Текст книги "Крест (ЛП)"

Автор книги: Кен Бруен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Annotation

Шестая книга серии о Джеке Тейлоре. Роман Кена Бруэна.

Крест

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Крест

1

«Крест – это мука только если ты осознаёшь его». Ирландская поговорка

Им потребовалось время, чтобы распять парня. Не то чтобы он доставлял хлопоты; напротив, почти не сопротивлялся. Нет, проблема была в другом – гвозди никак не входили в ладони, всё время натыкались на кость.

А парень тем временем бормотал что-то.

Младший сказал:

– Скулит, мамочку зовёт.

Девушка наклонилась и произнесла удивлённо:

– Он молится.

А чего она ожидала – песню?

Отец поднял молоток:

– Скоро рассвет.

И правда, первые лучи зари резанули по склону холма, разбрызгав свет по фигуре на кресте – это походило почти на заботу.

* * *

– Почему ты, блядь, ещё не сдох?

Как на это ответить? Хотелось сказать: «Я очень старался, правда, я хотел умереть. Выжить я не планировал, честно».

Мэлахи – мой старый заклятый враг, мое личное проклятие. И, как это принято у благородных ирландских врагов, когда-то я спас его задницу.

Он был заядлым курильщиком, каких я в жизни не встречал, а уж я повидал их немало. Сейчас он прикурил новую сигарету от старой и прорычал:

– Подстрелили не того ублюдка.

Прекрасный лексикон для священника, правда? Но Мэлахи никогда не придерживался церковных правил, о которых я слышал. Он имел в виду Коди – молодого парня, которого я считал приёмным сыном и который принял пули, предназначенные мне. До сих пор он лежал в коме, и его шансы выжить варьировались от очень низких до откровенно ничтожных.

Перестрелка не улучшила мою хромоту – результат избиения хёрлинг-клюшкой. Я, прихрамывая, брёл вдоль канала, видел уток, но не радовался им, как раньше. Природа больше не имела значения. Услышал, как меня окликнули, – и вот он, отец Мэлахи, бич моего существования. Когда я ввязался, чтобы помочь ему, был он благодарен? Как же. Он человек с самой непреодолимой склонностью к зависимостям, какого я только встречал – будь то никотин, пирожные, чай или просто агрессия, а уж в натурах зависимых я толк знаю. Я всегда хотел сказать «мой конёк» – даёт намёк на образованность, но не слишком выпендрёжно. По правде, мой конёк был – бухло. Он выглядел хмурым, неопрятным и по-священнически – то есть себе на уме.

Он приветствовал меня той фразой насчёт того, что я не сдох, и казался откровенно злым. Одет в черный сутажный костюм который лоснился от долгой носки, брюки обвисли, а на ботинках отпечатались десять лет тяжелой службы. Перхоть покрывала его плечи, словно первый снег.

Я сказал:

– Тоже рад тебя видеть.

Его голос отвердел, как гранит, и я уставился на него. Он швырнул бычок в воду, распугав уток.

Добавил:

– Всё ещё заботишься об экологии?

Он скривил губу в отвращении, рявкнул:

– Это сарказм? Ты не смей со мной так, парень.

Лето почти кончилось. Уже чувствовалось приближение зимней галуэйской стужи; скоро сумерки станут сгущаться раньше, и, если бы я только знал, тьма совсем иного оттенка спускалась по течению. Но я слышал лишь доносившиеся из колледжа звуки – до него от того места, где мы стояли, было рукой подать. Голуэй – один из тех городов, где звук несётся по ветру, словно слабый шёпот молитв, которые ты никогда не произносил, – приглушённый, но присутствующий.

Я снова переключился на Мэлахи. Мы вернулись к нашей старой вражде, всё как обычно.

Прежде чем я успел ответить, он сказал:

– Я соборовал парня, ты знал? Покрыл маслами. Думали, он покойник.

Наверное, следовало быть благодарным, но я выдал:

– А это разве не твоя работа – прислуживать больным, утешать умирающих и всё такое?

Он окинул меня оценивающим взглядом, будто я как-то обманул его, и сказал:

– Выглядишь как сама смерть.

Я повернулся уходить, бросил:

– Вот спасибо.

Он, шаря в поисках новой сигареты, спросил:

– Нашли стрелка?

Хороший вопрос. Ни Иумайре – по-английски Ридж, сотрудница Гарды, или Бан-Гарда, как у нас называют женщин-полицейских, – сказала мне, что одного подозреваемого, сталкера, на которого я надавил, исключили. В день перестрелки он был в Дублине. Оставалась женщина, Кейт Клэр, сестра предполагаемого убийцы священника. Я не упоминал её при Ридж. Всё сложно: я чувствовал себя ответственным за смерть её брата, и если она стреляла в меня, то я не был уверен, что хочу с ней делать. Возможно, она убила и других. Я решил, что разберусь с ней, когда наберусь сил.

Я ответил Мэлахи:

– Нет, главного подозреваемого исключили.

Его это не устроило:

– Значит, тот, кто подстрелил твоего друга, всё ещё на свободе?

Я не хотел это обсуждать, особенно с ним, и сказал:

– От тебя ничего не ускользает.

Тут он резко сменил тему:

– Ты вообще навещаешь могилу матери?

В ирландском лексиконе множество преступлений, странных поступков, которые в Британии даже внимания не привлекли бы, но здесь были почти непростительными.

Возглавляли этот список:

Молчание или скрытность. Нужно уметь чесать языком, желательно без умолку, причем связность речи вовсе не обязательна.

Зажать раунд выпивки. Тебе кажется, никто не обратит внимания, но замечают еще как. Зазнайство – то, что у нас называют notions, претензии на статус выше твоего шестка.

Запущенная могила родственника.

Есть и другие – например, изысканный акцент, нелюбовь к хёрлингу, просмотр BBC, – но это второй дивизион. Оттуда есть путь назад, а из первого дивизиона – ты конченый.

Я попытался:

– Верь или нет, но когда навещаешь подстреленного парня, продырявленного пулями, сложновато, знаешь ли, выскочить на кладбище.

Он отмёл это:

– Позор и срам.

Текущим национальным позором было то, что крупные больницы признались в продаже частей тел умерших детей без разрешения родителей. Даже налоговые махинации политиков страны меркли по сравнению с этим. Правительство пообещало, что головы полетят – в переводе на наш: найдут козлов отпущения. С меня хватило Мэлахи, я уже собрался уходить.

Он спросил:

– Что думаешь о распятии?

Я растерялся. Это метафизический вопрос? Ответил дежурным:

– Я принимаю это как догмат веры.

Жалко, правда?

Мы шли – шли и переругивались – и дошли до магазина в начале канала. Переместились под навес, потому что начал накрапывать дождь.

Вышел мужчина, остановился, показал на наклейку «Не курить», отрезал:

– Не умеешь читать?

Мэлахи обернулся к нему, выдал:

– Не умеешь не лезть в чужое дело? Пошёл на хрен.

Как я и говорил, не самый ожидаемый религиозный ответ.

Мужчина помедлил, затем удалился.

Мэлахи уставился на меня, сказал:

– Когда два года назад протестанты распяли какого-то бедолагу, я думал, это просто очередная разновидность наказаний, которые практикуют парамилитари, но думал, что это ограничено Севером.

Я попытался изобразить глубину:

– Ничто не ограничено Севером.

Его затошнило, он пошёл прочь и бросил:

– Ты опять пьёшь. С чего я взял, что с тобой можно говорить разумно?

Я смотрел, как он бредёт, почесывая голову, а за ним – облачко перхоти. Мне и в голову не пришло, что ужас, о котором он упомянул, будет иметь ко мне какое-то отношение. Боже, как я ошибался.

Бухло – да, я почти снова пил. В тебя стреляют, ты много пьёшь после. Ясное дело. Железное оправдание. Всё чаще и чаще я начинал заново проходить свой город. Как там Брюс Спрингстин назвал свой Нью-Йорк – «Мой город руин»? На задворках сознания зрело семя побега, убраться к чёрту, поэтому я решил увидеть свой город с земли, снизу. В эпицентре.

Я перешёл от канала к церкви Святого Иосифа, а чуть дальше по той же дороге – то, что местные называют Маленькая Африка. Целый район магазинов, квартир, бизнесов, которыми заправляют нигерийцы, угандийцы, замбезийцы, выходцы из каждой части огромного континента. Для меня, белого ирландского католика, это была ошеломляющая перемена – маленькие чёрные дети играют на улицах, из открытых окон доносятся барабаны, а женщины прекрасны. Я увидел ослепительные шали, платки, платья всех видов. И дружелюбные… Улыбнёшься им – они отвечают настоящим теплом.

И это – несмотря на отвратительные граффити на стенах:

Non Irish Not Welcome

Ирландские нацисты… позор эпических пропорций.

Пожилой чёрный мужчина шёл впереди меня, и я сказал:

– Как дела?

Он посмотрел на меня с изумлением, затем лицо его просветлело, и он ответил:

– Да всё пучком, мон. А ты, брат, как ты?

Я рискнул сказать, что у меня нормально, и, ёлки, это сделало мой день. Я пошёл дальше, почти улыбаясь. Вышел к началу Доминик-стрит, повернул налево и побрёл к Малому Журавлю.

Разве это не чудесное название? Такое выразительное, и сразу хочется спросить… а есть ли Большой Журавль?

Нет.

Потом выходишь к розовому треугольнику. Я не шучу. В Голуэе. Гей-гетто. Мой отец перевернулся бы в гробу.

Я – в восторге.

Пусть город движется, пусть он смешанный, пестрый, и, может быть, тогда мы перестанем убивать друг друга из-за сотен лет так называемых религиозных различий.

Но я уже слишком углублялся для себя, пробормотал:

– Поздновато тебе обзаводиться социальным и политическим сознанием.

На углу – лесбийский бар, и как бы моя мать-фанатка хотела это знать. Она бы подожгла его, а потом заказала мессу.

Я ускорил шаг, уже на Куэй-стрит, это местный Темпл-бар, поменьше, но не менее буйный, оплот английских девичников и всеобщего хаоса, завозного и не очень. Свернул у кричащего отеля «Бреннанс Ярд», где пила литературная элита.

Я боялся возвращаться в свою квартиру. Есть песня Винса Гилла «I Never Knew Lonely». Живёшь один, видишь, как близкий человек уходит, – мало депрессий тяжелее, чем войти в пустую квартиру, когда немые отголоски насмехаются над тобой. Мне хотелось заорать: «Дорогая, я дома».

Я медленно поднялся по лестнице в своём доме – страх в животе, ключи в руке. На брелоке была фигурка Шерлока Холмса, которую подарил Коди. Глубоко вздохнул, повернул ключ. Я зашёл по пути в офф-лиценз и взял бутылку про запас.

С бутылкой Джеймсона в руке я вошёл, нашарил стакан, налил приличную порцию, провозгласил тост:

– Добро пожаловать домой, мудак.

Что бы это ни стоило – а я заплатил самую высокую цену – те первые мгновения, когда бухло зажигает твой мир, ничто… ничто не сравнится с этим. Я навинтил колпачок. Я вернулся к проклятой тяге, к попыткам держаться в определённых рамках баланса. Дерьмо, я проходил этот путь тысячу раз, никогда не срабатывало, всегда заканчивалось катастрофой. Тишина в комнате была оглушительной.

Я занимался этим безумием уже некоторое время: покупал бухло, наливал его, а потом сливал в унитаз, каждый раз бормоча как сумасшедший мантру:

– Прямо в унитаз, как и моя жизнь.

«До перестрелки» – какова фразочка, отличный зачин для разговора, кроет «Как я провел отпуск» на раз-два – я пытался провести перемены, решил изменить то, что могу. Дошёл до того, что купил целую кучу новой музыки, о которой читал годами, но так и не собрался послушать. Купил компакт-диск Тома Рассела, не подозревая, каким пророческим совпадением окажется один из треков. Альбом назывался Modern Art, там была запись стихотворения Буковски «Crucifix in a Death Hand».

Я заметил, что громкость на максимуме, и подумал, не глуховат ли я. Слил виски в унитаз. Когда компульсия ослабла, я оглядел своё жильё. Был ли хоть один предмет, что-то значивший? Книги стояли у стены, тонкий слой пыли на корешках. Как тени на моей жизни, пыль оседала медленно, и никто, казалось, не собирался её стирать.

2

«Люди настолько неизбежно безумны, что не быть безумным означало бы придать безумию безумный изгиб». Паскаль, «Мысли», 412

Девушка тихонько напевала – старую ирландскую мелодию, названия которой она уже не знала. Это была мамина песня, и иногда, если девушка быстро оборачивалась, ей казалось, что она на миг видит мать – её голубые глаза, устремлённые вдаль, её хрупкую фигуру, похожую на маленькую балерину, мерцающую в полусвете угасающего дня.

Она ни с кем не делилась этим секретом, лелеяла эту мысль, словно лоскут нежнейшего ирландского льна, которому мать придавала такое значение. Его доставали по особым случаям, обращались с любовью и убирали, а мать говорила своим мягким ирландским говором:

– Когда-нибудь это будет твоим, Alannah.

Alannah – дитя моё – первое ирландское слово, которое приобрело для неё настоящий смысл.

Девушка обвела глазами комнату: дешёвые обои отклеивались сверху, тонкая полоска ковра едва покрывала пол, окна нуждались в чистке. Мать никогда бы этого не позволила – эти окна сияли бы.

Возле двери стоял крест – тяжелая ручная резьба, черты Христа обрисовывали муку, гвозди чётко видны в руках и ногах. Её разум метнулся к другому распятому, и она задержалась на этом образе. Он выжегся в её памяти, как обещание, данное матери, и по-своему она сдержала слово. Ещё столько предстояло сделать.

И тут она улыбнулась. Мантра, которую мать использовала:

– Столько дел.

Ей было лет шесть, и мать решила сделать в доме полную уборку.

– Сверху донизу.

Почему-то это показалось ребёнку уморительным, и, пока она смеялась, мать присоединилась, и они вдвоём, обнявшись, хохотали, будто выиграли в лотерею.

Когда смех утих, мать посмотрела ей прямо в глаза и спросила:

– Ты знаешь, как сильно я тебя люблю?

И она ответила – к полному восторгу матери:

– Сверху донизу.

Девушка почувствовала, как глаза наполняются слезами, и резко встала, начала расхаживать по истёртому ковру. Она сосредоточилась на том, что нужно сделать дальше, на своей уверенности, что это не только будет сделано, но и таким способом, который будет кричать, как безмолвный Христос на резном кресте.

Она возобновила напевание, пока детали начинали обретать форму.

3

«Ты положил мне крест поперёк сердца». Ирландское выражение, означающее сильный испуг.

В торговом центре на Эйр-сквер есть кафе открытого типа.

Эйр-сквер до сих пор в тисках масштабной реконструкции и, как и всё остальное, на два года отстаёт от графика. По пути в центр я остановился у места, где когда-то был Браунов дверной проём, который, как и статую Падрайга О’Конайра, убрали. Обещали восстановить – и в городе, наверное, три человека, которые в это верят. Когда-то на Эйр-сквер стоял памятник лорду Кланрикарду. Как метафора всей нашей истории, он был оплачен его арендаторами, и, нужно ли добавлять, против их воли. Отец рассказывал мне о диких торжествах в 1922 году, когда его снесли, и, хороший штрих, после того как его раздолбили в щепки, основание использовали для статуи О’Конайра.

Смотришь прямо вниз по скверу и видишь Грейт-Сазерн-отель, хотя что в нём такого «великого» – уму непостижимо. Он дорогой, но разве всё не дорогое? По данным недавнего опроса, дешевле жить в Нью-Йорке. В детстве, прямо на том месте, где я стоял, стояли две пушки, а весь парк был обнесён оградой. Их давно нет.

Как и ярмарок.

День ярмарки в Голуэе означал день ярмарки на Эйр-сквер. Начинали около четырёх утра. Брались за дело рано.

И брались.

Крупный рогатый скот, овец, свиней и лошадей выставляли на обозрение с разной степенью гордости и хитрости. Настоящими победителями были пабы, которые открывались, чтобы обслуживать толпу. И, само собой, пришёл банк – Банк Ирландии, у меня за спиной, теперь имеет огромное здание, заложенное, без сомнения, в те лучшие времена.

Сделки до сих пор заключаются на Эйр-сквер, но теперь они касаются наркотиков, женщин, паспортов и, естественно, бухла.

Я вздохнул о потере слишком глубокой для слов, повернулся, прошёл мимо ювелирного магазина Фаллера, пересёк дорогу и вошёл в сам центр. Спустился на эскалаторе вниз – во всех смыслах – и направился в кафе на нижнем этаже.

Садишься, перекусываешь, смотришь на туристов. В этом году их мало – из-за страха летать, террористов, растущих цен. Во всех магазинах вывески «РАСПРОДАЖА» – верный признак отчаяния и сползающей вниз экономики. Наш Кельтский Тигр громко рычал целых восемь лет, и, боже, как мы шиковали у его кормушки. А потом наступило похмелье: мы ни хрена не кормили этого зверя, и тварь сдохла.

Я взял латте, кусок датской булочки (не тронул) и Irish Independent. На Олимпиаде мы выступили ужасно – возможно, худший результат за всю историю. Наша лучшая и ярчайшая, Соня О’Салливан, пришла последней. Хотите увидеть разницу между США и нами… Один из наших спортсменов занял одиннадцатое место – мы были в восторге, потому что он показал личный рекорд. Американский пловец, который сейчас выигрывает четвёртое золото, был подавлен, потому что не смог повторить достижение Марка Спитца. В самом начале Игр ирландскую команду потряс допинговый скандал. Виновный сказал, что надеется работать с антидопинговыми комитетами, когда его двухлетняя дисквалификация закончится. И мы аплодировали ему. Чёрт, это только мне кажется, или страна сходит с ума? Религия, какой бы тяжёлой ни была её рука, веками обеспечивала балласт против отчаяния. Увязая во всё большем позоре, у людей больше нет веры в духовенство – разве что оно поставляет материал для таблоидов. Это, вероятно, объясняет, почему каждый новый культ умудряется найти в городе паству. Даже у саентологов есть офис. Мы ждали Тома Круза со дня на день.

Всего несколько лет назад я был завсегдатаем церкви, священник даже называл меня по имени, но разоблачения Магдалинских прачечных остановили меня, а чёрное кожаное пальто, привезённое из Лондона, украли во время мессы, и я не стал бы клясться, но видел священника в очень похожем.

Газеты орали о распятии, но я пропустил это, перешёл к более будничным вещам. Отхлебнул кофе, прочитал о шумихе в «Блэк Бокс» – концертном зале на дамбе – симулированное лесбийское представление возмутило жителей. Дальше по дороге, в Бохерморе, магазин секс-игрушек закрылся из-за пикетов. Владелец усмехнулся:

– Они думали, мы занимаемся сексом прямо в магазине.

Добавил, что огромная реклама обеспечила успех его новому помещению в центре города.

Я потянулся за сигаретами, а потом понял, что больше не курю. И даже если бы курил, в этих местах курить не разрешалось. Ирландцы, вопреки всем ожиданиям, приняли новый закон без единого шёпота. Мы что, яйца потеряли?

Ещё как.

Я отбросил газету. Молодой человек с длинными сальными волосами сидел напротив. У него была банка Red Bull. Не было внешнего сходства с Коди, но он напоминал мне о нём, и эта боль была столь же резкой, как чёрный кофе, который я хотел заказать.

Он напоминал мне и Джо Рамона. Он отхлебнул из банки, и я имею в виду отхлебнул – один из самых раздражающих звуков в лучшие времена, но при очень плохом настроении почти невыносимый. Я хотел наклониться, дать ему пощёчину, заорать будь ты ебанут, обладай хоть каплей утончённости. Сдержался, допил латте и подумал о двойном эспрессо. Пацан смотрел на меня. Мне показалось, или он усмехался?

Я уставился на него, спросил:

– Я тебя знаю?

Впустил в голос немного остроты.

Он осушил банку, начал её сминать, гнуть, откинул длинные пряди с глаз, ответил:

– Извините, сэр, я был далеко.

Много наглости в этом сэр.

В каком-то магазине играло радио, и я услышал Моррисси с его текущим хитом «First Of The Gang To Die». Меня пробирает дрожь, что-то пророческое в этом. Пацан смотрел на шрам на моём лице – результат избиения двумя братьями, которые не жаловали тинкеров.

– Это от ножа?

Я коснулся шрама. Всё ещё пытался привыкнуть к странному факту, что мой голос изменился с тех пор, как я бросил курить: выкурил миллион сигарет, заливая их палёным пойлом, так что теперь мой голос не столько хриплый, сколько напрочь прокуренный. Я оценил его наглость и ответил:

– Откуда бы ты знал? Ты в армии?

Не то чтобы я на миг так думал. Он был слишком хрупким.

Он усмехнулся, ответил:

– Нет, просто Лондон.

Он чесал руки. Я узнал ожоги от спидов, а потом он начал говорить – поток слов, рот не успевал за мыслью:

– Ты слушаешь The Libertines? Пит Доэрти, их вокалист, ушёл в отрыв от наркотиков, и The Black Keys, 10 AM Automatic, жирный блюз, и мне нужно добыть Prodigy. Данст живёт в мечтах, чувак, и если ты когда-нибудь будешь в Лондоне, ты должен послушать Roots Manuva, он типа… – он запнулся, потеряв нить, затем – – рэп-бритва и смешной, понимаешь?

Остановился, поняв, что прочитал мне мини-лекцию о музыке, как это делал Коди, даже не спрашивая.

Я смягчился:

– Любишь музыку, парень?

Его объём внимания был так похож на Кодиного. Минуту он сфокусирован на тебе, а потом – бац – его снова нет, словно одна мысль, одна линия концентрации – это уже слишком. Он встал.

– Ещё увидимся.

Потом запнулся, добавил:

– Чувак.

Фильм Wayne’s World многое объясняет. Это был один из любимых фильмов Коди. У меня не было ответа – тогда, сейчас. Я просто кивнул, и он ушёл, в полусогнутой позе, которую принимают молодые люди, мол, кому какое дело?

Официантка начала убирать стол. Она держала смятую банку Red Bull, раздражённая, показала на мой кусок датского печенья:

– Вы это есть будете?

Я посмотрел на неё и спросил:

– Тебе нравится The Prodigy?

У меня был мобильный телефон. Не то чтобы он звонил, но он давал мне смутное ощущение связи, поэтому я послушно заряжал его каждый день. Носил его, как печальную молитву, в куртке.

Я пошёл в «Максуигганс». В центре паба растёт дерево – это меня всегда успокаивает: страна ещё не утратила чувства абсурда.

Паб находится в Вуд-Куэй, в двух шагах от Хидден-Валли, где я когда-то недолго жил, благодаря тинкерам. Вуд-Куэй – один из немногих настоящих районов Голуэя. Люди живут там поколениями и сумели сохранить свои дома, несмотря на бешеных застройщиков. Стоишь в конце Эйр-стрит и видишь весь этот район: парк, который до сих пор зелёный, до сих пор нетронутый, где дети играют в хёрлинг и, ладно, во фрисби, но хёрлинг пока верх берёт, а чуть дальше – Лох-Корриб. Ощущается община, и у них каждый год свой уличный карнавал. Они чертовски гордятся тем, что сумели остаться целыми в городе, где столько стремительных и безжалостных перемен.

«Максуигганс» – в самом начале района. Паб относительно новый, но ему каким-то образом удалось ухватить отголосок старого Голуэя. Дерево – прямо в глубине, и да, паб построили вокруг него. Вот это, по мне, называется правильно расставить приоритеты. И что ещё реже – персонал сплошь ирландцы. Это становится всё более и более странным.

Было только двенадцать, и бармен занимался пабскими делами – лихорадочно протирал стаканы, заполнял полки, но с энтузиазмом.

– Как сам?

Я признал, что нормально, заказал пинту и маленькую порцию Джеймсона.

– Лёд с ним?

Я посмотрел на него. Он серьёзно?

Он сказал:

– Значит, без льда.

В пабе пахло странно, и он заметил, что я заметил, сказал:

– Это из-за отсутствия никотина.

Господи, он был прав.

Затем добавил:

– Наш конник получил золотую медаль.

Я был в восторге. Я ни хрена не смыслю в лошадях, но золотая – страна будет набухиваться месяц.

Он дал моей пинте постоять, прежде чем снять пенку – знал своё дело – и поставил Джеймсон на стойку.

– У меня есть билет на концерт Мадонны.

Почти как в старой Ирландии – рассказывают свои дела, даже не спрашивая. Я понюхал Джеймсон и мгновенно стал компанейским.

– Ты фанат, да?

Не самый умный вопрос, раз у него есть билет, но, по счастью, логика мало что значит в таких обменах. Он ужаснулся:

– Ты что, ебанулся? Ненавижу эту корову.

Я сумел удержать напиток на столе, не пить его. Надо подумать – какое безумие, заказывать бухло и не пить?

Я знаю, насколько это безумно. Но это держало меня трезвым, хотя далеко не вменяемым.

Я думал о Коди, лежащем в коме, и о Кейт Клэр – женщине, убившей священника и теперь бывшей моим главным подозреваемым в стрельбе по Коди. Я знал, что должен посвящать больше энергии поискам её или того, кто стрелял, но я не мог преодолеть состояние Коди. Он был приёмным сыном, о котором я никогда не мечтал, и как раз когда мы сблизились, когда я начал думать о нём как о семье, его отняли у меня.

Мстительный Бог?

Определённо, он имел что-то против меня. Каждый раз, когда я, казалось, вставал на ноги, он вытирал ими, блядь, пол. Верил ли я в Него? Ещё как, и это было очень личное. Я бормотал по утрам: Делай своё худшее, и посмотрим, как я выдержу. Пустая насмешка перед лицом хаоса, бравада вместо веры. Я покачал головой, чтобы прогнать Бога и Его злобу, встал, решил, что пора.

Уходя, сказал бармену – мои нетронутые напитки стояли, как покинутые друзья:

– Надеюсь, концерт пройдёт хорошо.

Он замер на полуслове, протирая стакан, уставился на меня и сказал:

– Я молюсь о дожде.

В Ирландии для этого не нужно слишком усердно молиться.

4

«Распятый без креста». Описание святого Пио верующими.

Когда я впервые навещал Коди в больнице, однажды днём меня перехватил мужчина. У него был тот благочестивый вид, который так любят священники и благодетели.

Он сказал:

– А мы уже чувствуем себя лучше?

Я был не очень хорошим посетителем больницы, не из тех бодрых стоиков, которые обогащают ваш день при встрече. Я был злым, израненным и умирающим от желания выпить. Я уставился на него:

– Не знаю насчёт вас, приятель, и, по правде, мне плевать, но я чувствую себя как дерьмо.

Он кивнул – он мог справиться с агрессией, даже, казалось, ожидал её. Он не собирался разочаровываться. Он наклонился ближе, сказал:

– Гнев – это хорошо. Выплескивайте негатив. Не держите в себе.

Мы были в коридоре возле палаты Коди, и, как всегда, я собирался с духом, чтобы войти, так что отвлечение было нелишним. Я пошёл прочь, радуясь отсрочке, и он последовал за мной, как я и знал.

Мы дошли до так называемой длинной палаты – открытая планировка, если хотите. Ряды коек, никакого уединения. Я занимал не одну из них.

– Где ты научился этой херне? То есть, когда сидишь дома перед теликом, ты серьёзно так разговариваешь? Боже, ну серьёзно?

Больше улыбок. Очевидно, я был мечтой, которую он лелеял.

– И кто ты, чёрт возьми, такой, кроме как выдающаяся заноза в заднице?

Он сделал штуку глазами, которая должна была означать сострадание и – как там модно? – эмпатию. Из-за этого он выглядел жуликоватым. Вы бы купили у него подержанную машину?

Нет.

Он уже разошёлся:

– Воспринимайте меня как неосуждающего друга.

Как бы не так.

– Хочешь быть моим другом – сделай мне одолжение. Это будет как знак нашей близости?

Лёгкое облачко на его радостном лице.

– Эм, ладно, какое?

– Сгоняй через дорогу в «Риверсайд Инн», возьми мне бутылку Джеймсона.

Он вздохнул, откинулся назад, словно это было именно то, что он ожидал услышать, выпустил долгий выдох:

– Ах, вот в чём суть дела.

Суть.

У этих парней есть курс обучения, скажем, на третий день, когда им выдают брошюру со всеми словами, которые они могут использовать и больше никто, чтобы швырять их в разговор и убивать его на месте?

Я остановился в конце длинной палаты. Последняя койка была пуста, а это означало только одно: пациент умер. Они держат эту койку для тех, кому не суждено выжить, чтобы вывезти их в рекордное время, не беспокоя других пациентов. Я уставился на пустую койку – букет ужаса в животе.

Когда я не ответил, он добавил:

– Алкоголь, кажется, был важной частью ваших… – Он выбрал следующее слово, как старая дева, присматривающаяся к коробке своих любимых шоколадных конфет: не пошёл с падением, хотя рассматривал его, выбрал менее опасное – – проблем.

– Хочешь послушать о моей жизни, когда я был трезв, когда не пил, хочешь узнать об успехе, которым она была?

Он переступил с ноги на ногу, подозревая, что это будет неприятно.

– Если хотите поделиться.

Я подошёл к нему вплотную. Он бы отступил, но оказался прижат к смертной койке.

– Да, я был трезв, не пил месяцами, и угадай что? Я стал пречиной смерти маленькой девочки. Трёх лет, самого красивого ребёнка, которого ты когда-либо видел, от неё всегда так чудесно пахло, и я, не пьющий, смотрю за ней, а она выпадает из окна на верхнем этаже. И её родители, мои лучшие друзья, как ты думаешь, что они чувствовали насчёт того, что я был трезв тогда?

У него не нашлось банальности, но он попытался:

– Жизнь – не тарелка с вишней, и иногда случаются ужасные вещи. Мы должны двигаться дальше, не позволять событиям ожесточать нас.

Я остановился, уставился на него, чуть не закричал:

– Не тарелка с грёбаными вишнями? Ты невероятен. Если я когда-нибудь столкнусь с родителями этого ребёнка, я упомяну грёбаные вишни, уверен, это действительно облегчит их горе.

Я кипел, нужно было двигаться, поэтому я перестал наседать на него физически, отпустил его и начал выходить к посту медсестёр. Он шёл за мной.

– Слушай – ты слушаешь? – я иду пописать. Зайдёшь за мной – я пну тебя по яйцам. Это достаточно прямо для твоего гнева?

Но эти парни – разговариваешь с гранитной стеной. Он выглядел так, будто собирался протянуть руки, может, обнять меня, и это было бы большой ошибкой.

Он попытался:

– Джек, Джек, я протягиваю тебе руку. Ты действительно хочешь продолжать делать тот же трагический выбор?

Поворачиваясь в туалет, я спросил:

– Ты знаком с Дадли Муром?

Он почувствовал ловушку, осторожно ответил:

– Эм, да.

Я оглянулся, словно собирался посвятить его в свою тайну:

– Дадли Мур брал интервью у своего великого друга Питера Кука, спросил его, извлёк ли он уроки из своих ошибок, и Кук ответил: «Да, абсолютно, я могу повторить их почти идеально».

В ванной мужчина с капельницей пытался пописать. Он посмотрел на меня и сказал:

– Каким же надо быть взрослым мужчиной, чтобы так закончить.

У меня не было возражений.

Эта встреча с зелотом прокручивалась в моей голове, пока я брел по Шоп-стрит. Когда я выходил из квартиры, я был в сносном расположении духа, но этот флэшбек угнетал меня, и быстро.

Лето определённо кончилось. Этот особенный свет, уникальный для Западной Ирландии, заливал улицу – это смесь яркости, но всегда с угрозой дождя, и он поблёскивает, как влажный хрусталь, даже когда ласкает тебя. Край тьмы ползёт по горизонту, и ты чувствуешь, что лучше поймать его, пока он длится.

У книжного магазина Eason группа христиан пела рок-версию «One Day At A Time». У них были хорошо отмытые лица чисто живущих молодых людей. Девушка лет восемнадцати отделилась от группы, когда заметила мой интерес, сунула мне пачку листовок и сказала:

– Иисус любит тебя.

Не знаю почему, но моё настроение поднималось – я был на пути к пабу, свет давал последнюю вспышку поразительной ясности. Но она меня разозлила, и я рявкнул:

– Откуда ты знаешь?

Она опешила, но сработала тренировка, и она выдала положенную мёртвую улыбку с заученным слоганом:

– Через музыку мы делаем христианство лучше.

Та же старая хрень с новым блеском. Несколько дней назад я смотрел King of the Hill, эпизод, где Хэнк столкнулся с группой модных «рождённых свыше». Их сочетание евангелизма и татуировок его бесило. Я посмотрел на девушку и использовал фразу, которую Хэнк выдал в ответ: