрущоб для мафусаилова, 150-летнего резерва яновых неземных страстей и особенностей. Драконьих сорвиголов в минерализованной пантомиме:
– Внемли, князюшко, иссохшим изгоям жизненных пространств!
Секир вам башка! Ещё бы не внять! Скрючились песчинками целой доморощенной истории его долгорукого за Кларой Айгуль ухажёрства. Арабской вязью, нарышкинским, советским барокко вас скрючило! В кунсткамерах Кагановича (в сейсмоопасном, высокогорном городе провели-таки и ветку метро)! Уморой для тараканов! Нижинских шаркунов! Эпигонов кирпичных трохеев и ямбов: Юмея, горняя Москва как много в этом звуке для сердца русского слилось! Как многое о в нём отозвалось!
Скырлы-скырлы!
Просипело и пропело кирпичи как бронхи заслуженных исполнителей оперы Юнона и Авось в 150-ый раз! Но инфаркты перехватывали тараканы-глушители кирпичных амбразур и кухонных ревнивцев, пока не полопались все предварительные сердца и, наконец, проняло и сердце Яна! Княжеское, орлиное! Скрежетнуло двужильным флюгером юмейского кремля так, что проржавели последние минеральные и человечьи связи, выдохнула городская квашня, юмейцы обнаружились как корни лубянской мандрагоры, аульные мамбеты разинулись щелкунчиками – Ян поднатужился и вырвал-таки свою последнюю голову – из обломков кристаллической сферы, чешуи обмякшего гранита и базальта.
Юркнула драконья кожа!
Ян оттолкнулся когтистою лапой от шара землистой линьки и с хохотом полетел, свободный, в чёрный космос, держа за руку задыхающуюся Клару Айгуль, гогоча и кружа над слинявшим далёким прошлым своими черепами-скафандрами со спёртым духом – минеральным, перегнойным, кулинарным и прочими! Айгулечка отворачивала губы, когда Ян льнул к ним вентилем то одного, то другого скафандра. Чуть пригубив, девица издавала рябой смех, уздечкой тугой улыбки, как рогаткой, пленяя его дико бьющееся сердце. Оно слепо целило ей в смеющийся пуп, как в кратер, которому и был нужен не рабочий воздух, а веселящий газ яновых отгулявших в ресторации голов-черпаков седьмого неба Южной Мангазеи, седьмого пара трудовых гулечек.
Прощайся, девичий организм, с фабричной средой третьей планеты от Солнца! Ян вырвал из трусиков и блузки портного Эйнштейна айгулечкины пупырышки и рябинки. Все они были кратерами для гравитонов поклонников на далёких и близких орбитах. С глазами, смещёнными на затылок, как у камбалы, круживших вокруг каждой девичьей молекулы. На глянцевых бочочках которой правое отражалось как левое, всё происходило наоборот и задуренная девица жила вспять, то есть как обычно, в будущее, в ничто! С надеждой вперилась в кромку времени с ухмылками окон метро, что тянут химеры добра и зла из обычных невозмутимых пассажиров, боком и задницей, как иванушки на противне, въезжающих на озарённые станции. Обыденно свербят затылки-угольки.
Ян, рогатый кочегар, прекрасно понимал, что Клара Айгуль, устремлённая в будущее, – бредень в озарённом течении времени в прошлое. Бредень для небожителей, летящих туда, в прошлое, в огненное фениксово гнездо, где есть всё, что есть, где его идеальная возлюбленая.
Не различить… Эвридика, Черенкова… Тёмен идеал. Эфиопка Васильчикова? Бессмертная мечта ангела-горыныча.
