Текст книги "Крест (ЛП)"

Автор книги: Кен Бруен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

– Не мог бы ты дать мне немного денег вперёд?

Не колеблясь ни секунды, я ответил:

– Чтобы ты мог их пропить? Принеси мне результаты, и тогда посмотрим.

Когда я повернулся уходить, он сказал:

– Ты жёсткий ублюдок.

Я улыбнулся:

– Это я в хороший день, приятель.

А затем – тишина… Из ниоткуда меня окутала эта жуткая тишина, будто всё остановилось. Сначала я подумал, что это может быть результатом моего ушного осмотра, какой-то запоздалой реакции, афтершока, если хотите. Но нет, это было абсолютное безмолвие, как описывают выжившие, когда пытаются выразить мгновения перед катастрофой. Я буквально ничего не слышал. Я шёл, но не слышал своих шагов на тротуаре. Я был встревожен, но ещё не в панике. И затем…

Затем зазвонил мой телефон.

Я достал телефон из кармана, понял, что моё сердце колотится, нажал маленькую зелёную кнопку.

– Мистер Тейлор?

– Да?

– Это больница. Вам лучше приехать.

– Что, это Коди? С ним всё в порядке?

– Пожалуйста, приезжайте как можно скорее, мистер Тейлор.

Повесили трубку.

Я не очень во что-то верю, но попытался:

– О Боже, пусть с ним всё будет в порядке. Я буду лучше.

Что бы ни означало «лучше», понятия не имел.

11

…И гореть в аду.

Мария Уиллис просто не могла пережить смерть брата. То, что его распяли, только усиливало ужас в её голове. Джон был нежной душой. В мире хаоса, жестокости и чистого безразличия он был почти ребёнком. Её всегда тянуло заботиться о нём. Она не могла не задаваться вопросом, думал ли он о ней, когда вбивали гвозди в его ладони.

Единственным утешением было выезжать в Солтхилл, сидеть и смотреть на океан. Это успокаивало её, она не знала почему, это просто облегчало агонию, которую она носила в сердце.

В четверг вечером она снова сидела, припарковавшись ниже старого бального зала. Её родители танцевали там под show-бэнды. До трагедий её отец произносил названия групп, как молитву, имена слетали с его губ с явным восторгом: Clipper Carlton, Regal, Miami, Брендан Боуэр с его знаменитым танцем, Hucklebuck. Однажды они с матерью продемонстрировали эту конкретную странность. Она заключалась в том, чтобы скользить обеими ногами и двигаться, будто у тебя борзая на заднице. Они все попадали со смеху, и мать сказала с глубокой теплотой:

– Вы можете смеяться, но этот танец был помешательством всей страны.

Мария отдала бы душу, чтобы снова оказаться на кухне, смотреть на родителей, с которых градом лил пот, восторг на лицах, а братья улыбаются, несмотря на их усилия выглядеть непоколебимыми.

Стук в окно её машины. Она посмотрела и увидела девушку с дикими волосами, глаза, тяжело подведённые тушью, одетая во всё чёрное, а за ней молодой человек. Девушка была из тех – как их там называют? – готов?

Она опустила стекло, задаваясь вопросом, не попросят ли они денег. Девушка сказала с английским акцентом:

– Извините, что беспокоим, но у нас есть информация о вашем брате.

Мария была застигнута врасплох, и когда девушка двинулась, чтобы открыть дверь, Мария впустила её. Девушка села на переднее сиденье, а парень – скорее мальчик – сел сзади. Марии не понравилось, что он сзади.

Девушка ободряюще улыбнулась и сказала:

– Должно быть, вам было очень тяжело, из-за того, как ужасно умер Джон. Он, должно быть, так страдал.

Марии показалось, что в словах был оттенок насмешки, а в глазах девушки – определённо… злоба. Она начала жалеть о своей опрометчивости, что впустила их в машину.

– Горе, оно просто убивает тебя, тебе не кажется? – сказала девушка.

Мария посмотрела через ветровое стекло, но никого не было. Вечер был холодным, и обычные гуляющие остались дома.

Она спросила:

– Вы сказали, у вас есть информация о… Джоне?

Даже произносить его имя было больно.

Девушка рылась в своей сумке. Она достала зажигалку и спросила:

– Ты куришь?

И парень схватил её сзади, крепко сжав в тисках.

Девушка достала маленькую канистру с бензином и начала обливать Марию, приговаривая:

– Самое то для тебя, девочка. – Затем щёлкнула зажигалкой, открыла дверцу машины, улыбнулась и сказала: – Ты теперь горишь, – и поднесла пламя к куртке Марии.

Вжух – последовало мгновенно, и Марии могло показаться, что парень сказал:

– Мне так жаль.

Они были на полпути к променаду, когда пламя достигло бака. Взрыв прозвучал невыносимо громко.

Девушка сделала маленькое балетное па и издала вопль:

– Так держать, девочка.

12

Как разгорается пламя…

Девушка открыла глаза. Она дремала и теперь резко проснулась. Она оглядела своё окружение, эту ужасную комнату в таком резком контрасте с домом, который содержала её мать. И сырость – весь дом пропах ею. Винить ирландскую погоду? Нет, просто дешёвого арендодателя.

Лёгкая улыбка изогнула её губы, когда она подумала:

– Его тоже можно представить пламени.

Даже думая об этом, она почувствовала запах дыма, где-то недалеко горело, и она позволила этому запаху охватить её, поднять её.

Она была в восторге и издала серию хихиканий, прежде чем обхватить руками своё худое тело, прижимая к себе тот неоспоримый факт, что она убила уже дважды. Это дало ей прилив адреналина и власти, словно это был совершенно новый вид опьянения. И всё же она была не удовлетворена. Ещё… ей нужно было ещё.

Краем глаза она увидела вспышку пламени. Оно началось в углу комнаты и поползло по стене, но когда она повернулась, чтобы посмотреть на него напрямую, оно исчезло. Когда это происходило, а это случалось всё чаще, она обычно проверяла реакцию окружающих. Она не могла поверить, что они этого не видят – но нет, они казались равнодушными. Это только подтверждало, что тьма выбрала её. Только она могла слышать и исполнять тёмный сценарий, злокачественный план мести.

Её сердце ускорилось от образов огня.

Она вспомнила перелёт в Ирландию авиакомпанией Aer Lingus, как члены экипажа спрашивали, едут ли они в отпуск. В углу салона был огонь – разве они не видели его? Она улыбнулась и сказала:

– О да, семейная поездка. Мы отлично проведём время. – Она выдержала паузу, прежде чем добавить: – Наша мать уже там.

Экипаж подумал, что это освежает – встретить такую сплочённую семью, и пообещал:

– Вам понравится Ирландия.

Она отвела глаза от адского огня, который видела вдоль крыльев самолёта, и ответила:

– И Ирландия полюбит нас.

13

Нет боли сильнее, чем потеря ребёнка.

Я мог бы поймать такси до больницы, но я хотел отсрочить новости, которых, как я боялся, мне предстояло услышать.

Коди пришёл ко мне с просьбой стать моим напарником по расследованиям, и он был смесью наивности, псевдоамериканского бахвальства, раздражения и надоедливости.

Затем случилось удивительное. Я ненавижу впадать в новую эру, но мы… блядь, мы сблизились. Я начал любить парня. Он бесил как чёрт, но вдруг делал что-то, что рвало моё сердце, например, покупал мне очень дорогую кожаную куртку. Я был в ней, когда его подстрелили, его кровь была по всему переду. Я сжёг её.

У нас был один памятный день, когда мы ходили на матч по хёрлингу, купили шарф команды, орали как бешеные, после был огромный шикарный обед, и мы чуть не обнялись в конце идеального дня.

Я был тогда тем, кем, о, так редко бывал – я был счастлив.

Но mo croi briste… моё сердце разбито.

Скажем так: те, кого ирландские боги хотят уничтожить, сначала дают им осколок радости. По крайней мере, так они развлекаются со мной, и часто.

Некоторые люди тогда спрашивали, мой ли он сын. Я был в восторге и начинал видеть в нём такового. Шанс на семью, мечту, которую я даже себе не позволял воображать.

Когда снайпер продырявил его, те пули прожгли рану в моей душе, которая никогда не закроется.

Я снова и снова прокручивал догадки о том, кто это сделал. У сталкера, с которым я разобрался для Ридж, было алиби; Кэти Беллингем, жена моего лучшего друга Джефа, конечно, имела причину – я был ответствен за смерть её трёхлетней дочери – но она исчезла, и я не спешил её искать. Третий вариант – Кейт Клэр, сестра Майкла, который, возможно, обезглавил отца Джойса и за которым я гнался до самых врат ада. Среди более ужасных аспектов этого было то, что Майкл Клэр мне действительно нравился, и, Господи, как жертва домогательств со стороны духовенства, он уже страдал от мук проклятых до того, как убил себя. Кейт, как выяснилось, улетела на Дальний Восток, и её местонахождение в настоящее время неизвестно.

Правда в том, что мне было всё равно, кто это сделал. Всё, чего я хотел, – чтобы Коди вернули мне, а затем я разберусь со стрелком, кем бы он, блядь, ни был. И разберусь по-библейски.

Я добрался до больницы, сердце колотилось, поднялся в палату и встретил медсестру. Она знала меня по моим ежедневным визитам, даже называла по имени.

Она сказала:

– О, Джек, мне так жаль.

Головокружение накрыло меня, но прежде чем я успел перевести дыхание, подошла пара, и медсестра сказала:

– Это родители Коди.

У них был тот взгляд. То ужасное выражение чистого неверия.

Мужчина, под семьдесят, в хорошем костюме, его лицо – маска ярости, он оскалился:

– Ты Тейлор?

Я кивнул, всё ещё не оправившись от смысла вступительной фразы медсестры.

Он плюнул мне в лицо.

– Ты угробил нашего сына, ублюдок.

Его жена оттащила его, и пока она тащила его по коридору, он кричал:

– Надеюсь, ты сгоришь в аду.

Наступила буквально секунда тишины – один из тех моментов чистой тишины, когда на человека падает ужасное проклятие. Все присутствующие замерли в картине чистого шока.

Мои ноги начали дрожать. Я имею в виду не лёгкую тряску, а полноценную дрожь, сигнализирующую о серьёзном коллапсе.

Следующий час или около того туманны. Кажется, я спросил, можно ли мне увидеть Коди, но не уверен. По какой-то странной причине я оказался в кафе внизу, чашка кофе передо мной и разрушение вокруг.

– Вы в порядке?

Я поднял глаза и увидел женщину лет под пятьдесят, с хорошим крепким лицом, длинными тёмными волосами, огромными глазами и – как странно работает ум на каком-то уровне – лёгким акцентом. Английский не был её родным.

Я чуть не обвинил её:

– Вы не ирландка?

Она слабо улыбнулась.

– Вам нужен кто-то ирландец?

Что за херня?

– Мне никто не нужен.

На мгновение показалось, что она может коснуться моей руки, и это было бы большой ошибкой. Вместо этого она сказала:

– Вы страдаете. Вы кого-то потеряли?

Мой старейший союзник, гнев, ждал, чтобы нанести удар. Я спустил пса с цепи и рявкнул:

– Кто вы, блядь, такая? Оставьте меня в покое.

Она встала, сказала:

– Меня зовут Джина. Я чувствую, что вы хороший человек, и я могу вам помочь, – и протянула мне свою визитку.

Я сказал:

– Чувствуйте это – я хочу, чтобы вы убрались.

Она ушла.

Не знаю почему – возможно, безумие, – но я положил карточку в куртку.

Затем я вышел на улицу, и шёл сильный дождь. Я пробормотал:

– Хорошо, надеюсь, я подхвачу смерть.

Прямо у главного входа в больницу клубы дыма почти заслоняли вход. Не из-за погоды, нет… курильщики, сбившиеся в кучу, как испуганные прокажённые. Запрету на курение был год, и эти группы социальных изгоев были привычным зрелищем: замёрзшие зимой, смеющиеся летом – если летом в Ирландии можно назвать таковым.

Появился новый термин: завязались никотиновые романы. Люди начинали разговаривать; в их объединённой зависимости социальные барьеры, которые обычно требовали гораздо больше времени, теперь были буквально дымом. Флирт таким образом назывался Slirting… Флирт с дымом.

Я потянулся за сигаретой и вспомнил, что больше не курю, не пью тоже. Нет, я слишком занят, убивая всех, кто мне дорог.

Если бы кто-то из курильщиков заметил мой жест и предложил мне сигарету, я, вероятно, взял бы её. Мой взгляд был прикован к River Inn, хорошо видимому оттуда, где я стоял. Я начал двигаться.

Я был у ворот больницы, когда услышал:

– Джек?

А теперь что ещё за херня?

Мужчина лет тридцати с небольшим, хорошо одет, хотя и небрежно, симпатичный парень, но с настороженным видом. Именно это подстегнуло память.

– Стюарт?

Мой бывший наркодилер. Его арестовали, дали шесть лет, а затем он нанял меня расследовать предполагаемую несчастную смерть его сестры. То дело было одним из худших, в которых я когда-либо участвовал, и привело к смерти Серены Мэй, ребёнка с синдромом Дауна Джефа и Кэти.

Он улыбнулся улыбкой без тепла. Я полагаю, если ты отбываешь срок в тюрьме, тепло не будет одной из твоих характеристик. В тот раз, когда я ходил к нему в тюрьму, у него был выбит передний зуб, и это лишь то, что было видно. Я заметил, что зуб заменили. И его глаза – когда я впервые встретил его, его глаза были полны энергии, а теперь стали бассейнами гранита.

Он спросил:

– Ты в порядке? Выглядишь так, будто кто-то умер.

Как на это ответить? Повалиться к его ногам и завыть как ребёнок? Показаться крутым и сказать: «Невелика беда»?

Я сказал:

– Люди умирают постоянно.

Он задумался, затем сказал:

– У меня новая квартира, прямо по дороге. Хочешь выпить… – он замолчал, добавил: – Или кофе?

Моя история с выпивкой была известна всем и каждому. Я сказал:

– Почему бы и нет? – и мы начали идти к церкви Святого Иосифа.

Прежде чем мы успели заговорить, проехала машина Гарда, копы бросили холодный сканирующий взгляд.

Стюарт смотрел, как они медленно проезжают, и после того, как они проехали, сказал:

– Они никогда не дают тебе двигаться дальше.

Аминь.

Его квартира была рядом с Кукс-Корнер. Тамошний паб, почти достопримечательность Голуэя, был с табличкой «ПРОДАЁТСЯ», но что сейчас не продаётся?

Кукс-Корнер – буквально центр, где пересекаются три дороги. Вы можете пойти вниз по Генри-стрит, канал журчит по обе стороны, или повернуть и идти на север к Шанталла, буквальный перевод – «старая земля», и это до сих пор дом некоторых из лучших и самых искренних людей, которых вы когда-либо могли надеяться встретить. Или вы можете вернуться по моему пути, обратно к больнице. Был и четвёртый вариант, но никто никогда не упоминал его; четвёртая дорога, которая была там, но на неё никогда не намекали: путь в Солтхилл. Много лет назад он вёл к Тейлорс-Хилл (не родственник) и заселял высшие классы. У тебя есть деньги или notions, ты живёшь там. Поэтому на него никогда не ссылались местные жители: деньги и notions не были в повестке дня. Но времена менялись, и паб Кука собирался открыть дверь для всякого рода спекулянтов, внезапно заинтересовавшихся тем, что всегда описывалось как часть города для бедняков.

Думаете, я шучу?

Только на этом участке было три благотворительных магазина.

Мы зашли в обычный двухэтажный дом, и он открыл дверь на первом этаже, сказав:

– Добро пожаловать в мою скромную обитель.

Я никогда не верил, что люди на самом деле используют такие клише. Что дальше, Mi casa es su casa?

Я видел дома и квартиры всех видов, и многие из них были пустыми из-за бедности или запустения, или и того и другого. Чёрт, я вырос в таком. У нас было несколько жалких предметов мебели, и одной особенно суровой зимой мы использовали кухонные стулья для костра.

Думаете, я говорю об Ирландии в прошлом веке – если бы это было так. Мой отец много работал, но иногда работы просто не было. Моя мать относила его лучший и единственный костюм в ломбард. Тот же самый ломбард теперь находится на Куэй-стрит, самом модном районе нашего нового богатого сияющего общества.

Квартира Стюарта была самым голым жильём, которое я когда-либо видел, а я видел келью Томаса Мертона на фотографиях. Там был один стул, с жёсткой спинкой, маленький диван и две цитаты в рамке на стене.

Стюарта позабавила моя реакция:

– Голо, а?

Я выдохнул:

– Ты въезжаешь или выезжаешь?

Он развёл руками в бесполезном жесте.

– Тюрьма учит многому – чисто случайной жестокости, например, и это только надзиратели; и, что более важно, блаженству пустоты. Я изучаю дзен-мастеров, и с небольшим количеством времени я достигну неподвижности.

Мне хотелось умничать и сказать: «Неподвижности – чего?»

Но я сказал:

– Единственный дзен, который я знаю, довольно прост.

Он ждал, поэтому я пробормотал:

– После экстаза – стирка.

Он рассмеялся, и в этом смехе было немного тепла.

– Ты, Джек. Это так типично для тебя.

Я мог бы спорить до хрипоты, но правда в том, что я не мог забыть Коди. Я видел его в первый раз, когда он предлагал мне свои визитки, всё его лицо светилось от желания и стремления угодить. Меня пробрала дрожь, и всё моё тело начало трястись.

Стюарт воскликнул:

– Эй, полегче, большой парень. Присядь, я принесу тебе кое-что.

Я сел на жёсткий стул – естественно, пусть будет неудобно – и Стюарт вернулся со стаканом воды и двумя таблетками.

– Прими это.

Я подержал их на ладони и сказал:

– Я думал, с тебя хватило наркотического бизнеса.

Оскорбление его не задело. Он жестом велел мне принять, и я сделал это, запив водой. Он сказал:

– Я ушёл из торговли, но храню некоторые… essentials здесь. Я вышел из тюрьмы, но это не значит, что я когда-либо освободился от неё. Я просыпаюсь ночью, весь в поту – я снова там, какой-то тупой gobshite из глуши пытается засунуть свой член мне в задницу. Думаю, мне не нужно объяснять тебе панические атаки, Джек.

Вырежьте это на коннемарийском камне, или, что ещё лучше, одзеньте.

Его мобильный зазвонил, и он сказал:

– Нужно взять. Ты просто сиди здесь, будь неподвижен.

Что там в Библии? «Будьте неподвижны и познайте»?

Познайте, как говорят американцы, «это отстой».

Я отключился, ушёл в то место белой пустоты. Разум отключается, и слышно лёгкое гудение, и если бы ты мог видеть свои собственные глаза, в них был бы взгляд на все девять ярдов.

Затем Стюарт вернулся, я посмотрел на часы – прошёл почти час. Я был мягким, расслабленным, транквилизированным, слава богу, не чувствовал боли.

Я встал, подошёл к стене, прочитал одну из его цитат в рамке. Там было:

«Основное заблуждение реальности – полагать, что я здесь, а ты – там».

Приписывалось какому-то парню по имени Ясутани.

Я сказал:

– Глубоко.

Стюарт задумался, затем сказал:

– Рискуя повториться, я думаю, это описывает и тебя.

Что бы ни было в тех таблетках, они были, блядь, делом. Я чувствовал себя расслабленным – понятие, столь же чуждое мне, как приятность, – и мой разум был ясен. Только тогда я понял, насколько он был обременён страхом, горем и тревогой о Коди. Можно ли быть перенасыщенным скорбью, пропитанным печалью, ходячей кучей меланхолии?

Я был.

Я спросил:

– Ты когда-нибудь слышал о Крейге Макдональде?

Он просто уставился на меня.

– Он был редактором газеты в Огайо и стал писателем-бестселлером. Он написал роман о боли, который вырвет зубы из твоего черепа, – сказал я.

Он подумал и сказал:

– Твой типаж книг.

Я вздохнул:

– Читать о ней – значит чувствовать, что ты не один.

Он протянул мне пузырёк с таблетками:

– Ещё того же. Ловишь приступ паники – принимаешь пару этих красавиц, и ты, типа, чиллишь.

Он употребил американское выражение с более чем намёком на злобу.

– Ты был чертовски полезен для меня, – сказал я.

Он пожал плечами, и я должен был знать, поэтому спросил:

– Почему?

Он удивился, потребовалось время, чтобы собраться, затем он сказал:

– Ты доказал, что смерть моей сестры не была какой-то пьяной случайностью, так что я в долгу.

Я не хотел этого.

– Эй, приятель, ты заплатил мне, хорошо заплатил. Долг выплачен, сделка сделана, можешь двигаться дальше.

Он улыбнулся, с оттенком грусти, и сказал:

– Ты, наверное, не примешь это, ты такой жёсткий задница и всё такое. Фасад, который ты любишь выставлять напоказ – ничто не трогает старого Джека Тейлора. Я вижу тебя иначе. Ты мне нравишься. Конечно, ты иногда бываешь занозой в заднице и, Боже, у тебя язык без костей. Но в итоге, ты та редкость, ты приличный человек. Со своими недостатками, о, блядь, с недостатками больше, чем большинство, но ты не холодный. И поверь мне в этом, после моего времени в Маунтджое я грёбаный эксперт в чистой холодности человеческой природы.

Пламенная речь.

Я собрался уходить, сказал:

– Ты приписываешь мне больше заслуг, чем заслуживает, но… спасибо.

Он протянул мне карточку.

– Мои номера. Захочешь поговорить, углубиться в дзен – я рядом.

Я должен был спросить:

– Ты всё ещё торгуешь дурью?

Его это задело, он слегка поморщился.

– Как я и сказал, у тебя язык без костей, но торгую ли я? Конечно, но не дурью.

Он не предлагал больше, поэтому я пожал ему руку, что позабавило его, и я вышел.

Пьяница и наркоторговец – встреча, состоявшаяся в момент сюрреалистической нежности. Но что я знаю? Нежность – не моя область.

Я пробормотал вслух:

– Всё ещё… ?

По дзену – насколько это возможно.

14

И на этом кресте…

На следующий день мне позвонила медсестра, с которой я подружился в больнице, и рассказала подробности похорон и предположила с ноткой опасения в голосе:

– Мистер Тейлор, может быть, вам лучше не приходить.

Я потерял дар речи, почувствовал, что меня ударили по лицу.

Она заторопилась:

– Его родители, они… эм… они требуют, чтобы вас… не подпускали.

Я попытался:

– Я понимаю.

Не понимал.

Она была хорошим человеком, а они так же редки, как обычная вежливость. Я сказал:

– Спасибо за вашу помощь.

Её последние слова были:

– Мы знаем, что вы любили мальчика. Мы видим пациентов, за которыми никто не ухаживает, всё время, но вы приходили каждый день, и вы, очевидно, делали это не из чувства долга. Храни вас Бог, мистер Тейлор.

Блядь.

Я бы лучше справился с откровенной враждебностью, если бы она прочитала мне какой-нибудь предупредительный акт, пригрозила не ходить. Доброта только сбивала меня с толку. И она ошибалась – я навещал Коди не только из любви. Чистая вина была там же, и я ненавидел каждую минуту этого.

Я был в своей квартире, пузырёк с таблетками Стюарта в руке, когда раздался стук в дверь. Я положил таблетки на стол и открыл.

Ридж.

Она выглядела измождённой, словно не спала несколько дней. Она была в форме. Я нечасто видел её в обмундировании Бан Гарда, и она производила жалкое впечатление представителя власти – как маленькая девочка, играющая в полицейского. Её глаза были красными, и она – могло ли это быть? – от неё разило алкоголем.

Ридж?

Я сказал:

– Входи.

Она вошла, двигаясь, будто несла на себе весь мир. Села на диван, утонув в нём.

– Что тебе принести – чай, кофе, стакан воды?

Ей потребовалось время, чтобы ответить, и я подумал, что она задремала, затем она сказала:

– Мне нужно выпить. Что у тебя есть?

Годы, когда она дрючила меня за алкоголь. Нотации и обличительные речи о моей выпивке, и теперь она хотела выпить у меня?

Я не удержался и рявкнул:

– Ты хочешь выпить у меня?

Она сказала печально:

– Кто бы понял лучше?

Ридж говорила мне много грубых вещей за эти годы, но это, это дошло до меня так, как я даже не хотел анализировать. Я не был уверен, как справиться с Ридж, которая была уязвимой.

– Смерть меня доконала, – сказала она.

Я был, если позаимствовать её слово, доконан. Она даже не знала Коди.

Я закричал:

– Ты даже не знала его.

Она села, повернулась, чтобы посмотреть на меня, и спросила:

– Его? О чём ты говоришь? Это не он – это сестра мальчика, Мария.

Мой пустой взгляд разозлил её, и она чуть ли не закричала:

– Распятый мальчик. Ты уже забыл его, хотя обещал разобраться. Ну, не беспокойся. Его сестру, Марию, они сожгли в её машине. Только её водительские права и зубы опознали. Всё остальное… всё остальное… сгорело до… грёбаного хруста.

Комната заплясала передо мной. Я не мог осознать то, что она сказала, и мне пришлось опереться о стену, чтобы удержать равновесие.

Она встала, обеспокоенная, спросила:

– Джек? Джек, ты в порядке? – и протянула руку.

Я отмахнулся, сделал несколько глубоких вдохов и начал немного успокаиваться.

Она отступила, затем спросила:

– Ты сказал «он». О ком ты говорил?

Моё горло сжалось, будто там что-то застряло.

Наконец я выдавил:

– Коди, он умер. Да, маленький ублюдок просто сдался, и угадай что? – тебе это понравится – семья не хочет, чтобы я приходил на похороны. Как тебе это?

Она рухнула обратно на диван и сказала:

– Тебе придётся пойти и купить мне алкоголь, слышишь меня.

И почему бы, блядь, и нет?

Мир стал настолько безумным, что это имело своего рода ирландский бредовый смысл. Я сказал бодрым весёлым голосом:

– Да, я сделаю. Ты просто расслабься, а я сделаю то, что у меня лучше всего получается, – куплю бухло.

Парень в винном магазине знал меня, и когда я нагружал корзину водкой, миксерами, Джеймсоном, он посмотрел на меня с подозрением. Я бросил арахис и чипсы и спросил:

– Сколько?

Он знал, что я давно не пью, и казалось, собирался что-то сказать, пока я не уставился на него, бросая вызов, чтобы он попробовал. Я бы вытащил его через стойку. Он пробил товар.

Расплачиваясь, я сказал:

– Не здорово ли, что я не курю?

Он не ответил.

Ублюдок.

Мой мобильный зазвонил. Я достал его из куртки. Мои уши барахлили – что не барахлило? – но я услышал, хоть и плохо:

– Джек, это Эоин Хитон.

Он звучал пьяным.

– Какого хрена тебе надо?

Он был ошеломлён, я слышал это по его вздоху, и он сказал:

– Я нашёл похитителей собак.

Господи.

Собаки, теперь?

– И что, ты хочешь медаль? Попробуй вспомнить, что ты был Гарда. Прояви инициативу, реши, блядь, дело.

В его голосе была нотка, которую я должен был уловить. Он сказал:

– Но Джек…

Я не дал ему закончить:

– И постарайся не брать взятку, ладно? Не поэтому ли они выкинули тебя из силков?

Я вернулся в квартиру и плюхнул пакет с выпивкой на стол.

– Я не был уверен, что брать, поэтому взял всё.

Она махнула рукой в неопределённом жесте, поэтому я открыл водку, налил стакан, который счёл бы здоровым, добавил немного миксера и протянул ей. Она схватила его, осушила наполовину и глубоко вздохнула. Клянусь, я почувствовал, как это попало в мой собственный желудок. Я пошёл на кухню, сварил кофе, достал две таблетки Стюарта и запил их.

Странный аспект зависимости: даже если ты знаешь, что таблетки помогут тебе, успокоят, ты бы променял их в секунде на чистый взрыв, мгновенный прилив сырого алкоголя.

Я вышел к Ридж, сел в кресло напротив, спросил:

– Когда убили девушку?

Она смотрела на свой стакан, теперь пустой, с тем выражением, которое было у меня так часто: Как это случилось?

Она сказала мёртвым монотонным голосом:

– Я была на дежурстве сорок восемь часов подряд. Я слышала, как медик сказал, что её подожгли – он использовал слово torched, как в американском телевидении.

Я не предложил ей ещё выпить. Я сделал свою часть. Если она хотела надраться, она могла сделать это сама.

– Значит, очевидно, что кто-то нацелился на семью. Нет никакой связи с наркотиками, никакой вендетты, которую мы обнаружили.

Затем меня осенило.

– Ты что-нибудь получила о другом брате?

У неё был её блокнот, тяжёлая работа, которую я носил все те годы, что был в силовых структурах. Меня кольнула лёгкая ностальгия. Она быстро писала.

– Да, его зовут Рори. Он в Лондоне, но нам пока не удалось с ним связаться.

Я наклонился к ней, и она вдруг отстранилась, спросила:

– Почему ты лезешь мне в лицо? Ты оглох, что ли?

Я решил, что сейчас не время делиться с ней своим новым крестом.

Она встала. Застёгивая тунику, сказала:

– Я сейчас займусь этим.

Я предупредил:

– Не стоит ли тебе поспать? Я имею в виду, увидят водочный перегар на твоём дыхании – нехорошо.

У неё было лицо чистой ярости, и она сказала:

– К хуям их.

Она нравилась мне намного больше.

Я указал на бухло:

– А что мне с этим делать?

Её глаза были как угли.

– Ты что-нибудь придумаешь.

Она нравилась мне меньше.

15

«Пойди против меня – и я убью тебя». Старая галуэйская угроза

Девушка перебирала пальцами маленький серебряный крестик, который носила на шее. Она знала, что ни отец, ни брат не понимают, какое значение крест имел для неё и её матери.

Её мать была пламенной ирландской католичкой, и замужество с англичанином только усилило её страсть. Снова и снова она говорила дочери:

– Христос умер на кресте за наши грехи, и мир попытается распять тебя, если ты позволишь.

Логика здесь не играла большой роли. Если у тебя ирландская вера, массивное чувство вины и расстройство личности, ты созрела для символов. Её мать фиксировалась на распятии, её дом пылал извивающимися Христами всех форм и размеров. Только девушка истинно знала, откуда взялась эта одержимость. Она никогда не рассказывала раньше и не собиралась делиться сейчас. Они были мужчинами, они бы никогда не поняли.

Девушка встала. Она стояла на коленях, молясь – не католическому Богу, а этой новой тёмной силе, которая так заряжала её энергией. Она подошла к зеркалу, увидела, как серебряный крестик сияет на её шее, и краем глаза заметила уже знакомое пламя, загоревшееся в углу комнаты.

Вжух.

Когда она повернулась, чтобы посмотреть прямо на него, оно исчезло.

Она улыбнулась.

Крестик был кельтским, подаренным на её шестнадцатый день рождения матерью, которая сказала:

– Никогда не забывай крест.

Секрет матери, самая причина креста, ярко всплыл в её сознании. Она видела это как сцену из фильма. Ей было двенадцать, она всегда висела на матери, и однажды, вернувшись из школы пораньше, она застала мать рыдающей на кухне, пустая бутылка сладкого хереса у мойки. Мать никогда не пила, и в этом состоянии она обняла дочь, рассказала ей, что до того, как встретила отца девочки, сделала аборт, и сказала, что это было похоже на распятие – сама агония процедуры.

Затем она добавила:

– Я расплачиваюсь каждый день своей жизни за этот грех.

И она грубо схватила дочь за запястье, причинив боль, и предупредила:

– Если кто-то когда-нибудь причинит тебе настоящий вред, есть только один способ искупить. Ты знаешь какой?

Девушка, перепуганная, покачала головой, слёзы текли по её лицу. Мать сказала голосом чистого льда:

– Ты пригвоздишь их к кресту, как нашего Господа, и вобьёшь гвозди со всей страстью, которую наш Спаситель заповедал нам.

***

В четверг вечером я убил человека.

По крайней мере, мне так кажется.

Во всяком случае, очень старался.

Я сходил в кино – извините, я просто не могу сказать мультиплекс. Sideways получал потрясающие рецензии – у Пола Джаматти было то поникшее выражение, с которым я себя так идентифицирую, Вуди Аллен для новой депрессии. Но всё это распитие вина меня достало. Я никогда не был ценителем вина, я предпочитал своё бухло быстрым и смертельным. Я начал чувствовать во рту вкус мерло, и, конечно, с моим хреновым слухом, несмотря на стерео Dolby Digital, я с трудом разбирал диалоги. Поэтому я свалил.

Когда я выходил, парень из билетной кассы спросил:

– Не понравилось, да?

У него было одно из тех ирландских лиц, которые словно варёные: красные щёки, лобстеровые губы, бледная кожа, и всё же американский акцент.

– Слишком понравилось.

Он посмотрел на меня тем взглядом, который говорит: Старый чувак, уже safoid (ирландский: чокнутый). И сказал, будто родился в Кентукки: