Текст книги "Крест (ЛП)"

Автор книги: Кен Бруен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Теперь его улыбка была полной, но не тёплой.

– Хорошо, мы на одной волне, мой друг. Мне нужно было знать, что ты в деле.

Какого чёрта?

Я уставился на него, и он сказал:

– Тюрьма её не остановит. Её нужно убрать.

Я расхаживал взад-вперёд:

– Называй вещи своими именами: убить её.

Он встал.

– Вот адрес дома, который они арендуют. В пятницу вечером она будет встречаться со мной. Почему бы тебе не сходить и не поболтать с отцом и сыном, а я займу девушку… развлеку.

Я не был уверен, что он имеет в виду, поэтому спросил:

– И какого чёрта, по-твоему, я там должен делать?

Он опустил плечи – классический язык тела поражения.

– Джек, это твоя работа, я просто составляю компанию.

Блядь.

– Ничто не… ничего, – сказал я.

Он остановился у двери, застигнутый врасплох.

– Это дзен, который ты изучал?

И та редкость в его голосе – восторг.

Я позволил ему насладиться этим, а затем сказал:

– Нет, блядь, это Пол Ньюман в Хладе по имени Люк.

24

«Смерть – это способ природы сказать нам: сбавь обороты». Ирландская пословица

Адрес, который дал мне Стюарт, был на Фазер-Гриффин-роуд, и я решил, что мне лучше взглянуть на него. Моя хромота разыгралась, так что прогулка будет полезной. Я шёл по Шоп-стрит, уличные музыканты и мимы вовсю развлекали публику. Один мим, стоящий на ящике, изображал дьявола – весь красный, с рогами, хвостом и, по-видимому, вилами, хотя они были немного погнуты – может, так и задумано. Маленький мальчик смотрел на него, заворожённый. Я остановился на мгновение, и дьявол заговорил со мной на галуэйском акценте:

– Хочешь пожать руку Сатане?

Мне захотелось сказать, что я делаю это уже больше лет, чем он может себе представить. Я положил несколько евро в его коробку, и он широко улыбнулся. Его зубы были чёрными – не думаю, что это была часть костюма.

Я увидел знакомую фигуру, идущую ко мне – Каз, румын, который был в городе почти шесть лет и полностью акклиматизировался. Он выучил ирландско-английский до удивительной степени, обычно он обращался ко мне, и каким-то образом доносил мысль, что, беря деньги, он делает мне одолжение. Как я и сказал, он очень хорошо всему научился.

Он приветствовал меня:

– Джек, мой старый кореш.

Очень по-румынски, правда?

На нём была новая куртка из замши, дизайнерские джинсы и очень яркие ковбойские сапоги. В прошлый раз, когда я его видел, он ожидал депортации. Очевидно, всё значительно улучшилось.

– Каз, как ты?

Он уставился на меня, спросил:

– Что у тебя за штука в ухе?

Что сказать?

– Старость, – сказал я.

Он кивнул, не споря.

Блядь.

Он огляделся, будто собирался сказать что-то важное, затем:

– У меня небольшая заминка.

Клянчит.

Я сунул ему несколько купюр, и он быстро их убрал.

– Я слышу странные истории о тебе, – сказал он.

Хочу ли я знать?

Я рискнул:

– Например?

– Что ты больше не пьёшь, что ты не пил целую вечность.

В Ирландии это так же странно, как бывает.

– Да, прошло некоторое время, – сказал я.

Пьяницы ненавидят терять одного из своих. Это подразумеваемая угроза, что они могут быть следующими.

Избави боже.

– И как тебе это удаётся? – спросил он.

Просто грёбаный дзен, радость минуты.

– Нормально, привыкаешь.

Как же.

Он почесал голову, настаивал:

– Что ты делаешь, ну, со всем этим временем?

Понятия не имею.

– Много читаю, – сказал я.

Он начал уходить, бросив:

– Бедняга.

Аминь.

Я совершил мини-тур по своему городу. Америка приближалась, и я, возможно, никогда больше не смогу пройти по этим улицам. Я пошёл к Сент-Джозеф, Президентиан-роуд. Я помню, как мой отец рассказывал о «Чёрных и Загорелых» и британских военных, выстроенных у этой церкви, когда отца Гриффина застрелили в отместку. Убийство священников не было частью нашей истории. Разница теперь в том, что нам больше не нужны оккупационные армии, чтобы делать это. Мы сами убийцы.

Похороны отца Гриффина в 1920 году вышли с Милл-стрит и пересекли мост О’Брайена, и до сих пор есть старые люди, которые клянутся, что когда катафалк достиг середины моста, три лосося выпрыгнули из воды, замерли в воздухе на мгновение, а затем плавно скользнули обратно. Лосось больше не выпрыгивает – яд в воде сделал их безжизненными, как и население. Мой отец, рассказывая мне это, с глазами на мокром месте, говорил, что водитель катафалка, человек редкой отваги и духа, носил цилиндр и кушак в знак неповиновения правящим эдиктам. Тогда и сейчас я вижу этого человека – героя своей собственной яростной веры. На следующей неделе его застрелили.

Спросите молодых людей, кто такой отец Гриффин, – и они посмотрят на вас так, будто вы сказали: «Типа, чувак, я не знаю священников».

Я нашёл дом на Фазер-Гриффин-роуд без проблем. Это узкая улица, когда-то в ней был старый Голуэй. Теперь уже нет, но что сейчас есть?

Таблички «Продаётся» были теперь главной особенностью. Мне нужно было быть очень осторожным. Если кто-то из семьи заметит меня – я труп. Дом был где-то в середине, казался тихим, никакого движения.

Я вздрогнул, когда мужчина заговорил и спросил:

– Кого-то ищешь?

Я повернулся к мужчине лет семидесяти с собакой на поводке – я собирался предложить ему держаться подальше от Ньюкасла. У него было живое, внимательное выражение лица, и акцент был местный.

– Думаю купить дом, – сказал я.

Он посмотрел на дом и сказал:

– Этот сдан англичанам, но другие, чуть дальше, продаются. Понадобятся деньги.

– Что за англичане?

Его лицо говорило, что это очень глупый вопрос.

– Они вежливы… но дружелюбны? Они британцы, они не умеют этого делать.

И ему больше нечего было сказать на эту тему. Я поблагодарил его и начал уходить.

Он добавил:

– Раньше это была очень приятная улица. А где нет?

Вернувшись домой, мужчина, который вёл катафалк отца Гриффина, стоял у меня перед глазами, и, клянусь, я мог видеть его, когда несколько раз передёрнул Глок сухим ходом, пытаясь представить, как я использую его на Гейл. Стюарт был прав – тюрьма не для неё. Но это?

Заиграл мой телефон. Джина, врач, спросила, как заживают мои руки. Я сказал, что хорошо, а затем наступила тишина. Наверное, это был момент, когда я должен был спросить, не хочет ли она поужинать или куда-нибудь выйти. Я хотел, но не мог. Я сказал, что позвоню ей очень скоро, как только улажу кое-какие дела. Да, например, убью молодую женщину. По её голосу я понял, что она не думает, что я позвоню. Я поблагодарил её за беспокойство, прозвучав как неблагодарный мудак.

Я посмотрел на часы. Стюарт скоро встретится с Гейл, и пришло время навестить Митча и Шона. Я надел своё всепогодное пальто Гарда, зарядил оружие и сунул пистолет в правый карман, надеясь, что мне не придётся использовать его на Шоне. Не то чтобы я любил этого парня, но он определённо был втянут в события, на которые не имел контроля.

Было темно, когда я добрался до Фазер-Гриффин-роуд, в доме горел свет. Я думал попытаться проникнуть с чёрного хода, а затем подумал – к чёрту, я пойду в лоб.

Я позвонил в дверь, держа правую руку в кармане пальто, сжимая Глок. Прошло три минуты, прежде чем дверь открыли.

Шон стоял там, его лицо было пепельным, глаза широко раскрыты. Он выдохнул:

– С моим отцом что-то не так.

Я подумал, что с ними всеми что-то не так, но вошёл и спросил:

– Что ты имеешь в виду?

Шон был на грани истерики.

– У Гейл был огромный скандал с ним. У нас заканчиваются деньги, и она сказала, что нашла новый источник. Папа сказал, что, возможно, пора завязывать, и она взбесилась, назвала его трусом и вылетела.

Я искал взглядом Митча. Я не хотел, чтобы он напал с той стороны, где я не вижу.

Шон продолжил, хватая ртом большие глотки воздуха:

– Папа схватился за грудь, потом поднялся наверх, и я боялся подниматься.

– Как давно это было?

Шон попытался подумать, его разум был явно в клочья.

– Три часа? Больше?

Я прислушался: ни звука.

– Жди здесь, я поднимусь.

– Это большая спальня, направо.

Я медленно поднялся, размышляя, стоит ли доставать пистолет, решил рискнуть и не делать этого. Я вошёл в спальню.

На стенах были обои с гроздьями – отвратительные, когда-то украшавшие дома бедных, – а на стене три летящие утки – у средней не было головы. Кровать была односпальной, и мне стало грустно, я не знаю почему, какая, блядь, разница? Но стало. Односпальные кровати для взрослых – символ неудачи. Простыни были грязными, и я не думал, что их теперь постирают. Стирка? Я переживаю о стирке? Я думал об этом человеке, об этом отце, о том, за что он был ответствен, о чудовищных детях, которых он вырастил, о делах, которые он не только одобрял, но и руководил ими. Я верил, что он организовал акты настолько мерзкие и вызывающие тошноту, что почти невозможно представить, о чём он думал, когда клал голову на подушку ночью. Думал ли он о Норе, своей любимой жене? Как бы ни был он искалечен горем, он должен был знать, что она была бы в ужасе от того, что он сделал от её имени, и, что хуже, заставил своих обожаемых детей совершить.

Я прошептал:

– Ты плохой ублюдок, ты выпустил ярость ада. Думал, сможешь её контролировать? Что ж, приятель, надеюсь, там достаточно горячо, где ты сейчас. И знаешь что? Надеюсь, если есть та жизнь, ты никогда… никогда не увидишь Нору. Спивайся в ленточку.

Шон крикнул снизу:

– Папа, ты в порядке?

Я спустился, Шон смотрел на меня, ужас был написан на его лице.

– Вызови скорую, – сказал я.

Он не пошевелился.

– С ним всё будет в порядке?

– Нет, он мёртв.

Обширный сердечный приступ. Он лежал поперёк кровати, его рот был открыт в беззвучном крике. Шон начал выть. Я подошёл к телефону, позвонил в 911, затем вернулся к Шону и сильно ударил его по лицу.

– Возьми себя в руки. Мне нужно уйти, я не могу здесь оставаться. Просто скажи им, что он лёг в постель, ты пошёл проверить и нашёл его таким.

Он кивнул, спросил:

– А что насчёт Гейл? Что ей сказать?

Понятия не имею.

– Всё будет хорошо, просто жди и делай, как я сказал.

Я выбрался оттуда. Я уже был на полпути по улице, когда понял, что всё ещё сжимаю Глок. Я сказал себе:

– Один готов, осталось два.

По пути домой я прошёл мимо пяти пабов, двух винных магазинов. Они пели мне как никогда раньше.

Я продолжал идти.

25

«Истинная религия должна была бы учить величию и ничтожеству, внушать самоуважение и презрение к себе, любовь и ненависть». Паскаль, «Мысли», 494

Через несколько дней я слушал утренние новости, и там сообщили о смерти подданного Великобритании. Говорилось, что у него случился сердечный приступ, но он скончался по прибытии в больницу. Гарда очень хотят связаться с его сыном и дочерью, которые, предположительно, проживали вместе с ним.

Какого хрена?

Шон смылся?

Гейл не вернулась домой?

Какого чёрта?

Я попытался позвонить Стюарту, но его мобильный был выключен. Ужасная мысль пришла мне в голову. Что, если Стюарт был слишком самоуверен и Гейл убрала его с доски?

Господи.

У неё точно был опыт. И, как настоящий хищник, она могла чувствовать опасность. Я уже собрался пойти к Стюарту домой, когда в мою дверь раздался громкий стук. Я замешкался, затем взял Глок и сунул его за пояс. Открыл дверь.

Ридж.

Очень взволнованная Ридж, которая набросилась:

– Что происходит?

И она прошла мимо меня, встала посреди моей квартиры, уперев руки в бока, обвинение было написано на лице.

Я закрыл дверь, подошёл к ней, спросил:

– Не могла бы ты говорить тише?

Она не стала.

– У Митчелла обширный сердечный приступ, а затем молодую женщину лет двадцати с небольшим выбрасывает на берег – очевидное самоубийство.

Мне пришлось сесть.

Гейл?

Пистолет впился мне в рёбра, я достал его и положил на стол.

Она уставилась на него с недоверием. Прошло несколько мгновений, затем она произнесла:

– Ты открываешь дверь с оружием? Кого ты ждал?

Я пытался осмыслить это.

– Свидетелей Иеговы или мормонов, я никогда не уверен, кто есть кто.

Она выглядела так, будто могла меня ударить.

– Думаешь, можно отшутиться? Ты по уши в дерьме. Я тебя знаю, это все признаки катастрофы по-тейлоровски.

Я вдруг сильно устал, уже мог видеть, как это может быть истолковано: у отца обширный сердечный приступ, дочь, убитая горем, топится. Может сработать.

– Ты сама сказала, что ничего нельзя доказать против семьи, так что я отступил, – сказал я.

Она была вне себя от гнева, не знала, что со мной делать.

– Ты никогда в жизни не отступал.

Мне хотелось, чтобы она ушла, чтобы я мог думать.

– Кажется, я наконец начинаю учиться, – сказал я.

Она двинулась, чтобы забрать пистолет, и я выбросил руку вперёд.

– Не надо.

Прошла целая минута, пока мы оба держали пистолет, затем она отпустила его и сказала:

– Избавься от него. Пистолеты никогда не были частью твоего образа, и если тебя поймают с ним, я не смогу тебя защитить.

И я был тронут, услышав, как она говорит я не смогу тебя защитить.

Я боялся спросить о результатах анализов. Если они у неё, смогу ли я принять плохой вердикт? Мы постояли мгновение, беспокоясь друг о друге по разным причинам, и всё же пропасть извращённого упрямства мешала нам преодолеть этот ужасный разрыв. Я попытался объяснить, что Гейл приходила в мою квартиру несколько дней назад и что я чувствовал необходимость защищаться.

Ридж задумалась.

– Но ты не из тех, кто стреляет. Это не ты, Джек.

Какой бы долгой ни была наша история, были области, о которых она не знала, некоторые поступки, которые я совершил и которые она никогда бы не поняла и которые я, конечно, никогда бы ей не рассказал.

Я согласился, что избавлюсь от него, а затем спросил:

– Есть какие-нибудь новости о результатах?

Её лицо чуть не сморщилось, но она сдержалась.

– Нет, пока нет. Ожидание убивает. Каждый раз, когда приходит почта, ты гадаешь, не пришло ли письмо, которое изменит всю твою жизнь.

Я сказал то, что никогда не думал, что скажу ей, сказал это американским тоном, чтобы сохранить лёгкость.

– Я защищу тебя.

И, клянусь Богом, я подумал, что она сейчас заплачет.

Но она двинулась к двери и сказала:

– Я знаю это, Джек.

Я пошёл в церковь.

Ты католик, тебя воспитали в вере, что там можно найти убежище. После всех недавних скандалов это было скорее местом не убежища, а чрева зверя. Я пошёл укрыться от дождя. Шёл мимо собора, когда небеса разверзлись. Не мягкий ирландский дождь, нет – это было полномасштабное нападение библейского масштаба, промочить до костей. Боковая дверь была заперта – очень гостеприимно, – и к тому времени, как я добрался до главной, я промок до нитки, бормоча:

– Дерьмо и лук.

Это литературная аллюзия, любимое выражение Джеймса Джойса, честное слово.

Я окунул пальцы в кропильницу со святой водой. Она была суха, чего бы вы не знали, и это, наверное, какой-то экуменический цинизм. Я вошёл, отряхиваясь от дождя, бормоча как сумасшедший. Сказал себе, что хорошо бы здесь оказаться, зажечь свечи за Коди, Серену Мэй и весь мой длинный список мёртвых. Я надеялся, что у них больше свечей, чем святой воды.

Когда-то я ходил со своими свечами к августинцам, пока они не перешли на техно. Да, автоматические кнопки для зажигания фитиля. Меня это не устраивает, мне нужен весь ритуал: трут, запах воска, видеть, как свеча загорается. Это успокаивает меня, заставляет чувствовать, что некоторые вещи не продаются.

Я зажёг целую кучу свечей, засунул пачку купюр в ящик и смотрел, как они горят.

Услышал:

– Свеча – это молитва в действии.

Я повернулся лицом к высокому священнику лет под семьдесят, с белоснежными волосами и лицом, которое было не столько морщинистым, сколько серьёзно изрезанным. Он был похож на Клинта Иствуда в рясе.

– Вы в это верите? – спросил я.

Мне было всё равно, во что он верит, я был сыт духовенством по горло.

– Это прекрасная мысль, вы не согласны? – сказал он.

У меня не было настроения быть любезным.

– Похоже просто на свечи, – сказал я.

Он задумался, а затем неожиданно спросил:

– Не хотите ли чаю?

– Разве не это втянуло вас, парни, в те неприятности, в которых вы оказались? – спросил я. – Такие приглашения?

Он воспринял это хорошо:

– Не думаю, что я буду пользоваться вами.

Хороший аргумент.

Прежде чем я успел ответить, он добавил:

– Просто я не люблю пить чай в одиночестве и подумал, раз вы промокли, может, присоединитесь ко мне.

Я слышал, как дождь всё ещё барабанит, поэтому сказал:

– Почему бы и нет?

Он провёл меня в ризницу, и там была маленькая ниша сбоку. Он закрыл дверь и начал возиться с чаем. Он показал, что я могу сесть, поэтому я сел на жёсткий стул, хотя рядом стояло мягкое, хорошо изношенное кресло.

– Вы не хотите более лёгкий вариант? – спросил он.

Священники – за ними нужно следить, они подкрадываются к тебе с наводящими вопросами.

– Я решил, что это ваш, – сказал я.

Чайник закипал, издавая звук, похожий на дружбу – редкий для меня звук.

– Но, судя по всему, вы чаще выбираете трудный путь, – сказал он.

Видите, как я и говорил, скользкий.

Он прогрел чашки – такого уже не увидишь – затем использовал настоящий чай, Lipton, и выложил на тарелку печенье Hobnob с шоколадом с одной стороны. Не знаю, это одно заставило меня полюбить его. Он поставил всё на маленький столик и предложил:

– Угощайтесь.

– Как мне вас называть? – спросил я.

Он стряхнул крошки с губ, протянул руку и сказал:

– Я не вижу, чтобы вы называли меня «отец», так что Джим подойдёт. А вы?

Я пожал его руку – сильное рукопожатие.

– Джек Тейлор.

Ничего ему не сказало, слава богу. Он разлил чай, и я спросил:

– Как дела?

Ему это понравилось, он наслаждался мгновением.

– У нас некоторые проблемы, но я оптимистичен.

Или идиот.

– Несмотря на все… проблемы… что с отношением? – спросил я. – Я имею в виду, верхние парни всё ещё такие же высокомерные, всё ещё издают указы и – как они их называют? – эдикты? Как это?

Он вздохнул, признал:

– Старые привычки умирают тяжело.

Справедливо.

У него был свой вопрос.

– Так чем ты занимаешься, Джек, кроме того что зажигаешь целый бунт свечей?

Бунт – мне понравилось.

– В основном я не лезу в чужие дела, как и Церковь.

Я попробовал чай. Он был крепким, горьким, как в старые времена, но хотя бы знакомым. У меня был ещё один вопрос.

– Где вы находитесь по вопросу о природе зла?

Он переоценил меня, бросил внимательный взгляд.

– Странный вопрос.

– Это ответ?

Он улыбнулся:

– Я тяну время.

Я ждал, затем он сказал:

– Я верю в него. Я видел его, чувствовал, и, увы, кажется, он растёт.

Господи, он был прав.

Я надавил:

– Если бы вы знали кого-то, кто был действительно зол, вне так называемого искупления, что бы вы предложили?

Он пошёл по сценарию:

– Мы верим, что никто не находится вне спасения.

Моя очередь улыбаться:

– Вы, видимо, мало бываете на людях.

Зазвенел колокольчик, и он сказал:

– Исповедь, мне нужно идти. Может быть, мы продолжим в другой раз.

Я встал и спросил:

– А какая теперь епитимья? Три «Богородицы» и один «Слава»?

Он тепло сжал моё плечо и сказал:

– Вы не были давно, я полагаю?

– Я встретил дьявола на Шоп-стрит на днях, – сказал я.

Он не удивился.

– Он действительно часто бывает в коммерческом секторе. Как он?

– С плохими зубами.

Ему понравилось. Когда мы выходили, я сказал:

– Он предложил мне пожать руку.

– И?

Дождь прекратился. Я оглядел церковь – она казалась тёплой, и мне не хотелось уходить, но я направился к двери и сказал:

– Догадайся.

– Никогда не недооценивай Антихриста, – сказал он.

Я сказал, что приму к сведению.

Я продолжал звонить Стюарту на мобильный. Я был вне себя от беспокойства. Что, если Гейл убрала и его? Я только что потерял Коди, я не мог вынести ещё одного молодого парня.

Прошла почти неделя, когда он наконец ответил:

– Да?

Я был так ошеломлён, услышав его, что мгновение не говорил, и он повторил:

– Да?

– Где, чёрт возьми, ты был?

– Это может быть только Джек Тейлор. Теплота так и сочится из тебя, Джек.

У меня был железный прикус – переведите как «серьёзно разъярён», я закричал:

– Что происходит? Что случилось с… ну, ты знаешь… и где, чёрт возьми, ты был?

Если бы моя злость на него действовала, он скрывал это очень хорошо.

– Извини, не знал, что я должен отчитываться перед тобой. И где я был? Я был на ретрите.

Мне хотелось сказать ему, как я волновался, но, как и у Ридж, слова застревали в горле, когда дело доходило до этих моментов уязвимости, и в тысячный раз я спросил себя: Что с тобой не так?

– Ретрит? Что, блядь, это значит?

Его голос не изменился, он сохранял ту же низкую тональность.

– Медитировал с дзен-мастером, учился быть неподвижным. Тебе бы это не повредило, похоже.

Я был так рад, что он жив, что хотел его убить. Может ли быть что-то более по-ирландски? Я попытался унять желчь.

– Нам нужно встретиться.

Он выдержал паузу.

– Нужно? Это то, из-за чего мир так испортился, Джек. На самом деле нам ничего не нужно.

Я понял, что если он продолжит в том же духе, он может просто повесить трубку, решив быть более неподвижным, или ещё неподвижнее?

Я глубоко вздохнул.

– Можем мы встретиться?

Я услышал в его голосе веселье. Он сказал:

– Видишь, ты уже спокойнее. Не правда ли, приятнее? Я дома, заходи в удобное для тебя время.

Мудак.

– Увижусь с тобой через двадцать минут, – сказал я.

– Я буду здесь.

Я подумал о том, чтобы взять Глок, всадить пулю ему в колено и посмотреть, насколько неподвижным он останется.

По городу дул ледяной ветер, обещали дождь со снегом. Я дрожал, хотя не совсем уверен, что это было из-за погоды. Я был у него через десять минут, решив сохранять спокойствие. Позвонил в дверь.

Он не торопился отвечать, затем открыл дверь и сказал:

– Джек, рад тебя видеть.

Пригласил меня войти. Он был одет в какое-то белое дзюдоистское одеяние, босиком. Его дом выглядел ещё более пустым, чем раньше. Он спросил, не хочу ли я чаю, и я отказался. Он показал, чтобы я сел, а сам сел на пол в позу лотоса, его черты лица не выражали ничего.

Всё ещё желая пнуть его по голове, я сразу перешёл к делу.

– Что случилось?

Он посмотрел на меня с лёгким любопытством, будто видел меня впервые.

– В глобальном смысле, на мировой арене? Я не могу тебе помочь. Мой взгляд… – он замолчал, как будто подбирал нужное слово – …стал более… нейтральным.

Он был чокнутым, просто сумасшедшим. Все его предыдущие переживания – смерть сестры, тюрьма – наконец доконали его, и он слетел с катушек.

Я сосчитал до десяти и сказал:

– Гейл, свидание с ней, она появилась… утонула.

Он кивнул, будто знал, но это вылетело у него из головы.

– Ей больше некуда было идти, – сказал он. – Вода была очищающей, она унесла её от всех мучений.

Если бы он сказал, что она теперь неподвижна, я бы избил его до полусмерти.

– Ты помог ей уйти?

Он задумался, будто это было смутно интересно, не захватывающе, но, возможно, заслуживающее ответа.

– О, Джек, ты делаешь поспешные выводы, ты решаешь, что всё должно быть так, как тебе хочется, и подгоняешь всё остальное под это.

Моё терпение было на исходе. Я заглянул в свои резервы, попытался найти хоть какой-то запас толерантности.

Нет.

У меня его не было.

Я вскочил, схватил его за дзюдоистскую рубашку, поставил на ноги, а затем прижал к стене.

Сильно.

– Хватит дзенской херни, – сказал я. – Ты убил её?

Он позволил своему телу оставаться расслабленным, не реагировал на моё насилие, медленно сказал:

– Я был с ней в пятницу вечером, помнишь?

Мой кулак был сжат, готовый его избить. Мне так сильно этого хотелось, я сжал зубы:

– Да. И что, блядь?

Его голос был ровным, размеренным, как разговаривают с непослушным ребёнком.

– Джек, она утонула в воскресенье вечером.

Я отпустил его, отступил, спросил:

– Что?

Он поправил свою одежду, прислонился к стене.

– Тебе действительно нужно проверять факты, Джек. В воскресенье вечером я был на ретрите в Лимерике с пятьюдесятью другими людьми.

Я не знал, что и думать.

– Она покончила с собой? Или кто-то помог ей?

Он отошёл от стены, снова принял свою грёбаную позу лотоса.

– Ты же следователь, так что… расследуй.

Я был совершенно потерян.

– Я в полной темноте.

Он улыбнулся и сказал:

– Для многих это истинное начало.

Я вылетел оттуда, прежде чем причинил ему серьёзный вред.

26

«Mysterium iniquitatis». «Тайна беззакония». Святой Павел

Мне нужно было с кем-то поговорить, попытаться понять, что происходит.

У Джины был опыт в психологии, поэтому я позвонил ей. Она, казалось, была в восторге от того, что я звоню. То, что кто-то может быть рад слышать мой голос, было ошеломляющим. Я немного запинался, наконец собрался пригласить её поужинать, и мы договорились встретиться в новом мексиканском ресторане, который она хотела попробовать.

Что я знаю о мексиканской кухне? Затем я одёрнул себя: блядь, это же не о еде.

За час до встречи я нервничал, сердце колотилось. Это типа… свидание?

Как, чёрт возьми, себя вести, и, что хуже, трезвым? Прошло так много времени, что я больше не знал ритуала. А в те дни, когда я ходил на свидания, я всаживал в себя пару Джеймсонов и плевал, появится женщина или нет. К концу вечера большинство женщин жалели, что появились.

Я надел блейзер, бежевые брюки, удобные ботинки. Под «удобными» читай «старые». Я размышлял над галстуком и остановился на расстёгнутом воротнике – небрежный, но крутой. Проверил своё отражение. Я выглядел как сомнительный тип, продающий недвижимость в Испании.

Ресторан был в Кирванс-Лейн, в двух шагах от Куэй-стрит. Мои руки потели. Джина ждала снаружи, в тёмном пиджаке, юбке и на каблуках, и выглядела потрясающе. Её волосы были зачёсаны назад, открывая сильные черты лица. Я чувствовал себя ужасно неадекватным. Она поцеловала меня в щёку и сказала, что я выгляжу великолепно. Мне захотелось убежать.

Метрдотель сказал, что нам придётся подождать десять минут, и предложил принести коктейль. Принесите мне ведро, приятель.

Мы сели в лаундже. Джина взяла вермут с содовой, а я, да, пепси. Рок-н-ролл. Джина оглядела белые оштукатуренные стены, кактусы, картины старой Мексики и сказала, что это очень аутентично. Пара рядом с нами наяривала текилу, весь этот ритуал с солью и лимоном, и прекрасно проводила время. Я чувствовал себя священником – хуже некуда.

Напитки принесли, и мы чокнулись.

– Я рада тебя видеть, Джек, – сказала Джина.

Мне хотелось перейти к делу, сказать: Слушай, я хочу воспользоваться твоими мозгами, можем мы просто сделать это? Забудь всю эту вежливую херню, а потом я пойду домой, один.

Очень тревожило то, что меня к ней тянуло больше, чем я ожидал. И справиться с этим без рюмки чего-нибудь – понятия не имел. В отчаянной попытке выиграть время я спросил о её работе, и она легко заговорила на эту тему. Я попытался проявить интерес. У меня в ушах звенела бутылка текилы, и во мне нарастала ярость. Сколько, блядь, напитков эти ублюдки собираются выпить? У них нет ужина?

Затем я услышал, как Джина спрашивает:

– Тебе очень трудно?

Что?

Я выдал улыбку терпимости, будто смирился с судьбой.

– Социальный вечер без алкоголя, это ужасно для тебя? – сказала она.

Симпатия, именно то, что мне нужно, блядь, замечательно.

Я солгал:

– Нет, не так уж плохо.

Подошёл официант, сказал, что наш столик готов, и ей не пришлось отвечать.

Я позволил Джине заказать еду, и она выбрала энчилады, фритос, тапас и много острых соусов. Она взяла бокал вина, а я – минеральную воду.

Мы ели и говорили на нейтральные темы. Уверен, еда была хорошей. Джина сказала, что она первоклассная, но на вкус всё было как потеря.

Когда тарелки убрали и мы устроились с кофе, она спросила:

– Что у тебя на уме, Джек?

Это было причиной нашей встречи, поэтому я изложил всю серию событий. Она была хорошей слушательницей, прервалась только один раз, чтобы спросить, объявился ли Шон. Я заметил, что она сделала только один глоток вина. Да, я считал, это то, что делают алкоголики. Я бы уже был на третьей бутылке.

Поди пойми.

Я не могу.

Когда я закончил, она спросила:

– Что ты хочешь от меня, Джек?

Я тщательно сформулировал ответ:

– Выскажи своё мнение о семье и – вот в чём сложность – куда мог деться Шон?

Затем она задала серию вопросов, в основном о Гейл, и я рассказал ей всё – о своей встрече с ней на кладбище, затем о её визите в мою квартиру, о встрече со Стюартом. Я описал отца, Митча, как я нашёл его и как, по моему мнению, он был вовлечён.

Она молчала, пока мы ждали вторую чашку кофе, затем сказала:

– Джек, почти невозможно поставить какой-либо диагноз, когда ты никогда не встречался с этими людьми, и всё, что я скажу, – чистое предположение. Я хочу, чтобы ты это помнил. Это чистая догадка. – Затем она улыбнулась: – Открою тебе маленький секрет: многое из того, что мы делаем, – это выстрел в темноте в лучшие времена, но мы это не афишируем.

Я заверил её, что не буду цитировать, и что любая помощь, любое предложение будут приняты в этом духе.

Она отодвинула чашку, наклонилась вперёд и спросила:

– Ты знаком с folie à deux?

Нет.

Она объяснила.

– Это общее психотическое расстройство. Два сильно травмированных индивида начинают разделять одно и то же психотическое убеждение, они становятся почти одним человеком с одной и той же разрушительной целью. Обычно есть один лидер, так сказать, и второй человек начинает перенимать все бредни, ненависть и манию первого. Соединяясь, они образуют очень опасные отношения, например, «Убийцы с холмов» в Америке.

Я задумался об этом и сказал:

– Гейл и её отец.

Она кивнула, затем снова подчеркнула, что это чистая спекуляция.

– Как насчёт Шона? – спросил я.

– Думаю, он вернётся на место, где утонула Гейл, почти как на бдение. Что ты собираешься с ним делать?

Я не был до конца уверен, но теперь это начинало складываться.

– Если я найду его, я позволю ему уйти, скажу вернуться в Лондон и попытаться построить жизнь.

Она удивилась, я видел это в её глазах, и она спросила:

– Почему, ты не думаешь, что он должен заплатить за свою роль в этих ужасных преступлениях?

Я был близок к тому, чтобы рассказать ей об ужасных ошибках, которые я совершил в прошлом, когда позволил своему безумию мести взять верх, и невинные люди погибли. Вместо этого я сказал:

– Я думаю, смертей было достаточно.

Официант принёс счёт, и я заплатил.

Снаружи я поймал такси и сказал:

– Джина, я очень благодарен.

Её это позабавило.

– Я рискну ещё раз предположить и скажу, что я пойду домой одна.

Я пробормотал целый ряд бессмыслиц о том, что мы скоро увидимся, и о чудесной помощи, которую она оказала.

Трепотня.

Подъехало такси, и я открыл дверь. Она долго посмотрела на меня, затем сказала:

– До свидания, Джек.

Мне следовало что-то сказать – что это не так, что я позвоню ей очень скоро. Она печально улыбнулась, и такси отъехало.

Я пошёл вверх по Куэй-стрит, говоря себе, что позвоню ей, конечно, позвоню. Может быть, если я буду говорить это достаточно часто, я сам поверю.

Я начал ритуал ежевечерней прогулки по променаду. Гейл вытащили из воды в десять вечера, поэтому я ориентировался на это время. Частично я считал это бессмысленным. Что, если он никогда не появится? Говорил себе: по крайней мере, это упражнение, вытаскивает меня на улицу, заставляет двигаться. И это точно помогало при хромоте. Её тело выбросило на берег у Блэкрока. Когда-то там была купальня только для мужчин. Это отменили, и теперь женщины могли пользоваться услугами.