Текст книги "Крест (ЛП)"

Автор книги: Кен Бруен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Но ярость нарастала. Она не только пришла в мой дом, но и забрала единственное, что ещё имело значение. Книги были единственным надёжным, единственным местом комфорта, которое у меня осталось, и, клянусь, эта чокнутая психопатка, она знала, она, блядь, знала, как ударить меня побольнее.

Я сделал глубокие вдохи, попытался увидеть себя в том самолёте через месяц, всё это позади. Не облегчило бурю чистой ненависти, которую я чувствовал, и я поклялся:

– Я уничтожу тебя, прежде чем уеду, девочка, клянусь всем святым, если это будет последнее, что я делаю. Я положу конец твоему безумному галопу.

20

«У креста два варианта: тебя могут прибить к нему… или ты можешь лечь на него, как добровольный акт». Ирландская поговорка

Мне нужна была защита.

Вероятность того, что Гейл предпримет ещё один проход на меня – более серьёзный – была высокой. Мне лучше быть готовым, и если я собирался взять на себя всю семью, по крайней мере Гейл и её отца, мне нужно было больше, чем отношение. Купить пистолет в Голуэе сейчас – возможностей пруд пруди. Так много разных национальностей, что оружие становится всё более и более распространённым. Посещаешь пабы, задние улицы – это не занимает много времени, чтобы узнать, где можно раздобыть наркотики, проституток, что пожелаешь.

Я пошёл в паб в Солтхилле – не то место, куда я пошёл бы по желанию. Он в стороне от главной улицы и выглядит обшарпанным. Он обшарпанный и приобрёл новую репутацию места, где можно купить и продать… что угодно.

Восточноевропейский по имени Михаил, который в зависимости от дня был русским, хорватом, румыном и других национальностей, которые я не мог произнести, восседал за столиком у окна. Через месяц он переедет куда-то ещё, но сейчас его место было у океана. Я знал его, если не хорошо, то по крайней мере достаточно, чтобы, когда я спросил «Угостить тебя?», он согласился.

У него были коротко стриженные волосы, которые мы раньше называли ёжиком, длинное лицо, покрытое шрамами, и глаза, не выражающие ровно ничего. Он был худым до истощения, и его возраст был где-то между поздними сороками и очень плохими пятьюдесятью. Он сказал, что рюмка водки будет очень кстати. Я взял это и диетическую пепси для себя, сел за стол.

Он посмотрел на мой напиток, спросил:

– Ты не пьёшь кока-колу?

Какое ему, блядь, дело?

– Я на диете, – сказал я.

Он осмотрел мои руки. Порезы и синяки заживали, но всё ещё были заметны, и он спросил:

– Ты уличный боец?

Когда я куплю пистолет, может быть, я застрелю его.

– Не по желанию.

Правильный ответ. Ему понравилось, он громко рассмеялся, обнажив рот с гнилыми зубами с вкраплениями – золота? – там. Я постараюсь больше его не смешить.

– Это песня Rolling Stones. Ты любишь это, да?

Конечно, моя любимая.

– Моя любимая, – сказал я.

Ещё больше смеха, блядь, и он обвинил, легко:

– Ты шутишь надо мной, я прав?

И я был достаточно умён, чтобы добавить:

– Но не над тобой.

Он кивнул. Без сомнения, мы созданы друг для друга.

Затем он опрокинул водку одним махом, спросил:

– Что я могу тебе достать, мистер Уличный Боец?

Я наклонился поближе, сказал, что мне нужен пистолет.

Его мобильный зазвонил, но он проигнорировал его, сказал:

– Пожалуйста, пройдём в мой офис.

Я последовал за ним на улицу и вверх к церкви в Солтхилле.

У него был потрёпанный фургон, он отпер его и сказал:

– Пожалуйста, зайди.

Мы сели, и он достал сзади тяжёлый свёрток, завёрнутый в ткань, и развернул его, обнажив Глок, Беретту и Браунинг Автоматик. Оружейный магазин на колёсах. Тот факт, что его бизнес находился прямо рядом с церковью, казался своего рода ирландской извращённой логикой.

– Ты не боишься, что фургон украдут? – спросил я.

Он снова обнажил свои зубы и, клянусь, прорычал:

– Кто посмеет украсть у меня?

Как будто у меня была инсайдерская информация.

Чтобы отвлечь его, я спросил цену Глока, и она оказалась высокой.

– Дорого, – сказал я.

Он пожал плечами – типа «не говори».

С полной обоймой патронов это стоило больше, чем я ожидал заплатить, но что поделать, не могу же я воспользоваться Жёлтыми страницами.

– Откуда ты знаешь, что я не полицейский? – спросил я.

Огромный смех.

– Ты?

Я не стал спрашивать его, что он имеет в виду.

Он указал на мой наушник:

– Ты плохо слышишь?

– Я слышу то, что важно.

Это его заинтриговало.

– Как ты можешь отличить?

Я не мог, но решил его обмануть.

– Дело не в том, что говорят, а в том, как ведёт себя говорящий.

Чушь, правда?

Но он купился по-крупному, сказал:

– Мне это нравится. Можно мне это использовать?

Господи.

– Без проблем, – сказал я.

Очередной громовой смех. Может, мне стоит переехать в Восточную Европу, стать стендап-комиком.

– Спасибо за твоё время, – сказал я.

Он протянул руку, и мы пожали.

– Вы мне нравитесь, мистер, вы меня смешите. Эта страна меня так не смешит.

Рискуя показаться дзен-мастером, я ответил:

– Ты смотришь на неё неправильно.

Он задумался, затем спросил:

– И как же, как на неё смотреть?

– Так, как будто это не имеет значения.

Не совсем уловив это, он спросил:

– А это имеет значение?

Я вылез из фургона, закончив:

– Как только выясню, дам тебе знать.

Мне также нужен был кто-то, с кем можно поговорить.

Раньше я всегда просто бросался вперёд, игнорируя советы, действуя на ходу. И, конечно, я пил. Кому нужны советы? Бухло давало мне все сумасшедшие предложения, которые я мог выдержать.

Теперь трезвый или сухой – неважно – возможно, пришло время получить помощь. Ридж отпадала. Мы были так заперты в битве, что она не поможет, а если бы узнала, что я купил пистолет, она бы меня арестовала.

Джеф, мой лучший друг, пропал без вести. С тех пор как я стал причиной смерти его ребёнка, он исчез с лица земли. Все мои попытки найти его провалились.

И всё. Дожить до моего возраста и не иметь никого, ни одной души, которой можно довериться, – это позор и свидетельство того, какой ценой обошёлся мне мой образ жизни. Я подумывал позвонить Джине. Я определённо что-то к ней чувствовал. Я больше не знал, что такое любовь – если вообще когда-либо знал, – но пока я не разобрался с семьёй убийц, я решил подождать.

Оставался Стюарт, бывший наркоторговец. Вместо того чтобы анализировать это до смерти, я просто позвонил ему, и он сказал:

– Заезжай, я только что купил новый травяной чай.

Я мог только надеяться, что чай – это шутка.

Я зашёл в религиозный магазин по пути. Один есть рядом с церковью Августинцев: много реликвий Святого Иуды, новенькие книги о покойном Папе. Я не мог найти то, что искал, как и U2.

Женщина за стойкой сказала:

– Я вас знаю.

Как припев моей жизни.

И никогда не воодушевляющий.

Она сказала:

– Я знала вашу мать.

Я ждал обычных панегириков, банальностей, панихиды о том, что она была такой святой, чуть ли не святой, и всей прочей херни. Я кивнул, думая: «Давай, беатификация, не томи».

Она сказала:

– Суровая женщина, ваша мать, но я не думаю, что мне нужно вам это говорить.

Я сразу проникся к ней симпатией, спросил:

– У вас есть крест Святой Бригитты?

Она улыбнулась улыбкой истинного тепла.

– Святые угодники, их уже не спрашивают.

Но сказала, что проверит подсобку.

Я прочитал плакат Desiderata, пока ждал, и решил, что с этим и Глоком ты готов к жизненным неурядицам.

У женщины был один крест, она сдула с него пыль и сказала:

– Цены на нём нет.

Я протянул двадцатиевровую купюру, и она сказала, что это слишком много. Я сказал ей положить разницу в ящик для бедных.

Она позволила себе ещё одну улыбку.

– О, мы так больше не называем, мы говорим «нуждающиеся».

У меня не было ответа на это, я поблагодарил её за время.

Когда я уходил, она сказала:

– Да хранит вас Господь.

Я очень надеялся, что кто-то меня сохранит. Я сам с этим справлялся из рук вон плохо.

Когда Стюарт открыл дверь, я не узнал его мгновение, а потом понял, что он побрил голову.

– Ты действительно доводишь этот дзен до предела, – сказал я.

Он пригласил меня войти.

– Я лысею. Так я не вижу, как это происходит постепенно.

Спорить с этим.

Это придало ему вид жёсткого парня и, в сочетании с новыми каменными глазами, полностью изменило его от типа банковского клерка, которого я впервые встретил много лет назад. Вся атмосфера предупреждала: «Не связывайся со мной».

Квартира всё ещё была спартанской и имела оттенок пустоты.

– Я принесу чай, – сказал он.

Ага.

Я сел, размышляя, не могу ли я разжиться ещё теми волшебными таблетками.

Он вернулся с двумя кружками какой-то мерзко пахнущей жижи, поставил её передо мной и спросил:

– Что у тебя на уме, Джек?

Я отодвинулся от кружки и попытался сохранить лёгкость:

– Я не могу просто заскочить на огонёк?

Он покачал головой, отхлебнул своего чая.

– Ты не занимаешься социальными визитами, Джек, так что у тебя на уме?

Какого чёрта? Я рассказал ему. Всё – семью, которая убивала как единое целое. Потребовалось время, чтобы всё изложить.

Он слушал, не перебивая, и когда я закончил, я чуть не попробовал этот чай. Затем я вспомнил о подарке, достал его из кармана и сказал:

– Подарок на новоселье.

Он удивился, открыл его и сказал:

– Ты приносишь мне крест – ты думаешь, у меня недостаточно своей ноши?

Это не прозвучало как благодарность.

– Удачи тебе, охраняет дом.

Он отложил его в сторону:

– Понадобится больше, чем Святая Кто-Там-Её, чтобы этого добиться.

Я был немного обижен.

– Эти кресты трудно достать.

Господи, даже когда я это произнёс, это звучало жалко.

Он допил свой чай и сказал:

– Как и удача.

Прежде чем я успел ответить, он спросил:

– Что ты планируешь делать?

– Без понятия.

Он позволил этому поплавать, затем сказал:

– Это довольно просто. Я читал Тик Нят Ханя, который сказал: «Не просто делай что-нибудь. Просто сиди».

То, что мне нужно, – философия.

– Ты предлагаешь мне ничего не делать? – спросил я.

Он встал, сделал какое-то йоговское движение.

– Я предлагаю убить сестру.

Я надеялся на какую-то блестящую идею, какой-то радикальный план, который всё решит и, по правде, снимет с меня ответственность. Чтобы я мог уйти, поехать в Америку и иметь, если не чистую совесть, то хотя бы небольшую меру покоя.

Не выйдет.

Я развёл руками в бесполезном жесте – типа «это всё, что ты можешь предложить?»

Он залез в карман, достал тюбик с таблетками и бросил его мне.

– Они тебе понадобятся.

Мне хотелось возразить, возмутиться, швырнуть их обратно, проявить достоинство, но таблетки я хотел больше.

– Спасибо.

Он пожал плечами, спросил:

– Хочешь помочь?

Он имел в виду мою растущую зависимость?

– Тебе нужно будет знать, где живёт враг, и, давай посмотрим правде в глаза, я могу сделать это лучше тебя – у меня всё ещё есть моя сеть.

Ридж не собиралась мне помогать, а бродить одному, надеясь на удачу, было не слишком умно, поэтому я сказал:

– Да, я был бы благодарен.

Он улыбнулся, и в этой улыбке действительно было немного тепла.

– Ты не любишь полагаться на людей, да, Джек?

Не было особого смысла врать, поэтому я сказал:

– Нет. Нет, не люблю.

Он подошёл к маленькому буфету, порылся там, достал компакт-диск, нахмурился, глядя на него, затем сказал:

– И когда я их найду, а я их найду, ты хочешь, чтобы я пришёл и сделал дело вместе с тобой?

Дело?

Прежде чем я успел произнести какую-то чушь о том, что мне нужно сделать это одному, он сказал:

– Мою сестру убили, и ты мне помог. Эти… люди… уничтожающие целую семью, я чувствую, что мог бы получить некоторое закрытие, задув их свечу.

Мне пришлось спросить:

– Стюарт, ты понимаешь, что говоришь?

Он принял какое-то решение относительно компакт-диска.

– Я всегда понимаю, что говорю – поэтому я так мало говорю.

Глубоко.

Я встал, не зная, пожать ли ему руку, скрепить пакт, но он протягивал мне компакт-диск.

– Это тебе. Ты даёшь мне крест – вот тебе кое-что похожее, хотя, возможно, его легче носить с собой.

У него была чёрная обложка, что было уместно. Назывался I've Got My Own Hell To Raise, какой-то женщины по имени Бетти Лаветт.

Я указал на название и спросил:

– Тайное послание для меня?

Он направил меня к двери:

– Это компакт-диск. Не всё имеет значение.

Я дал ему свой номер мобильного, и он сказал:

– Скоро услышишь меня, так что не выключай слуховой аппарат.

Ага.

21

«Когда ты ешь, еда – это ты сам». Дзенская поговорка

Эд О'Брайен, тот самый собачник – человек, который нанял меня расследовать кражу собак, – я чувствовал, что должен отчитаться ему. Что ему сказать? Что я нанял алкаша-экс-копa, который в итоге утопился в канале? Что я почти уверен, что некий бизнесмен по имени Кинг засовывал собак в консервные банки, и я натравил на него психопатку, которая сожгла склад дотла?

Какой отчёт.

Что бы ни было, я определённо завладею его полным вниманием.

Он дал мне свой адрес. Он был в Ньюкасл-Лоуэр, прямо рядом с университетом, и дорога туда почти успокаивает. Слышен рёв студентов, беззаботный смех и само жужжание жизни. Я без труда нашёл дом, один из тех, что увиты плющом, – можно подумать, что там живёт профессор чего-то серьёзного. Тяжёлые железные ворота, а затем короткий путь к главной двери. Большой запущенный сад. Когда ты богат, ты можешь позволить себе запустение, это добавляет шарма. На двери предупреждение:

Продавцам не входить

Всё, что я продаю, – это проблемы и раздоры. Я позвонил в дверь, подождал, и наконец открыл О'Брайен, одетый в один из тех тяжёлых аранских кардиганов, которые, как я думал, покупают только американцы, и коричневые вельветовые брюки, потерявшие форму до смешного. В руке у него была толстая книга.

Он уставился на меня и сказал:

– Не умеешь читать вывеску?

Я знал, что прошло некоторое время с тех пор, как он заручился моей помощью, но не настолько.

– Я Джек Тейлор, – сказал я.

Он опешил на мгновение, как будто собирался меня выставить, затем сказал:

– Полагаю, вам лучше войти.

«Полагаю?»

Я понял, что это будет прекрасно.

Мы вошли в кабинет, заставленный книгами, с удобной поношенной мебелью и письменным столом из орехового дерева, на котором царил беспорядок из бумаг и папок. Он уселся за него, указал на жёсткий стул напротив. Я сел, чувствуя себя так, будто меня собираются допрашивать.

Я не знал, с чего начать, но он сказал:

– Если честно, Тейлор, мы думали, что ты даже не пытался.

Сгоревший дотла завод, мёртвый мужчина, выловленный из канала, – представляю, что было бы, если бы я пытался.

– Я не хотел возвращаться к вам, пока у меня не будет что доложить, – сказал я.

Его лицо выражало полный скептицизм, и у меня возникло сильное желание стереть усмешку с его лица.

Он покачал головой, будто встречал всяких мошенников и я лишь очередной из жалких. Подтвердил это:

– Вы здесь, чтобы получить деньги, я полагаю.

Это было последним, о чём я думал, но прежде чем я успел это сказать, он продолжил:

– Думаете, раз дело раскрыто, вы, типа, войдёте и попытаетесь получить вознаграждение? Я вчера родился, Тейлор.

Раскрыто?

– Раскрыто? О чём вы говорите? – переспросил я.

Он насмехался:

– Дело раскрыто, а суперследователь Тейлор даже не знает. Думаю, вам стоит подумать о новой работе – вы не совсем в курсе этого дела.

Увидев моё непонимающее лицо, он понял, что я действительно не знаю, и сказал с преувеличенно терпеливым тоном:

– Банда подростков похищала собак, отвозила их на пустырь рядом с больницей, обливала бензином и смотрела, как далеко они смогут пробежать, прежде чем… как бы это сказать… сгорят заживо?

– Господи.

Он потер руки, словно сухо мыл их, и сказал:

– Сомневаюсь, что Господь имел к этому какое-то отношение, разве что в Своём могучем гневе.

Последние слова прозвучали с ноткой фундаментализма, которая была столь же леденящей, как и казалась.

– Об этом не было в газетах – я не слышал этого в новостях.

Теперь он улыбнулся, и в его улыбке был оттенок мании, маленькая струйка слюны на нижней губе, блеск возбуждения в глазах.

– Власти слишком заняты, чтобы заниматься такой мелочью, как пропавшие собаки. Вы сами не сочли нужным даже попытаться. Мир катится в ад, Тейлор. Если бы вы когда-нибудь были трезвым достаточно долго, вы бы заметили.

Я сжимал кулаки, пытаясь не подойти к столу.

– Поэтому мы начали более активную версию Соседского Дозора, и, позвольте вам сказать, эти конкретные подростки больше не будут красть собак – или что-либо ещё – некоторое время. Нужно ли мне разжёвывать вам?

Он чуть ли не светился от своего самодовольства.

– Самосуд, вот вы кто, – сказал я.

Он встал. Моя аудиенция закончилась.

– Ах, Тейлор, мы – то, что нужно этому городу, граждане инициативных действий.

Коротко говоря, я мог бы отколотить его до полусмерти, но это не пробило бы его самодовольство.

– У клана похожая риторика, – сказал я. – Вы тоже носите простыни?

Он посмотрел на меня с полным презрением.

– До свидания, Тейлор, и позвольте добавить: вы нежелательны в этом районе, мы стремимся к приличию и респектабельности.

Ублюдок мне угрожал.

– Или что, вы примете инициативные действия? – спросил я.

Он открыл входную дверь и сказал:

– Отнеситесь к этому как к дружескому предупреждению.

– Я буду ходить, где, блядь, захочу, и если вы решите принять инициативные действия, захватите с собой больше, чем простыню, приятель.

Я направился к каналу, ярость во рту и глубокое сожаление, что не врезал ему хотя бы раз. Мой разум был водоворотом. Завод Кинга был уничтожен задаром, а Эоин Хитон утонул в канале. Почему?

Ко мне подошла женщина с коробкой для пожертвований, продающая флажки для бездомных.

– Не хотите помочь бедным?

Я нашарил купюру, сунул двадцать в коробку и сказал:

– Неправильная терминология.

Она уставилась на меня:

– Простите?

– Бедные. Я получил достоверную информацию – теперь их называют нуждающимися.

Она быстро отошла, оставив двадцатку себе.

Я пошёл по местам, которые посещал Эоин Хитон, пытаясь понять, что, чёрт возьми, с ним случилось. Немного мрачных пабов, убогих букмекерских контор – и наконец наткнулся на зацепку в отделе социального обеспечения: один парень сказал мне, что Хитон жил с матерью, и если кто его и знал, то она.

Она жила в Бохерморе, в одном из немногих сохранившихся оригинальных домов, который не был перестроен в городской таунхаус. Оригинальная модель «одна комната вверх, одна вниз», в террасе. Маленький ухоженный сад, фасад недавно покрашен.

Я постучал в дверь, и открыла крошечная женщина, согнутая пополам возрастом и бедностью. Её одежда была безупречной – чище, чем что-либо, выходившее из Магдалинских прачечных. Воспоминание о том месте заставило меня вздрогнуть.

– Миссис Хитон, мне так жаль беспокоить вас, я был другом Эоина.

Она с очевидным усилием подняла голову, посмотрела на меня и сказала:

– Входи, amac (сынок).

Господи, я не слышал этого слова лет двадцать. Она провела меня в маленькую гостиную, снова чистую, как искупление. На стене три рамки с фотографиями: Папа Римский, Святое Сердце и Эоин в форме Гарда. Он выглядел невероятно молодым, свежим, с таким нетерпением, что разрывало моё сердце.

Миссис Хитон спросила:

– Могу я предложить тебе чашечку чая, loveen?

Господи.

Loveen.

Когда-то это слово было таким же распространённым, как ограбления. Теперь его не услышишь. Оно передавало беззаботную теплоту и интимность, которая была успокаивающей без назойливости. На одно безумное мгновение я подумал, что сейчас расплачусь. Я сказал, что с удовольствием выпью чаю. Старый ритуал, тоже умирающий. Сегодня приходишь в дом – тебе предлагают дизайнерский кофе и никакого тепла, может быть, какой-нибудь стоковый вариант, чтобы поставить на поднос. Отказаться от чая у такой леди было бы равносильно плевку в лицо. И несмотря на её возраст и хрупкость, никогда – никогда – не предлагай помочь.

На каминной полке – покрытой ирландским кружевом, вышитым вручную, – стояли трофеи за хёрлинг и гэльский футбол и маленькая бутылочка святой воды из Лурда. Я достал одну из таблеток Стюарта и проглотил. Я был более потрясён, чем хотел признавать.

Через пять минут она вернулась с подносом. Чайник, её лучший фарфор и кусок фруктового кекса.

Она подняла голову, спросила:

– Не хочешь капельку the creature?

Виски.

Только если я не уйду никогда и не допью всю бутылку.

– Нет, чай будет прекрасен.

Переходя на старую манеру речи, будто я никогда и не уходил.

– Дадим чаю настояться, – сказала она.

Она с нарочитой медлительностью опустилась в кресло и начала размешивать чай в чайнике ложкой. На шее у неё была Чудотворная Медаль, на синей верёвочке.

– Ужасно холодно, правда? – сказала она.

Не было.

– Ужасно, – сказал я.

Чай и погода – может ли быть более по-ирландски?

– Мне так жаль из-за Эоина, – сказал я.

Чёрт, я попытался придумать какую-нибудь убедительную ложь о нём, но она была его матерью, она поверит любой крохе, которую я смогу вытащить на свет.

Я попытался:

– Он был хорошим человеком.

Блестяще, просто, блядь, вдохновенно.

Она начала рыдать. Не громко – хуже, те беззвучные, что сотрясают тело. Слеза скатилась по её щеке, упала на фарфоровую чашку, издав мягкий плинк, и я знал – знал каждой клеткой своего существа – что она присоединится к фантомному оркестру кошмарных мелодий, которые терзают мой сон.

Она промокнула глаза салфеткой и сказала:

– Извините, мистер Тейлор, это просто…

Я поспешил вмешаться:

– Пожалуйста, миссис Хитон, называйте меня Джек.

Она не стала, но это купило мне немного времени.

– Я могу что-то для вас сделать? Принести? – спросил я.

Она покачала головой.

– Эоин был… очень проблемным, и выпивка – это страшное проклятие, он не мог от неё избавиться.

Я пытался придумать способ уйти, когда она сказала:

– Я не думала, что он возьмёт Блэки.

Как полный идиот, я переспросил:

– Блэки?

Как будто говоря сама с собой, она продолжила:

– Конечно, он любил эту собаку, и я должна была знать, что он никогда не уйдет без него.

Мой разум закружился, заплясал и заметался, пока я пытался осмыслить это.

– Блэки был его собакой?

Проницательный детектив, не пропускающий ни одной детали, прямо на вершине данных.

Она слабо улыбнулась, и эта улыбка осветила всё её прекрасное лицо, сбросив тридцать лет.

– Он жил ради этого животного, и когда он… он… пошёл в реку, я не удивилась, что он взял Блэки.

Она порылась в фартуке, достала аккуратно сложенный лист бумаги и протянула его мне.

– Он оставил это мне.

С упавшим сердцем я взял его, развернул и прочитал:

Моя дорогая Мэми

Мне так жаль, я не могу больше продолжать, пожалуйста, молись за меня, я беру Блэки за компанию, в ящике с носками несколько сотен евро. Я люблю тебя, Мэм.

ХХХХХХХ Эоин

Я вернул ей записку, не в силах произнести ни слова.

– Он использовал свой ремень, чтобы привязать Блэки к себе, – сказала она. – Его ремень Гарда, он был ужасно горд им. Когда они забрали его форму, он оставил ремень себе. Как думаешь, они заберут его обратно?

– Нет… Нет, не заберут.

Я встал, чтобы уйти, пообещал заходить время от времени, проверять, как она.

– Ты так и не съел свой кекс, – сказала она. – Подожди минутку.

Она прошла в альков, завернула его в бумагу и сказала:

– Это будет хорошо после ужина. Такому растущему мужчине, как ты, нужно что-то сладкое для энергии.

Она приподнялась и обняла меня.

После того как я вышел, я шёл по улице в оцепенении, кусок кекса в руке, как самое худшее из обвинений.

Паб манил сильнее, чем когда-либо за последнее время, но странное дело – я чувствовал, что это будет пощёчиной миссис Хитон – использовать её горе, чтобы подпитывать собственное отчаяние. Я был виновен во многих вещах, но добавить её к списку – на это я не мог решиться.

Я проглотил ещё одну таблетку Стюарта.

22

«Жаждущее зло; когда мы пьём, мы умираем». Шекспир

Гейл уже собиралась уходить из клуба, когда мужчина заговорил с ней.

Он сказал:

– Баффи – истребительница вампиров?

Она слышала все фразы, но это зацепило. Парень был старше большинства других посетителей клуба, но она видела, что он в форме, поджарое тело. Но глаза – глаза были приманкой. Жёсткие, холодные, как у неё самой. Он был в джинсах и белой рубашке с открытым воротом, которая показывала его фигуру.

– Это типа подкат? – спросила она.

Он пожал плечами.

– Я сижу там, пью текилу. Хочешь присоединиться?

Она любила текилу – она доставляла туда в два счёта. Он не стал ждать ответа, просто пошёл и сел. Это ей очень понравилось. Обычно парни ноют, умоляют её присоединиться. Этот вёл себя так, будто ему плевать.

Она подошла и села напротив. На столе стоял ряд рюмок.

– Ты не боишься, что кто-нибудь украдёт твои напитки? – спросила она, оглядывая танцующих.

Он слабо улыбнулся.

– Никто не украдёт мои напитки.

Солидно.

Она подняла рюмку, сказала:

– За встречу! – и опрокинула её, почувствовав почти мгновенный удар.

Он смотрел на неё с лёгким безразличием.

– Выпей ещё, – сказал он.

Она выпила.

Затем, пока она наслаждалась действием, спросила:

– А ты не будешь?

Он напряг руки – она видела мускулы.

– Я на другом «трипе».

Гейл была поражена. Впервые за – сколько? – она заинтересовалась другим человеком. У этого парня были приёмы.

– В смысле, наркотики? – спросила она.

Он подвинул к ней рюмку.

– Это часть?

Она увидела пламя, поднимающееся в углу клуба, и импульсивно спросила:

– Ты видишь… огонь?

Он ответил понимающим взглядом, полуулыбкой:

– Я его зажигаю, это часть трипа.

Ей нужно было знать.

– А остальная часть трипа – что это?

Он наклонился и сказал:

– Я убиваю людей.

Это было так давно, что она чувствовала влечение к мужчине, к любому человеку, но этот парень – в нём была грация, гибкость пантеры и та аура тьмы, которую она так хорошо знала.

Он выпил рюмку, встал и сказал:

– Мне пора на прогулку к океану.

Не спросил, хочет ли она пойти, поэтому она просто последовала за ним.

Снаружи клуба он поймал такси и повернулся к ней.

– Тебе не страшно, что я могу сделать?

Текила прекрасно смешалась с её психозом, и она сказала:

– Тебе придётся постараться.

Он открыл дверцу такси, сказал:

– Я так и думал.

Он сказал водителю отвезти их в Солтхилл и откинулся, глядя прямо перед собой. Ей это понравилось – никакой необходимости в мелких разговорах. Она почувствовала восхитительное предвкушение, когда они проезжали мимо места сгоревшей машины. Её уже не было, но она всё ещё могла вызвать эту вибрацию.

– Там сгорела девушка, – сказала она.

Он даже не взглянул.

– Да? – как будто ему было плевать.

Он дал водителю чаевые из бумажника, полного денег, и ей пришло в голову, что она могла бы забрать их позже, после того как разделается с ним. Такси отъехало, и он сказал:

– Хочешь денег – попроси, не пытайся украсть.

И он направился к воде.

Она хихикнула, виня в этом текилу, и сказала себе:

– Я влюблена.

Они просидели и проговорили около двух часов. Он рассказывал, как море смывает всё, а потом замолкал. Она не могла поверить, что он ни разу не сделал на неё наезда.

– В твоём бумажнике я видела девушку. Она твоя жена? – спросила она.

Он покачал головой, встал и сказал:

– Пойдём, я отведу тебя домой.

И взял её за руку. Его прикосновение было электрическим. Она была поражена собой: позволила ему всё контролировать.

Он поймал другое такси, попросил водителя высадить её у её адреса, и когда она выходила, он сказал:

– Хочешь увидеть меня снова – я буду на пляже в пятницу вечером, около одиннадцати. Я принесу выпивку и кое-что ещё.

И она стояла на тротуаре, желая пригласить его зайти.

Она спросила:

– Как тебя зовут?

Он посмотрел на неё с усмешкой и сказал:

– Не зацикливайся на ярлыках. Ищи суть… то, что лежит в основе.

23

«Все, кто считает важным внешние вещи, глупы внутри». Чжуан-цзы

Было раннее утро. Пришёл почтальон, принеся казённое письмо. Я сварил крепкий кофе, поджарил тост, но аппетита не было, разорвал конверт. Оно было от риелтора.

Я прочитал его в изумлении, хрустя твёрдым тостом и ничего не чувствуя. Поступило три предложения о покупке. Цифры были нелепыми. Я не мог осознать, что такие суммы денег вообще доступны. Голуэй, как считалось, был самым дорогим районом в стране, а цены на дома были за гранью безумия. Всё, что мне нужно было сделать, – сказать «да» самому высокому предложению, и я стану богатым… и бездомным. Последнее было знакомо, но первое – каково это будет?

Стук в дверь. Я отложил письмо в сторону, решив, что это Ридж.

Это был Стюарт, одетый цивильно: умное пальто, шёлковый шарф небрежно повязан вокруг воротника, тёмные стильные брюки. Его ботинки ослепляли своей зеркальной полировкой.

– Как ты узнал, где я живу? – спросил я.

Его глаза горели тёмной энергией.

– Не будь глупцом, Джек.

Я посторонился, приглашая его войти. Он пристально осмотрел квартиру, затем заметил шапку риелтора.

– Продаёшься?

Я закрыл дверь:

– Ну, продаваться – это то, что я умею.

Он сел на жёсткий стул, и я спросил, не хочет ли он чего-нибудь, сказав, что у меня, увы, нет травяного чая.

Он отказался, посмотрел на меня и сказал:

– Я нашёл её.

– Гейл?

– Мы встречаемся.

Должно быть, он шутит, хотя юмор был одной из черт, которые он оставил в тюрьме.

– Ты шутишь? – спросил я.

Он посмотрел на меня тем странным взглядом, как будто всё ещё не был до конца уверен, когда я серьёзен.

– За всю нашу странную и красочную историю, Джек, ты когда-нибудь знал меня как шутника?

Лёгкая острота просочилась в его слова, и я задумался, что ему пришлось отключить, отрезать, чтобы выжить в тюрьме. Что бы это ни было, оно не возвращалось.

Я покачал головой.

– Расскажи, – сказал я.

Он слабо улыбнулся. Это был Джек Тейлор, с которым ему было комфортнее всего.

– В тебе ещё остался Гарда, – сказал он. – Я говорил тебе, у меня есть контакты, и, хоть я больше не торгую наркотиками, я знаю сеть, а значит, знаю, где тусуются игроки. Следишь за мной?

Как же, блядь, сложно?

– О, думаю, я справлюсь, – сказал я.

Он пропустил это мимо ушей.

– Поэтому я проверил клубы, как будто вернулся в юность, и с третьего захода нашёл её. И должен тебе сказать, Джек, ты не отдал ей должное.

Я не был уверен, куда он клонит, но был уверен, что мне это не нравится.

– Что ты имеешь в виду? – огрызнулся я.

Он глубоко вздохнул.

– Моя сестра, которую убили – и я никогда не забуду, что ты добился для неё справедливости – она была лучшим человеком, которого я встречал, истинной добротой. Я думаю, Гейл когда-то могла быть немного похожа на неё, но после смерти матери, после попытки самоубийства, она умерла.

Моё выражение лица, должно быть, отражало скептицизм.

Он продолжил:

– Конечно, она вернулась, но куда бы она ни уходила в то время, вернулся кто-то другой – истинно злобная сущность. Я встречал худших мужчин на планете в тюрьме – настоящее отребье, чистое зло, психопатов, социопатов, кого угодно, каждый тип опасных животных, – но они ничто, ничто по сравнению с чистой силой тьмы в этой девушке.

Я не купился:

– Она просто девушка, и мерзкая жестокая бандитка. Не делай из неё какое-то сверхсущество.