Текст книги "Примерка (ЛП)"

Автор книги: Келли Уайлд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

2

Уверенность Виктора взлетала на протяжении октября – недели проходили без новостей.

Клерки-рыбаки исчерпали свои «наводки», и оставшиеся мальки выскальзывали сквозь сети. Ничего не должно было случиться: никакого полуночного стука в дверь, никакого свистка на улице или воющей красными огнями сирены.

Бывали моменты, когда он чувствовал себя подлинно благожелательным к мисс Колби… когда сама мысль об имени Уайта вызывала улыбку на его губах… когда он не мог припомнить последнего пульсирующего удара или боли…

В центре этой тишины он увидел прекраснейшее зрелище в мире. Это было поздно в четверг. Случилось вот как.

Виктор повесил шёлковый халат в шкафу – правее центра, как и всё с того дня. Левая сторона была запретна – Запретная Зона: отрезок трубы с одной деревянной вешалкой на конце.

В общем-то, незачем было её избегать. Он рад, что оставил жилет. И если его взгляд останавливался на границе – как видеоточки у края экрана – это просто потому, что вещи требовали времени… Вот именно… Жилету нужно было немного больше пространства…

Этой ночью мир был иным, впрочем. Виктор ощущал жидкий вздох, утихающий в венах. И его отражение светилось: освежённое, помилованное, восстановленное. Напряжённые тянущиеся линии вокруг рта, зажатый взгляд в глазах – всё исчезло. Всё будет хорошо – просто хорошо, и ничего не должно было—

случиться…

Именно тогда, когда Виктор закрывал дверь, в зеркале промелькнуло видение жилета. И жидкий вздох вздулся в волну ностальгии: по хорошим временам… и силе… и её шёпоту: Что у тебя там внизу…

Он сдержал рыдание. Потом ещё одно. Потом не стал сдерживать. Он рыдал от несправедливости безвременного конца костюма – и, вместе с ним, единственного шанса, который у него был.

Виктор мрачно думал так до полуночи, когда, измотанный, откинулся на спину. Этой ночью было прохладно – настоящий озноб. Он натянул жилет на плечи для тепла – и тепло пришло неожиданной волной, накрывшей его целиком. Он улыбнулся и расслабился. Когда волна схлынула – он ушёл вместе с ней.

– Вихhhhhc-торррр, Виктор дааааааааааааааааааааааааааааааалинг , – говорила она. – Где же ты пропадал всё это время, плохой человек? Я тебя совсем не вижу, тебя и твой красивый костюм. Иди ко мне.

Этой ночью белизна была наивысшей: её иссиня-чёрные волосы рассыпались по подушке, алые ногти скребли простыни. Зрелище было больше, чем он мог вынести. Он удвоил шаг, потом перешёл на рысь. Беговая дорожка шла ровно в ногу без всяких усилий. Он начал бежать по белому, тянувшемуся бесконечно.

– Вихhhhhc-торррр, ты такой плохой!

Это правда… Эй, посмотри вверх…

– Ты удивительный парень.

Абсолютно… Дай-ка посмотреть…

– Даааааааааааалинг, ты убийца.  Её волосы рассыпались по подушке.

Ещё бы… Твоё лицо… где твоё лицо?

Белизна свернулась в белизну – и внезапно Виктор был рядом с ней. В движении потрясающей быстроты и глубины она упала на него, как ястреб, длинные волосы кружились вокруг его бёдер.

Стрелка дрожала в красной зоне… Железо было расплавленным… Печь должна была… взорваться!

Виктор проснулся на рассвете – на час раньше будильника. Давно он не чувствовал себя таким отдохнувшим. Прошлой ночью он держал жилет на коленях. Так же он делал и этим утром – с тех пор до сих пор, лишь повернувшись во сне. Прямое продолжение с этой лампочкой в конце: простое инстинктивное восприятие Проблемы Костюма.

Когда он уходил, его портфель был набит кредитными карточками, чековой книжкой и последними оставшимися монетами.

Субботний полдень – и в «Блейк Тоби» уже было как на открытии выставки. Покупатели благоговейно бродили перед новейшими произведениями искусства. Продавцы лавировали через толпу, наполняя бокалы вином и шампанским.

Наверху, над красными деревянными балками и снимками Тоби с Мухаммедом Али, Бадди Греко, Виком Дамоне; над коричневыми стенами в твидовую панель и столом на мраморных ножках со сверкающими хромированными табуретами; над итальянскими традиционными шкафами и паркетными полами с полосатыми ковриками – наверху было тише. Здесь состоятельных проводили через целые шкафы с лучшими камвольными шерстями и давали обслуживание полного цикла на заказ.

Джино обмерял Виктора в последней из трёх верхних комнат. Солнечный свет пузырился сквозь шампанно-цветные занавески, отражаясь в бутылках на баре у стены: коньяк, скотч, бурбон, ром. Пальцы ног Виктора утопали в бордовом ковре. Это была комната, в которой можно было разориться. И он не чувствовал боли.

– Расставьте руки в стороны, пожалуйста, – сказал Джино.

Виктор кивнул на жилет, перекинутый через спинку кремового кожаного кресла. – Вы уверены, что не думаете о синем?

– Ни в коем случае. Бледно-серый вам очень идёт. К тому же – зачем спорить с успехом?

Это имело смысл для Виктора. Особого смысла меняться теперь не было – когда этот костюм будет его одного.

– Не повернётесь ли налево?

Виктор повернулся. Внимание его ушло к среднему окну – за ним раскручивалась процессия на Янг-стрит. Поток участников плыл мимо – некоторые задерживались, как будто стремясь отпечатать свои тени на экране. Бомж остановился у мусорного бака, чтобы пообедать… «Королева Швеции» в роскошных шелках выкрикивала свои безумные лозунги…

Виктор смотрел и курил и – моргнул, когда взгляд остановился на двух мужчинах на углу. Крупный чернокожий в оранжевой шапке тыкал маленького в грудь. Губы Виктора начали дёргаться. Негр снова толкнул и ткнул. Скованность разлилась от шеи Виктора к плечам и вниз по рукам. Он услышал хруст костяшек, пока пальцы сгибались.

– Эй, мистер, вы в порядке?

– Monsieur?

На второй голос он обернулся. Джино уже отступил к бару. Рядом с ним стоял незнакомец – худощавый, он промакивал один кончик закрученного уса.

Виктор выпалил: – Там кое-что…

– Ааааа. – Незнакомец подмигнул. – Это окно – проблема, нет? Но недостаточная, чтобы помешать мужчине выбрать костюм от Блейка Тоби! – Не потрудившись объяснить, он схватил бутылку с полки. – Кстати, я только что вспомнил. У нас внизу ваше пальто.

– Что?

– Вы оставили его здесь в апреле.

– Боже…

– Я уложу в коробку для вас.

– Нет… Послушайте, я не хочу его…

– Это пальто из кашемира, мсьё.

– Я не хочу его видеть!

– Хееееееей, у меня нет с этим никаких проблем. – У двери худощавый обернулся ещё раз. – О, Джино, не забудь. Наш друг предпочитает чёрный ход.

3

i.

Мисс Колби, Галинский и Принс замечали, что Виктор стал другим.

Мисс Колби сказала: – Ни одного меморандума за всю неделю.

– Я опаздывал четыре раза, – сказал Принс. – Ни слова.

Кудри Галинского развевались на ноябрьском ветру. – Я хожу на двухчасовые обеды, а ему и дела нет. Говорю вам, он выпал.

Мисс Колби ущипнула их за локти. – Ребята, а давайте все прогуляем в пятницу ради смеха?

ii.

Йэн Уайт одарил Райса своим самым нетерпеливым взглядом. Добавил ещё одно кольцо дыма к пелене, висевшей над комнатой.

– Эл, я не спрашиваю, стоит ли нам его повышать. Его отдел вышел из-под контроля. Вопрос – каковы наши варианты?

– Мы могли бы рассмотреть перемещение на аналогичную должность. Скажем, в «Контроль контейнеров».

Уайт прищурился, протягивая тонкую серебристую нить от своего лба ко лбу Райса. – Угу.

– Конечно, проблемы останутся. Он уже не тот человек, что прежде.

– Это я всё время слышу.

– Полагаю, мы могли бы направить его на консультацию.

По тонкой серебристой нити Уайт отправил микрослой льда.

– С другой стороны, – сказал Райс, – это бизнес.

– Угу. – Уайт подгонял лёд.

– Нельзя ждать вечно.

– М-м.

– Я говорю: дадим ему месяц на исправление – или две недели уведомления.

– Поздравляю, Эл.

iii.

Виктор наблюдал, как бильярдный шар катится в такт кассете. Он давил на эспандер сильнее.

– Au plus fort la poche.  (Победителю – трофеи.)

«Азбука» лежала на полу у его ноги – поверх ещё одной чистой страницы в журнале. Боже знает, работы было немало. Просто—

Просто было время… Было хорошо… расслабиться…

Он переложил эспандер в другую руку и начал ровную серию ритмичных вращений и сжатий.

В квартале выше в «Ред Лайон» та блондинка прыгала своими теннисными грудями. О, сегодня она будет очень блондинистой… Была среда, и все студенты были там в своих джинсах и кедах и толстовках…

Виктор сжимал и дробил спираль.

Через три дня он заберёт костюм в «Блейк Тоби».

iv.

Джордж посмотрел на телефон, потом на будильник. Виктор исчезал на недели, потом всплывал в три ночи.

– Не мог спать, – сказал он.

– Что-то случилось?

– Я только что вспомнил кое-что…

Джордж слушал, почёсывая живот сквозь джерсовую пижаму. Никогда не знаешь, где заканчивается твоё влияние, – Виктор звонит расспросить об Уитмене!

– Что-то о наблюдении… Кто-то наблюдает…

– Наблюдает… Наблюдает… Подожди секунду… – Устал не устал – загадки были заразными. Джордж нахлобучил очки и щёлкнул выключателем.

На ночном столике тёплый «Экс» бродил рядом со спальным Уитменом. Он отхлебнул – и пожалел. Почесал живот. Почесал подбородок. И через несколько минут его голос почесал горло. – О, Виктор, ты дьявол! Вот. Это «Переправа через Бруклинский Паром».

Ещё ближе к тебе приближаюсь я,

  Что думаешь ты обо мне сейчас, я столь же думал о тебе –

  Я заблаговременно сложил свои запасы,

  Долго и серьёзно думал я о тебе, прежде чем ты родился.

  Кто мог знать, что должно было вернуться ко мне домой?

  Кто знает, не наслаждаюсь ли я этим?

  Кто знает, при всём расстоянии, не смотрю ли я на тебя сейчас,

  Хотя ты не можешь меня видеть?

На другом конце линии раздался странный звук.

– Виктор? Ты в порядке?

– Конечно…

Может, дело было в позднем часе. Или в тёплом пиве. Или в анчоусах прошлой ночью. Или в только что прочитанном отрывке. Но в этот момент, на этом слове, Джорджу показалось, что в голосе друга было что-то… призрачное?

v.

Двое продавцов проводили Виктора через чёрный ход. Помахали, и Хорас закрыл дверь.

– Мужик, этот тип – странный кот.

Джино сказал: – Кто бы говорил? Сначала оставляет жилет здесь – чтобы убедиться, что я точно знаю цвет, говорит. Потом хватает меня вот так за руку и говорит: «Одно условие – держите отдельно». Я имею в виду – парень реально напряжённый.

– Не говори.

– Так сегодня он говорит мне: оставьте его себе.

– На наш собственный магазин наберём с его вещами.

– Хочешь?

– Да.

– Пойдём. Луиджи его как раз гладит, когда тот пришёл.

Внизу «Опус 64» Грига лился из динамиков. Луиджи – гном в сером костюме, в синей рубашке и белых туфлях – тихо напевал, пока работал. Позади него на тёмном деревянном итальянском столе, аккуратно сложенный, лежал второй жилет Виктора Франкля.

– Или мсьё Бушетта.

– Как угодно.

Хорас поднял жилет, любуясь тканью. – Очень хорошо, Луиджи.

Старик напевал, отхлёбывал портвейн и помахал, не оборачиваясь.

– Секунду…

– Что? – сказал Джино. – Что не так?

– Не знаю. Когда я сказал «очень хорошо» – я думал, что это новый.

– Дай-ка взгляну. – Джино ощупал ткань. Поднёс жилет к свету. Повертел туда-сюда. Потом взревел: – Луиджи!

Старик подошёл и взял его. Ощупал ткань. Поднёс к свету. Повертел туда-сюда. – I don't-a-believe it!  – воскликнул он. Пробурчал что-то тихо, по-итальянски, и бросил жилет на стол. – That's-a-the new vest!  (Это новый жилет!)

vi.

Виктор проверил отражение – левый профиль. Четверть поворота влево. Во всём костюм был точной парой. И всё же – никакого сравнения. Этот был Made to Measure .

– Ça fait une bonne secousse que ch't'attends.  (Я давно тебя жду.)

То, что он чувствовал, было – определённо иным… Но нельзя было отрицать…

В глубине его разума мотор, давно заглохший, снова заработал с жужжанием. Он ощутил старый голос в горле – твёрдый снова, властный.

Виктор встал прямо перед зеркалом. Закурил «Голуаз», подносимую ладонью, наблюдая за собой. Расправил плечи, растянул широчайшие.

Это было иначе… нельзя отрицать… Ощущение казалось более сосредоточённым… в сердце, может быть, или в животе… Но оно было там… сила…

(Strength…)

Внезапное воспоминание вызвало улыбку. Кое-что, что сказала Вивви. Оглядываясь назад, он находил это куда смешнее, чем тогда. Он хлопнул в ладоши, щёлкнул пальцами и пустился вприсядку на месте. И тут (а почему бы нет) повторил: – Подруга, теперь мы снова в деле!

vii.

В зеркало своей пудреницы Эдит Колби наблюдала самое странное зрелище в своей жизни. В третий раз за час Виктор Франкль снял пиджак, аккуратно повесил его на перегородку, потом сел за рабочий стол в рубашке с закатанными рукавами – как будто ждал, что что-то произойдёт. Примерно через десять минут, если у неё был верный ритм, он снова наденет пиджак, потом снова сядет и будет ждать. Он выглядел как потерявшийся маленький мальчик.

Эдит закрыла пудреницу. Сунула в рот шоколадку и прожевала. Все мужчины, конечно, были маленькими мальчиками – и большинство из них потерялись. Но в этот понедельник он выглядел и тем и другим в исключительной степени.

Не расслабленный, безмятежный Виктор последних нескольких недель. И не тёмная версия в полном трёхэлементном наряде – с дымом, вырывавшимся из ноздрей, и теми серыми глазами, горевшими угрюмостью.

Она никогда не любила его в жилете. И теперь, видя его без жилета, понимала причину. В жилете он выглядел тяжелее – как мафиозный вышибала. На самом деле он был довольно стройным. Если бы она вообще была расположена в ту сторону – могла бы найти его сексуальным.

Эдит хрустнула костяшками и повернулась к своей IBM. Краем глаза наблюдала, как начинается новый цикл. Виктор встал. Разгладил брюки на тугой попке. (Лучшее в нём, подумала она.) Расправил рукава своей синей рубашки в полоску. Потом снял пиджак и медленно надел его.

Неописуемое выражение пробежало по его лицу.

viii.

Понедельник, чёртов понедельник. Эл Райс изучал реакцию Виктора сквозь облако вишнёвого трубочного дыма. Он выполнял грязную работу Уайта годами – его мягкая манера смягчала удар. И думал, что видел всё. Он видел, как люди плачут, умоляют, лепечут, смотрят в остолбенелом изумлении. Но к этому он не был готов. По профессиональному суждению Эла, Виктор был готов взорваться.

– Виктор, послушайте. Вам дан месяц, чтобы навести порядок – и только. Вас не уволили, не понизили в должности– Виктор?

– Я умру… Я умру без денег… Я умру…

А потом – господи, вот опять – он теребит костюм! Проводит пальцами по лацкану – вверх по плечу и вниз. Глаза расфокусированы – но будто какое-то внутреннее ухо настороже. Не ищет, а слушает.

Слушает что?

ix.

Виктор наблюдал за губами Эла Райса. Из них вылетали несвязные звуки – о деньгах: оскорбления, плохие новости, гадости… и их нельзя остановить… Они собирались забрать его квартиру, латунную кровать и китайский ковёр, квадрофоническую систему… Но он не мог выйти на силу… Приём барахлил, или кассеты стёрлись, или просто понедельник… Он ничего не чувствовал – пока—

Он нащупал рукоять сквозь ткань… погладил рукоять и лезвие… двадцать сантиметров холодной стали…

(Верно!)

x.

Райс приласкал телефон глазами, когда тот зазвонил. – Угу. Мы как раз заканчивали. Буду через полминуты.

Он проводил Виктора – со сжатием локтя, говорившим: «Всё будет хорошо».

Виктор обернулся. – Вы скажете ему?

– Можете не сомневаться.

xi.

В полночь, из автобуса на Блур-стрит, Джордж увидел, как Виктор переходит на Янг. Или что-то похожее на Виктора. Он протёр рукавом стекло. Фигура была уже на середине пути – пиджак переброшен через футболку, мышцы обнажены под дождём. Это был Виктор – без сомнений.

Но если это был Виктор…

Джордж отвернулся с дрожью. Было слишком холодно и слишком поздно для таких мыслей. И китайский официант ждал.

Тридцать лет Уитмена не меняют фактов жизни. Есть определённые моменты – с самыми лучшими из друзей – когда говоришь:

Удачи… Прощай… Дорогой мой, ты на глубоком конце…

xii.

«Мик Э. Флинн». 00:30. Третий бар этой ночи. Он медленно повернулся – проверяя отражение в зеркале мужского туалета. Он не видел проблемы.

Он выглядел потрясающе… Конечно, выглядел…

Он снова снял пиджак. Поворот влево – пиджак переброшен через плечо, правый бицепс вздувается.

Хорошо… Ему хотелось, чтобы весь мир знал…

Поворот вправо – глаза на татуировке. Бильярдный шар… бильярдный шар… Этот—

(Écoutez…)

– Я лев…

(T'es fort ensacré!)  (Ты, чёрт возьми, силён!)

– Я лев!

(T'es un vrai maudit!)  (Ты настоящая сволочь!)

Он почувствовал, как спина выпрямляется, мышцы становятся свободными и расслабленными. И бильярдный шар продолжал светить, пока он вышагивал к стойке.

xiii.

Маленькая Миэко расчёсывала волосы – глядя на него с края кровати. Она ободряюще улыбалась. Лучше видала, хуже видала. Ничего страшного. Редко щетинистая нейлоновая расчёска творила плавное волшебство с беспорядком, который этот странный мужчина устроил в её волосах. Все любили её волосы – и Миэко любила их за это. В хороший ветерок на открытой улице её волосы колыхались в ритмах, от которых головы поворачивались на несколько кварталов. Мужчины любили их, любили касаться – и Миэко любила их за это тоже. Они сжимали её, чтобы проверить, пискнет ли, и запускали пальцы в её волосы. Но этот мужчина… Должно быть, у него был – о, как это говорят – footish? … faytish? … фетиш…

– Всё в порядке, – сказала она. – Shimpai irimasen . По-японски это – не волнуйся, да? Ты хорошее время, я хорошее время. Не важно быстро или медленно. Сегодня много пить и уже поздно. Поэтому не волноваться и расслабиться.

Миэко убрала расчёску в сумочку. Украшения аккуратно лежали на ночном столике. Она начала с серёжек. За её спиной странный мужчина издал звук – как маленькое животное – и запустил пальцы в её волосы. Она сказала: – Это приятно, – и вернулась к своим мыслям.

По шкале японскости Миэко была шестёркой. Остальные четыре – американская барная девочка, но шесть – шесть были корнями. Поэтому её мысли об этом мужчине шли в разные стороны.

С одной стороны – необходимость того, чтобы Франкль-сан был ichiban  (номером один) и ей не следовало его обижать. Ichiban  был номером первым даже по эту сторону воды.

Миэко потянулась за первым из серебряных браслетов и медленно надела его.

С другой – неопровержимый факт, что Вик-сан был странным. И чем дольше она здесь оставалась, тем страннее он мог становиться.

– Останешься? – сказал он, на полпути между нытьём и скулением. – Я не хочу спать один. Не сегодня ночью. Больше не хочу.

Миэко закусила губу и надела второй браслет. Жаль такого большого мужчину… такой, как это говорят – joke? … нет, jock … спортсмен…

– Дорогой, теперь время спать. Миэко надо идти.

Миэко застегнула замок браслета. Она услышала, как он снова издаёт этот звук – и захотела уже уйти.

– Пожалуйста.

Обернувшись, она увидела, что он плачет. Он смахивал слёзы. Она проигнорировала то, что он делал другой рукой, и легко коснулась волос у него на груди. – Миэко правда надо идти.

Вик-сан взял её за запястье. – Я только что подумал об одном. Послушай. Пару минут, обещаю. Да? Просто посиди тихо и закрой глаза.

Миэко закрыла глаза и приготовилась к худшему. Вместо этого она услышала, как он шаркает вокруг кровати и за дверь. Тишина, возня, щелчок выключателя. И потом заиграли «Битлы»—

(Какая прелесть: «Helter Skelter»!)

– и Вик-сан прибавил громкость. Миэко не слышала его, но чувствовала, что он вернулся в комнату.

Она услышала долгий скрип двери, потом скольжение и щелчки вешалок в движении. Потом серию движений и шорохов ткани и, снова, маленькие звуки животного. Миэко вдруг подумала, что её каратэ окажется бесполезным. Что бы ни задумал странный – это будет или очень опасным, или чрезвычайно извращённым.

Миэко всё ещё не была уверена точно в каком – когда странный позвал её по имени. Она повернулась и увидела его стоящим в трёхэлементном костюме – совершенно голым под ним – и через расстёгнутую ширинку его могучий chimbo  ревел.

И тут он бросился на неё.

xiv.

Миссис Эллиотт уставилась на стену с изумлением, потом прижала ухо к штукатурке.

Это было убийство – она была уверена. Убийство и громкий рок-н-ролл. Она слышала ужасные крики и возню. И пронзительный вопль на незнакомом языке. Бряцание кровати напомнило миссис Эллиотт о каком-то фильме, название которого она не могла вспомнить. Что-то о молодой девушке и дьяволе… гороховый суп и вращающиеся головы…

Никто не кричит вот так, если только…

Миссис Эллиотт резко села. Мысли плыли туда-сюда, потом остановились на полумысли: что сама она никогда не кричала вот так… Каково бы это было…

Тут раздался крик такой сокрушительной интенсивности, что старуха вскрикнула сама. Схватилась за сердце. Перебросила ноги за край кровати и нашарила тапки. Надела правый и наполовину левый – когда начался смех: переливы высокие и счастливые – так, как она никогда не слышала.

Миссис Эллиотт откинулась и закрыла уши.

Завтра она поговорит с мистером Уоллесом об этом.

xv.

Миэко бросила последний взгляд на дверь – торопясь по коридору. Сердце трепетало от страха и возбуждения.

Никто, никто на свете не занимался с ней вот так. Ни египтянин в Каире, ни африканец в Кении, ни швед в Стокгольме. Она никогда не видела такого chimbo . Поправка: никогда не чувствовала. Потому что у африканца он был таким же длинным, а у шведа – таким же толстым. Но ни с чем нельзя было сравнить экстраординарную твёрдость этого. Это была не плоть, а железо – горячее… И он пользовался им, как дубиной… или ножом…

Она кончила семь раз, прежде чем он присоединился к ней на восьмом – с рёвом освобождения. И тогда Вик-сан начал смеяться. И Миэко засмеялась вместе с ним – понимая, что он чувствует. В тот момент она бы осталась на ночь. Осталась бы и завтра.

Миэко нажала кнопку лифта. Механизм начал скрежетать – поднимаясь… вверх… вверх…

Падение было внезапным и пугающим. Она только пыталась помочь. В конце концов, у Вик-сана было семь раз в запасе – прежде чем счёт сравняется. Миэко распустила застёжку его брюк – скользя их до колен. Тряхнула головой – и волосы легли одеялом по всем его бёдрам. И он больше не возражал. В движении, которое никогда не подводило, она превращала свои губы в крылья, а язык – в мерцающую пытку. По внутренней стороне его бедра она начала медленный подъём. Когда Миэко добралась до его chimbo  – монстр был в огне. Она обвела языком круг вокруг пылающей головки и растянула крайнюю плоть острыми зубами. Потом крылья и язык опустились вдоль пульсирующего ствола. Он вскрикнул – ноги задрожали, и она не разочаровала его. Она медленно ввела два пальца в его маленькое ketsu  (зад). Сквозь чёрный туман своих волос Миэко слышала, как он шепчет. И инструкции Вик-сана были ясны. Миэко двигала пальцами в розовом распятии – от ногтей до костяшек до костяшек – и обратно. Она слышала, как он вскрикнул что-то голосом, которого она прежде никогда не слышала. Тогда она работала пальцами вверх, вверх – так высоко, что думала, коснётся его сердца и, пожалуй, лишится косточки. Потом вдруг всё его тело задеревенело. И – она не могла быть уверена, звучало как по-французски – он вскрикнул « Catiche! » (Педик!) Тело его стало жёстким, как у трупа… всё, кроме рук… Миэко медленно встала. Не сводя глаз с его рук, она обошла кровать. Надела лодочки. Оправила юбку. Махнула рукой на трусы. И повернулась к выходу. У двери шестёрка временно взяла верх. Вик-сан переживал какой-то странный припадок. Из горла у него шло клокотание, пока руки продолжали свою странную борьбу: правая всё ещё сжимает пиджак – чуть правее сердца… левая всё ещё держит правую – то слабея, то снова сжимаясь… Миэко прошептала: – Вик-сан? – И тут он вскрикнул одно слово – оно развернуло её на каблуках и бросило бегом за дверь.

Дверь лифта открылась с мелодичным «дин». Миэко вошла – последний взгляд назад. И дверь закрылась с жужжанием.

Ему можно было не тратить дыхания, подумала она. Его глаза сказали всё. Дикие глаза. Безумные глаза. И они кричали «Беги!»

xvi.

Повсюду вокруг него – куда ни кинь взгляд – снова всё было белым. Женщина его грёз вернулась. Белое атласное платье было поднято над бёдрами, она подняла зад ещё выше – навстречу его – толчку! толчку!  – безумным глазам.

Стены скинии рушились, расширялись и рушились снова. Теперь его ничто не могло остановить. Его бёдра были сваебоями. Его член был не чугунным – толчок!  – а нержавеющей сталью – толчок! удар!  – острой.

– Regardez , – пробормотал он.

Он услышал смех, который был не смехом – прежде чем она повернула лицо.

И Виктор задохнулся – увидев, что лица у неё нет.

А потом она сказала «Сейчас». И это было «сейчас»: исступление толчков и острых ударов, когда он кончал. И кончая – он видел свою руку, вгонявшую лезвие в матрас. Господи, как больно, как хорошо, и он смеялся, смеялся.

xvii.

Мистер Уайт изучал свои ногти – вполовину надеясь, что когда поднимет взгляд, молодой Франкль уже уйдёт. В другом углу Эл Райс сидел, побелевшие костяшки на туго скрещенном колене. Уайт понимал это чувство. Интервью шло не по плану.

– Продолжайте, – пробормотал Франкль.

– Продолжайте? Сынок, я только что, чёрт возьми, сказал вам! Прочистите уши или постригитесь. Вторник, не воскресенье. Вы опоздали на три часа. Вам нужно побриться. От вас несёт пивоварней. И выглядите так, будто ночевали в костюме.

Франкль выпрямился. Впервые за весь разговор его глаза показали хоть какую-то эмоцию. Хорошо, подумал Уайт – мы достучались. Он затянулся сигарой и надавил.

– Вы ходите с камнем за пазухой почти полгода. Ну так слушайте, Тарзан, у меня новость. Вы в другой чаще. Моей. И здесь не мышцы имеют значение, а деньги и мозги. Так что хватит вести себя как горилла – а то закончите мытьём полов.

– Étron!  (Урод!) – Франкль сел на краешек кресла. Глаза сверкнули, правый уголок рта начал дёргаться. Потом правая рука начала хватать левый лацкан.

– Не верю своим глазам и ушам! – Уайт обменялся изумлённым взглядом с Элом Райсом. – Эл, – он кивнул на дверь, – не будете ли вы добры—

Не так… Что-то было ужасно не так… Лицо Райса вытаращилось. Блеск серебра поймал взгляд Уайта. Когда он посмотрел – стремительная дуга была завершена, лезвие пригвоздило его рукав к столу. Две мысли пронеслись в его голове одновременно: как близко прошёл нож… и как важно – насколько чрезвычайно важно – держать мочевой пузырь под контролем…

Он выдернул нож из стола и протянул Франклю – тот начал плакать. Или смеяться. Или что-то между тем и другим. Колени Уайта дрожали, но голос был ровным. – Вы уволены. Прямо сейчас. Уходите. Эл, опустошите его стол, да? И закройте дверь за собой.

Когда он услышал щелчок, он вздохнул.

А потом его мочевой пузырь дал течь.

xviii.

Том принёс четвёртый «Экс» мсьё Виктора – наполовину желая, что не сделал этого. С каждым напитком его вид становился всё более décalissé  (потрёпанным). Мсьё Виктор в толстовке и джинсах?

На расстоянии его можно было принять за более маленького, более старого мужчину. Голова опущена, плечи ссутулились – он выглядел как пенсионер за двадцать дней до следующего чека. У него был обычный столик – блокнот перед ним, как всегда. Но сегодня был вторник, и что-то было не так. Том подошёл тихо, тронул выступ одного плеча. – Всё хорошо, мсьё. Хорошо. – Том решил, что почувствовал отклик. Поэтому сжал.

– О, Том, les enfants…

– Знаю.

Взгляд мсьё Виктора был направлен на единственную запись в кожаном блокноте. Том чуть наклонился вперёд, массируя, пока читал:

xix.

1967… Я был там…

Глаза Виктора были сосредоточены на большом экране в разуме. Воспоминания о молодом себе, в другой стране, заполняли белые клетки экрана, пока намёки на другого дремали в чередующихся клетках. По мере того как он смотрел, экран подразделялся – от мини-клеток до микро-клеток. Ряд за рядом потерянных детей возвращался домой.

1967. В студенческом союзе. Я всё ещё носил обед в пакете внутри своего пластикового портфеля. Жил дома. Носил рубашки «Эрроу». Имел лучшие оценки в классе. На этом слайде – я грызу стебель сельдерея и читаю «Как избежать завещания» Нормана Дейси. Рядом хиппи перебирает гитару, и толпа начинает петь о мандариновых деревьях и небесах из мармелада. Блондинка в красной футболке «Занимайся любовью» смотрит на мою книгу и улыбается. И по дороге на лекцию я думаю: Кто-то должен сказать им… Через два года они будут носить костюмы и умолять жизнь о пощаде…

1967. Куда бы я ни шёл – слышу «Битлов», «Стоунз», «Дорз», «Ху». Волшебная музыкальная денежная машина не устаёт перемалывать песни протеста, бунта, мира, любви, дисэстеблишментаризма. Сегодня в союзе я вижу её одну. Она пишет письмо и выглядит совершенно мирно и красиво – с цветастой банданой через лоб. Я мог бы познакомиться с ней сегодня. Мог бы. Я мог бы! Я мог бы опустить монету в музыкальный автомат и поставить «Понедельник, понедельник». Я мог бы снять галстук и начать отращивать волосы. Но мне надо идти… потому что всё это пройдёт…

1967. Я не могу зайти в мужской туалет, чтобы кто-нибудь не насвистывал «Мишель». И кажется, я вижу её повсюду: на дворе, играющей во фрисби, читающей в союзе, смеющейся с хиппи, прогуливающейся по Элмвуд-авеню. И вот однажды тем летом она оказывается рядом со мной во французском 302.

1967. Я занимаюсь с ней репетиторством всё лето. С ней или без неё – мои глаза полны Нэнси. Июнь проходит. Потом июль. И уже август – знойный, налитый – с каких-то тремя неделями до конца. Никто никогда не заботился обо мне так, как, кажется, заботится она. Смеётся над моими шутками. Смотрит мне в глаза сквозь очки. Дразнит меня и говорит, что хотела бы «подключить меня». Сегодня, тянувшись за ручкой, моя рука задевает скат её груди. Она, кажется, не замечает. Если и замечает – не возражает. Но я парализован. Я скован. Прежде чем моргнуть – я знаю, что всё это пройдёт – и я не могу вынести, чтобы меня обманули… даже любовью…

1967. Накануне её выпуска она приглашает меня к себе в квартиру. Большая часть сумок уже упакована. Из верхушки одной коробки торчит ремень одной тай-дай футболки. И в самом слабом из возможных ветерков бусины раскачиваются в дверном проёме, ведущем к её сладкому футону. Она наливает мне вина – «Ну же, это не навредит тебе!» – и прикуривает. На стоящем рядом радио поёт Джим Моррисон. Она тянет меня к себе – легонько, просто потягивая за рукав – и напевает «Зажги мой огонь». И я теряю равновесие – спотыкаясь, рука у неё на бедре, большой палец в дюйме от груди – и всё равно она не движется, она не отступает. И внезапно нет вообще никакого расстояния. Первый робкий поцелуй и несмелое прикосновение становятся всё более страстными. И она отрывается и смеётся – «Вхухуу-уи! Виктор, кто бы мог подумать!» И затем слова, разбивающие моё сердце, – она поднимает меня, потянув за галстук, и отступает, покачиваясь передо мной. «Клянусь богом, Виктор, я думала, ты голубой».