Текст книги "Южная Мангазея"
Автор книги: Киор Янев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)
ХЕРУВИМЧИК
Я приехала в дом отдыха!
Отдохну от треволнений! Ну его, министрёныша. Гад. Вдобавок ещё с какой-то, с колпачком, закрутил. Азеб сказала, что ему теперь не помочь. Гиндукуш ему на пользу пойдёт (я так думаю). Как Пророченко пошёл. В Пророченко вообще что-то есть. Стихи пишет. Опять же предложение мне сделал. А у Пророченко ещё и московская прописка есть.
Здесь московская погода: утром – трус, вечером – мразь. Это не совсем Переделкино, но недалеко от него и очень похоже. У нас с Азеб две смежные комнаты (проходную дверь мы загородили шкафом). Но наши комнаты сообщаются через балкон и мы постоянно болтаем. Херувимчик. Я прямо влюбилась в неё! Наверно, я латентная лесбиянка, ха-ха. И я теперь ей нравлюсь. Она мне сказала, что у неё прям сердце ёкнуло, когда на следующий день после того пьяного случая увидела меня, я – чудо! Забыла сказать одну мелочь. У херувимчика начинает быть заметен животик! Мне во всяком случае. Будущий автобус. Ладно, маршрутка. Она – глубоко беременная, пять месяцев без копеек! А смуглым личиком стала смахивать на Аджани, оно припухло вьетнаминкой и совсем детское. А у меня – ноги как у 17-летней Аджани, я сравнивала по фото! Еле уместила их в ванную в номере, где учила иностранный язык. Метод погружения: – Каррамба, – удалось перевести пруссаку в голове резинового водолазика разговор венгерских фенов в ванне. Вода оказалась ржавая, наверное из сталинских ещё труб. А перед въездом в этот дом отдыха есть кладбище старых большевиков, на могилах стоят пирамидные обелиски, только вместо Озириса наверху пентаграмма, а на памятных табличках двойные даты – годы жизни и годы членства. И все заросло каким-то колючим ковылем, сухим сейчас. Нагулялась у холодного пруда. Полосы древесных отражений напоминали жабры рыбы, в которые вскоре вцепилась пятнистая ветряная кошка. Всё быстро стихло и под лунной удочкой на пескарью премудрость стала нырять одинокая выдра, оставляя на воде спасательные круги.
Я – Фрина.
Приехал муж херувимчика. Так теперь и зову их, катакомбника и Азеб, муж и херувимчик. Он очень хочет со мной примириться. Он вообще мастер на это дело, Обручальное кольцо у него с камнем, ограненным в виде крокодиловой слезы. Помимо своей катакомбности, он устроился в патриархию, что– то по культуре, думаю по блату остаполюбого протектора. А ещё он поступил на вечернюю Щуку по режиссуре. Он пошёл туда, чтоб быть достойным своего херувимчика, которого любит «до последней клеточки»! Васильчикова какие-то художественности пишет. Что-то уже поставил в Подмосковье. Воронка спектакля, как глазница тролля, огранивала нужной огранкой зрительские зрачки наивных провинциалок. «А я – сижу в партере с биркой на забвенье, и вижу, как музыкальные волны превращали режиссёра в безвольный клубок, пока не втянулись, как гремучие змеи, обратно в девичьи глазницы». Так выразилась херувимчик.
Она вообще гоняет его немилосердно, поди туда, принеси подушечку, зашнуруй шнурочек. Насчет моего дальнейшего общения с катакомбниками нахмурился, хмыкнул, но ничего не сказал. Херувимчик вся религиозная, даже в дом отдыха привезла икону и кержацкий крест. Муж бегал в домотдыховую библиотеку за философским словарём (там нет, конечно), который херувимчик забыла дома и забыла ему сказать чтобы привёз, но все равно накричала на него. В мою сторону он старается не глядеть! Херувимчик же специально взяла за ручку, вывела на середину комнаты – картина с Фриной! – и сказала что такая изумительная, просто божественная красота, как у меня, привлекает людей подобно алхимическому эликсиру. Муж налил нам грузинского вина, которого привез с собой, они посмотрели на меня, я чуть пригубила – терпкая кислятина! – а херувимчик хлопнула стаканчик.
После обеда ходили в берендеев лес, начинавшийся прямо за родником. Ветер играл с облаками подобно рукам пианиста, попадая в которые женская грудь обретает форму яблока. Свет пригасал, и чем гуще становились заросли, тем серее. Я посмотрела на азебова мужа и подумала, что если вы влюблены в женщину – вы влюблены в комара, выпивающего все краски из окружающего мира. Вот пятно под деревом. Весной там упал воронёнок. Весь (и даже рот) был составлен из маленьких розовых костылей. Теперь это место стало чёрным.
Посреди чащи появилась полуразвалившаяся часовенка, проросшая врученными грушами, на чьих голых ветках ещё висели потемневшие комочки. – Русская дендрологическая мистика – сказал азебов муж. Из древесных колец, из свернутою измерения проявлялись дриады.
На девичьей ладони есть линия поцелуя – я приложила к этой линии губы, смотря на грушу, висевшую в древесной кроне, – плод упал. Азеб рассмеялась, подбежала, поцеловала деревце, смахнула с губ частички сухой коры. Четыре геометрических завихрения у женщины, перекрёстка стихий. Когда они становятся заметны, дева искривляет пространство так называемой женской красотой. У эфиопки – там шаровые молнии. В спокойном состоянии эти места – обиталища четырех внутренних саламандр.
Когда мы вернулись и – вот сейчас – я вышла перед сном – устала – на балкончик, то услышала стоны, приглушённые, хотя энергетически женщина заменяет небольшой рояль. Как же так? – ведь она же глубоко беременна… Вскоре мешки их плоти соединились с барабанным боем скелетов друг о друга… Ей пошла бы беременность в привешенном сзади, как у пчелы, мешке потрохов.
Думаю, воробей, слопавший запретное яблоко, изгнан в Адама в виде третьего глаза. У женщины же внутреннее веко скрывает вакуум, куда можно ухнуть с потрохами, космос, окружённый человеком. Мышца же этого века тянется красной нитью через всё тело, завершаясь в промежности. Женщины развиваю эту мышцу тантрическими тренировками.
Если бы у нас, женщин, на теле было бы еще одно отверстие, появился бы новый вид культуры.
Ночью я была парикмахером яростных цветов. В мозгу пульсировал сон, размытая оболочка иного, ядовитого мира, который прорвал бы её и хлынул не только в мою голову, но и в явь, сумей я наконец понять смысл того, что написано вроде бы понятными буквами, понятными словами в этой очередной приснившейся книге. Каждое усилие, казалось, лишь слегка приоткрывало шлюз светомузыкального фонтана, вбрасывая в следующий день аккуратную дозу упоительных красок, звуков и объёмов, достаточную, чтобы не захлебнуться.
Сны все – пауки в одной паутине – по ком звонят колокола наших паучьих сердец.
Лисьи беседы.
Вчера уехал муж херувимчика, и это пузо с крылышками решило заняться моим просвещением. Я заметила, что у людей, которых я близко подпускаю к себе, от моей девственности голова начинает идти кругом. Не фантазирую ли я об изнасиловании, был вопрос, – нет! – а дальше было о пресловутом «расслабиться, чтобы получить удовольствие». Я сказала, что благодаря моим спортивным навыкам никого не боюсь, и в крайнем случае описаюсь и обкакаюсь, чтобы отвадить козла.
У моей любимой творческой женщины, помимо меня, имеется творческий демон в виде костяной заколки в голове. Он сношает её прямо в гипоталамус тонким, словно комарьим, хоботком, отчего Азеб часто спотыкается и страдает пространственным кретинизмом. Когда я пытаюсь отогнать его, он отлетает, но стоит мне выпустить Азеб из объятий, тут же вновь впивается в девичьи грёзы, отчего их хозяйка возводит очи горе и, стуча коленками по всей попутной мебели, идёт к себе в комнату печатать свои поэтические произведения. Однажды я решилась высказаться по этому поводу, тогда барышня открыла рот и отхлестала меня по мордасам полуметровым языком.
Последним писком херувимчиковой озабоченности была самиздатская "Лолита", которую Азеб вытребовала у мужа, купившего её на задворках арбатского Дома книги у потёртого спекулянта в воландовом плаще. Азеб сказала, что это учебник по заячьей магии. Старая Гейз, "зайчиха", попадает «в алхимический рай из смеси асфальта, резины, металла и камня» с нехваткой одного первоэлемента (воды). Обычная антропоморфная зайчиха обретает магические свойства если её убивает «ночной оборотень». Лотту Гейз убивают не "когти выворотня Гумберта", но черный глянцевитый Пакар, названный его изобретателем инженером Шмидтом Серым волком». Из таких убитых оборотнями гейзих в старых Штатах делали амулеты, на Аляске же – магические эскимосские гребни. Младшая Гейз пошла по рукам, подвергаясь более длительной алхимической процедуре. Пройдя через стадии нигредо-черного гумуса Гумберта, альбедо-отбеливания искусником Клэр, и красного рубедо убийцы Скиллера, она умирает в Серой Звезде (на стадии философского камня). Как преображенная зайчиха может нести яйца (Osterhase), так и рождённая в Pisky Гейз, преобразившись, уподобляется яйцекладущим, точно "приподнявшаяся змея" (гл.29), на которой, согласно прерафаэлиту Россетти, женился Адам.
Скрипучий свет.
Сегодня наткнулась на азебова мужа у главного входа в пансионат, где я болтала с тремя местными жительницами-поповнами. На столбе ворочался фонарь, похожий на ворону. Скрипучий свет. Прыснули воробьи – растерянные со времен Евы женские грехи. Поповны меня сильно зауважали, увидев машину с патриархийными номерами. Муж привёз Робсон-Васильчиковой визы и цветы – проплешины рая. Оказывается, что её престарелый отец Робсон уже давно подал заявление на репатриацию в эфиопское посольство. На самом деле он хочет чтобы Азеб, получив эфиопский паспорт, уехала в Европу учиться.
Когда поднимались на мой этаж, ать-два. ботинок-самодержец, встретился щетинистый Пророченко! Очень торопился и только что-то буркнул мимоходом. Он и в доме старых большевиков кого-то знает! Интересно, кого. Хотя предполагаю, здесь множество родственниц старых большевиков, использующих их путёвки. Азебов муж почему-то помрачнел. Мы с Азеб переглянулись и предложили пойти погулять. Я принесла из общепитовской кухни, где одинокая пальма думала о сермяжной правде, коржиков, которых здесь дали на полдник, и мы пошли по воду на родник где-то за полкило метра.
Двурогий месяц рыболовный.
В шампанском труду, где ещё недавно буря совокуплялась с рыбами, бутылки, полувмерзшие в лед – недоконченное счастье. Преломляют свет, рыбы плавают в райских пузырьках. "Поцарапал мне весь груд", – думала утка о пансионатском конькобежце, вкушавшем сладку ягоду в кустиках у проруби.
На обратном пути Азеб с мужем шли чуть впереди. – Жених, вдруг сказал он: – голова в земляном венце, древесные руки растут, а обручальное кольцо ворон овил. – Невеста, – ответила Азеб: – голова – фига в земле, вместо рук-ног – шипы-культяпки, зато половой орган – роза.
Побежали сумерки волчьей кровью в лесной скамеечке. Не укусит за бочок.
Вдали виднелся пегасовоз впереди товарняка-слоновника. Затем промчался скорый, как перелистываемая книга. Жук-плейбой вырыл себе нору на железнодорожной насыпи. Говорит случподружке из близлесочека: – Не обращай внима-а-а-а-ания, дорогая, на мой крупный рогатый скот. Она: – Ах, мой дорого-о– о-о-ой.
На обратном пути мы сорвали сухие ковылины и сыграли на американку в курочку-иль-петушка, и я попрыгала на одной ножке вокруг Азеб и её мужа со словами – «проиграла – проиграла»! Прыжки заказал азебов муж.
Вавилонская блудница.
Сегодня испытала такое потрясение, которое, наверно, будет травмировать меня всю жизнь. Дрожу и плачу.
После обеда пошла прогуляться и встретила за проходной азебова мужа, выходящего из машины. Сегодня ближе к ночи он организует в Чистом переулке какой-то приём и ему нужно еще заехать в близкую переделкинскую резиденцию, и он решил спонтанно навестить херувимчика, у которой он оставил свой радиотелефон со спецномерами. Не может ей дозвониться со вчерашнего вечера. Если я хочу посмотреть на метровых осетров, то он может и меня взять спецпомощницей Ха-ха, конечно, сия новость будет для его женушки кислотным соусом, и я сказала, что у меня нет постколенной юбки, хотя подумаю, может подол ещё и нарастет силой воли, опять ха-ха. Поднялись на этаж, кликнули херувимчика, у неё было всё тихи решили подождать у меня, когда она вернется с обеда. И тут в комнате у херувимчика за моей стенкой раздался звонок, азебов муж попросил принести ему телефон, и он пойдет её встречать. Нафига был ему нужен этот телефон? Михалков что-ли был там записан прямым доступом? Я вышла на смежный балкон, открыла дверь в её комнату и – увидела херувимчика – бледную, стоящую посреди комнаты в майке и без трусов. Перед вздутым полуприкрытым пузом она держала – протягивала мне – звонивший телефон. А на краю кровати на свои волосатые ноги натягивал штаны Пророченко. Я взяла телефон и молча вернулась к себе. Вероятно у меня был пришибленный вид и азебов муж, сказав, что принесет мне из столовки лимонада, вышел. Вышла в холл и я. Немного погодя сзади хлопнула дверь, Пророченко ушмыгнул, а она, наверно, дошла в столовку, потому что минут через двадцать ко мне снова постучал веселый азебов муж уже с херувимчиком и сообщил, что они добыли мне компот. Я сказала, что у меня мигрень, легла в постель и ещё полчаса слушала, как стонет херувимчик за стенкой. А теперь думаю, как же так, она обливает своего зародыша, уже почти пятимесячного, почти младенца, спермой чужого мужика? И сколько это уже длится? Вспомнила дневничок моей матери. Живчики внедряются в незаросший родничок. Наверно от этого и случается телегония. Скорее всего эта трепливая Магдалина всё ему разболтает, чтобы помучить – вот и будет эфиопский муж дёргаться остаток жизни, представляя, что делали с его ребенком, вычислять по дням, его ли сперма попала ей в матку и пойдет на какую-нибудь шоковую терапию с лежанием в гробах. И не дай Бог, об этом узнает сам ребенок (на узи видно, что это мальчик – сказала Магдалина). Мать же ребенка будет ездить в православные, в католические монастыри и сладострастно каяться, как то любят делать жестокие люди. Перерабатывать в своё поэтическое творчество. Может быть, с катакомбным мужем и будет ездить, недаром она так впивалась в него и упоенно рыдала, обманывая на исповеди.
Во всяком случае я не хочу здесь больше оставаться и видеть эту тварь. Завтра возвращаюсь в Москву, туда, где тлеющие многоэтажки напоминают пеньки зубов, которыми Земля грызлась с Солнцем. Азеб же уедет, скоро, пока ещё пузо не так заметно, в Европу, в Регенсбург.
ЦАРЬ-КОЛОКОЛ
Случилось так, как думала Азеб. Викч пошептал что-то экзаменатору по имени Адам, в песне и с козлиной бородкой, ленинский стипендиат Ян получил третью двойку и был отчислен. Козлобородый Адам читал курс по НЭПу голосом ватиканского кастрата, аналогичным электромагнитному колебанию спинного мозга во время оргазма, так что на лекциях позвоночники студентов по-вороньи каркали, а у студенток росли мясистые языки, когда-то регулярно обрезавшиеся в гаремах.
Когда фаринелли обратился к экзаменуемому, тот не заметил у него ни пенсне, ни бородки. Адам вначале был безлик. Позже грех запечатан был лицом.
Сердце, как отбойный молоток, уминало Яна в мраморный пол. На выходе из института командору вдруг бросился в глаза остаток монастырской скульптуры над карнизом. Переплетающиеся толстые серые ветви тернового венца были похожи на мозговые извилины с шипами. Снаружи снежная слякоть, посыпанная солью дворников, скрипели крупинки, отражающие весь мир, напоминая о хоре ангелов, единственная задача которых ведать, как падает волосок. У всех встреченных прохожих напруженные глаза. Пустынная аллея, парочка. Девица как раз целует парня, загибает ножку. Попадает толстенным каблуком-платформой Яну в голень. Молча смотрят вслед.
Ян вспомнил, недавно Черенкова рассказывала, что пиит Пророченко, до того как стать щербатым человеком с блуждающими по телу ягодицами, пытался откосить oн Гиндукуша в Кащенко, куда явился с библией и дореволюционным учебником скорбноглавия. Любителя беккетовских пьесок поразило название тамошнего, затопившего татарскими заморские дачи, труда Бекет, что, как сообщил ему лечащий полиглот, по-татарски означает воспитателя, а на заморских языках дозор и цель пилигрима. Отчисленный студент поехал к сестре Ноте. Проходя мимо встроенной в её сталинку стеклянной панели домовой кухни, он увидел оттопыренный мизинчик, чашку общепитского кофе и шляпку, осенённую вуалькой – крылом ангела справа или слева. Шею Ноты грузил амулет – камень из верхнего мира.
Дверь, как всегда, была не заперта и Жур, с высунутым языком крутившийся в квартирной центрифуге, которую он по частям перенес из своего института космической медицины, не заметил Яна, вытащившего из верхней полки справочник по неврологии. В парах журова языка вилось несколько мошек.
Ян, восхищённый сложной орбитой, решил попробовать получить белый билет в Южной Мангазее, наивном краю, где папа работал первым замминистра. Для это надо была сняться с учёта в районном военном комиссариате на Английской набережной. И хотя Яна отчислили зимой, в промежуток между осенним и весенним призывами, два прапорщика-амбала, сверив его паспорт, моментально взяли бывшего студента под белы ручки, так что Яну, которому срочно приспичило позвонить по уличному таксофону, пришлось не только оторваться от правого и левого аггелов, но, кажется, подобно жуку вскрыть обе половины грудной клетки и, оставив у атлантов все свои оболочки, вырваться из свивающегося по обе стороны, истонченного мира во что-то вроде вакуума, где у него началась кессонная болезнь, так что слабоагрегатный Ян, прострачиваемый милицейскими свистками прапоров, побежал туда, где был гуще воздух, в кривоколенные переулки, где слежались за века торгаши и товары, коммуналки и погреба, так что он не только пропитался огородными запахами, но и само его тело стало походить на велок капусты, готовое вести растительную жизнь.
Однако вегетировать в сыром хычовом полуподвале не получилось. Пока Яна не было дома, а Хыч лежал в отключке в камере с фекалиями – у подъезда в безличном числе – заволновались, поклаксонили, поездили по Строченовскому переулку. Подрожали босховские лубки над яновой кроватью. Наконец во входную дверь позвонил участковый. Он уже как-то производил проверку янова, действительного тогда, студенческого билета, сидя на стуле под кирпичом, который Ян повесил вместо люстры. Теперь участковый так долго стучал, ломился, пинал ногами, пока не отлетела половина петель, а дверной замок остался держаться на последнем гвоздочке. Но последний гвоздочек остался, потому что полностью вышибать дверь не положено. Ян понял, что означала такая дверь, когда в сумерки вернулся домой. Почти сразу же в его окно условным стуком постучала заметившая огонёк Черенкова. – К юмейским баранам больше никогда не вернусь! – радостно закричала она с порога. – Виктор Иваныч сделал мне предложение! – Впрочем, её припухшие губы едва заметно дрожали. "Ублажила его, наверно, по-интернатски, набрав в рот водки, чтоб мучитель быстрее кончил и на основную девственность не покушался" – подумал Ян. – Адью, чингизиды в тулупах! – продолжала ёрничать Черенкова. Кровь с медовухой, сахарны уста. Сладка и млеет. Ян посмотрел на полосатый зипунчик, в котором гостья ёжилась, как декабристка. – Васильчикова оставила, – пояснила Черенкова: – в Европу уехала эфиопская гражданка! Хоть и чёрная, а на западном небосклоне она – как солнце, все природные мерки укорачивает. Вот, почитай её письмо. – От письма тянулась зыбкая струйка бикфордовых духов, от которых шевелюра адресата могла воспламениться:
"Амазонетта! Дело в том, что Германия – по инфра-страна. Вроде не так трудно до неё добраться, но это только благодаря сложной системе оптических обманов кажется, что ты рядом, в на ней, на самом деле между тобой и Германией дистанция огромного размера. Германия глубоко внизу, под тобой, в неимоверной глубине. Сила притяжения здесь, как на Сатурне, а немцы – многотонные существа из жидкого металла. Но стоит такому немцу сжать тебя в объятиях, как он утянет тебя на дно, где воздух, как пиво, и ты очутишься вверх тормашками – лёгкой попой, как поплавком, всплывёшь вверх, а твоя голова, более тяжелая, опустится вниз. Там она увидит борхесовский инсектариум – настоящих эмигрантов, скукоженных придонной силой тяжести в невообразимых жучков и червячков приземлённо мыкающихся и что-то нечленораздельно, будто ломит кости, помыкивающих. В Германии была одна область разреженного давления, окольцованная труднопроницаемой стеной в один город и даже, может быть, сохранившаяся лишь в пределах одной возвышенности – валгаллиной лысой, крестовой горы. На горе жили вверхтормашечные клоуны и клоунессы вроде тебя, взмывали воздушными шарами в небо над Регесбургом. Но постепенно их сносило в страну багровых туч или район красных фонарей Мюнхена, с причудливой, ошеломившей русских писателей, живностью. В этом месте утягивает в ещё большую глубину, где обретаются бывшие возлюбленные, ставшие воронками в иные миры. Похожие на громадные плотоядные цветы без листьев и стеблей."
Черенкова посмотрелась в зеркало. На её веки уже прыгнули тени – с московского, с вечным фонарным румянцем, ландшафта, где рыскали бухгалтерские мерки жениха со столичной пропиской. Лицемерие узило лоб и щёки Черенковой волчий расчёт – поджарые бёдра и бока.
– В тулупном духе мои внутренности уже перепрели, – она распахнула зековский тулупчик, в котором недавно, со своим пиитом, ездила на переделкинскую дачу. Вчетвером, вместе с тремя поэтическими поповнами, когда мимо насыпи шёл скорый, они поворачивались и, вначале приспустив кое-что, вспархивали короткими юбками. Затем девицы, дрожа от холода и гогоча, бежали на дачную веранду, где ждал их пиит, и занимались столоверчением. Зимние бабочки некоторое время летели за поездом, в его окнах мелькали блики, подобные незагорелым духам, с перекошенными, на рожках, глазами.
– Жажду московской духовности! – бурлила юмейская блудная дочь, пока Ян, как пограничник, не принял её на грудь, орденское гнездовье стойких духом родимых недр. "Я вылюбила тебя себе". Это сразу же учуял очнувшийся хыч, обойдённый домохозяин с богатым опытом.
– Я не хочу, чтобы здесь была явочная квартира! – диссидентски заорал осмелевший хыч в замочную скважину. – Чтобы московская духовность проблемы по зековскому ведомству напрямую решала! Минуя нас, гнилых интеллигентов!
Так как только яновы, египетской выделки фибры ещё подстанывали елеуловимым московским вздохам прекрасного далёка (пленённой Западом Азеб), до обычных москвичей доходил только трубный глас или «Маяк», поэтому Лубянское ведомство, жадное до стонов, решило обойтись без перепева гнилой интеллигенции и обложило Яна неуступчивыми потрохами преданной ему лазутчицы, что и вызвало диссидентскую реакцию сублимировавшего за стенкой квартирохозяина, да к тому же недовольного вышибленной ментом дверью.
Думаете, Ян лишился дома? Ничуть. Дом – это место, где стены целуют тебя, будто шершавые губы любимой, пока ты не станешь на них чем-то вроде ещё одного слоя штукатурки, сохраняя свои известковые фибры для новых поколений. Если эти фибры будут продолжать что-то улавливать, тебя будут считать фреской. Если же хозяин – труп за стенкой, то присохнешь сиротским слоем обоев, который заменит следующий брезгливый арендатор. Поэтому уютная Черенкова без труда содрала Яна с насиженного места, а когда хыч выставил её за дверь и она принялась помадить губы, то Ян был сщёлкнут с них, как кожаная корочка, в замусоренное Замоскворечье арендатором закоулков, помоек и придорожных камней. Всяческие рытвины и кирпичные царапины стали укоренять его нервы, как будто вырванные из этих рытвин да царапин. Столько забытых бесхозных мертвецов распускали янову объеденную нервную систему в свои жаждущие груди, что она истончилась, Ян стал понимать птичий язык и чах, как сумрачный цветок, из которого земля стала забирать соки назад, – пока его не накрыла живительная капля – рюриковичева слеза, павшая когда-то многопудовой тяжестью царя-колокола на Ивановскую площадь.
Ивановские соборы походили на заварочные чайники. Зеваки мечтали налезть на них фигурными грелками, волн хранителей культуры? Соборы ещё звенели и к концу рабочего дня хранителей начинало корчить, они ходили по Ивановской площади как по Лубянской. От царь-колокола отломился кусок, образовав небольшой лаз в медном боку, куда Ян, отодвинув фанерную заслонку, залезал холодной ночи в надежде, что искусствоведы в лубянских корчах наденут грелку и на колокол.
Когда Ян ночевал в этой слёзной обители, вокруг раздавался вой кремлёвского некрополя, оголодавшего беспамята. Скупые слёзы лишают воспоминания, связанные пуповиной с какой– нибудь возвышенной чкаловкой, невыносимой тяжести. Любая девушка, попавшая в память – лубянская секретарша (Икса). Заполняет её питательным даже для кремлёвского некрополя содержанием. Составляет протоколы совместных с небожителем чкаловских полётов. Воздужных мытарств заоблачных тавров. С последствиями, ложащимися на нижестоящие до Абакана головы подведомственными ватными ушанками. Несмотря на ушанки, Рюрикович ронял свои слёзы не сразу на землю, но – на человечную высоту, туда, где умильно ждут ангельских слёз – росою колоколов. Горькая медь поглощала тяжёлый гривку с тусклых воспоминаний небожителя. Слегка сумбурно они возносились с высоких колоколен назад, малиновым звоном в рассеянное московское небо.
Ивановский колокол – в древности закопченная ангельская слеза, всплеснувшая вокруг себя старинные Кремлёвские соборы. Обеспокоенная нежить Ивановской площади сумела бусурманским пожаром сбросить колокол с великой колокольни. Но он такой громадный, что ещё дрожит с того времени, играя на самых мёртвых нервах. На ночлежке Яну казалось, что он на станции метро Маяковского, внедрившего небо с поющими парашютистами промеж клацанья костей археологического слоя Ивана Великого.
Полно, товарищ. Подай-ка мне руку. Что? Крепко чересчур за стебелек схватился? Скажи хоть здравствуй. И выплюнь эти корни. Ведь рот твой не горшок цветочный. Не можешь? Земляною брагой ты наполнен до предела и кайф словил? Что ж. Попробуй эту жидкость (Ян писает).
Однако штатские искусствоведы – сами задержавшийся на земле отголосок чьих-то воспоминаний, вскоре расслышали инородную примесь к медному боку камертона и Яну пришлось покинуть территорию Кремля.
Ян вышел из-под колокола, как из-под батискафа. Под куполом колокола содержалась атмосфера седьмого неба. Пронизанные ею яновы косточки бесплотно фехтовали с низменным клацанием, отпугивали низменное окружение, как органные трубки. На Манежной площади за кремлёвской оградой на них полился из райского, босхового будущего сталинский расплав им. Ццеретели, Яну, грешному и одинокому, стало нехватать воздуха и аз из глубины воззвах: «Москва – Амстердам пяти морей! Порт сталинского расплава! В портовом городе, как в Амстердаме, существа с кромешного дна помещаются в сияющих аквариумах, как в хитиновых панцирях. А где треснет хитиновый панцирь какой-нибудь девочки с кромешной подноготной? Если расплав поцелуев на моём диване– Амстердаме был ей как гусю вода?
В сухопутной босховой деревушке под Амстердамом!
Или на жарком седьмом небе – будто в горнем рак свистнет! Весь архив подноготный, так проявится, что некрасного места на девочке не останется».
Итак, на Манежной площади в сталинском расплаве было сжато яново сердце-архивариус подноготный и по закону Архимеда было выдавлено прочь, мимо аквариумных, амстердамских огоньков ресторана «Седьмое небо» в гостинице «Москва», прочь из центра, в скользкую слякоть, к Плешке, трём вокзалам, где без паспорта (остался в военкомате), с терпимой доплатой, можно было купить место в юмейском вагоне прямо у проводников.
