Текст книги "Примерка (ЛП)"

Автор книги: Келли Уайлд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

ПРИМЕРКА

Келли Уайлд

Kelley Wilde «The Suiting» (1988)

Канако – с любовью.

Кейси – с огромной благодарностью за то, что ненавидела мои туфли.

Мне это подходит.

  – Уолт Уитмен

ПРОЛОГ

1

Говорят, мужчина мог бы умереть и в худших обстоятельствах, чем в костюме от Блейка Тоби. В обычное время Бушет, человек суеверный, нашёл бы эту мысль тревожной. Сегодня она лишь острее ощущал, что жив. Костюм и впрямь стоил риска – того, что он пришёл сюда, дважды нарушив запрет. В ателье Blake Tobey Disegnatore . На углу Дандас и Янг. В городе, куда Бушету было заказано являться.

– Hein, monsieur? Comment ça va?  – Хорас, продавец, отступил на шаг. Подмигнул, подкручивая завитой кончик пышных усов. – Это костюм за девятьсот долларов или нет?

Бушет пробормотал: – Oui , – не отрывая взгляда от своего отражения. Он, конечно, надеялся… и мечтал… но это ! Он ощутил нечто похожее на то, как разжимается пружина, – как лев, только что вырвавшийся из клетки. Совсем не похожий на гориллу в дорогом костюме.

Такое тело, как у Бушета, одеть хорошо было непросто. Даже Хорас присвистнул, когда первый раз обмерял сантиметром его грудь. Бушет к этому привык. При росте метр семьдесят восемь и весе восемьдесят восемь килограммов, с талией в семьдесят девять сантиметров, он весь был – плечи, грудные, широчайшие и руки. Когда он делал вдох, люди оборачивались.

Элегантность – это не то, в чём его кто-либо прежде обвинял: с его чёрными усами à la Сапата, переломанным носом и бильярдным шаром, вытатуированным на предплечье (мрачное, но действенное напоминание). Однако мужчина в зеркале сегодня был точёным и статным, безупречно сложённым. Даже глаза – эти жёсткие серые глаза – улыбались.

– Беру, – пошутил он. – Заверните.

Выйдя из примерочной, Бушет обнаружил поджидавший его бокал красного вина. И, хотя он ужасно торопился, он улыбнулся и поднёс бокал к губам.

Когда покупаешь костюм на заказ у лучших – красную дорожку тебе стелют с самого начала и до конца. Бушет хмыкнул и закурил «Голуаз». Вот в чём смысл жизни. Бордовый ковёр, наверное, подстригали раз в неделю. А вон та картина в нише – как там звали этого чёртова итальяшку? В следующем году, когда неприятности останутся позади, Бушет собирался заняться живописью. Люди с настоящим классом всегда держат у себя полотна Мастеров. Картины, на которые можно смотреть, а не цветные кляксы на холсте. Вот это по-настоящему.

Good Luck Made to Measure… Real Strength in Every Stitch.  («Удача по меркe… Настоящая Сила в каждом стежке».) Двадцать лет назад Блейк Тоби эмигрировал из какого-то итальянского городка с небольшим капиталом, большим честолюбием – и с именем, которое умный человек поскорее сменил бы. Альфонсо Кокомиччи? Франческо Делла Пармиджана? Бушет не помнил. Зато пять лет спустя Блейк Тоби определённо добился своего. Фешенебельный магазин. Стильный новый облик. И слоган, который мгновенно оказался у всех на устах.

Блейк Тоби не давал рекламы. Блейк Тоби не открывал франшиз. У него был один магазин; один – это всё, что ему требовалось. «Пусть идут ко мне», – говорил он. И шли – ещё как шли. Клиентура Блейка Тоби на тот момент включала глав государств, актёров, певцов, боксёров, миллионеров с первых полос… Всякого, кто хотел, всякого, кто нуждался в Good Luck Made to Measure… Real Strength in Every Stitch .

Бушет вдруг подумал: многое могло бы сложиться иначе, явись он сюда в прошлом году. Или три года назад. Или пять. Было бы неплохо – в тридцать, с миром в кулаке, в таком вот костюме. Восемь лет он провёл в отлучке. Слишком долго! Чёрт, Коул мог его уже и не помнить.

Нет. Бушет покачал головой. Пять тысяч – это пять тысяч.

И всё же – что самое худшее мог сделать Коул?

Стоп. Он своими глазами видел, что Коул умеет делать с должниками в переполненном баре.

Бушет принялся мерить шагами зал, злясь на эти мысли. Коул был maudit  (проклятый) – это точно, но он, Жан-Поль, – сам дьявол. И это был его день – его год – как и обещала старая карга. С той минуты, как он застегнул последнюю пуговицу костюма, он знал: фарт ему не изменит. Фарт, который проведёт его через куда более серьёзную опасность, чем эта… хотя с Коулом, не дай бог, тоже не шутки. Бушет отошёл от окна. При движении бокал выпал у него из рук.

– Stupide!  – Он выкрикнул это слово вслух, а потом принялся шёпотом повторять его снова и снова. Что за бес дёрнул его вот так торчать у окна?

– Eh bien.  – Хорас вернулся как раз в тот момент, чтобы застать выходку Бушета. – Того же цвета, что ковёр.

Да, ещё один блестящий манёвр – расплескать вино, точно школьник, и в таком-то заведении! ( Real Strength in Every Stitch… ) Бушет ровно выдохнул. Тише… Минуту… Негр в шапке не мог его приметить. Не за те секунды, что он там простоял. Шансы…

Он извлёк серебряный зажим для банкнот и ловко отделил для Хораса полтинник. – За сервис, – сказал он.

– Merci.

– И за французский.

Хорас поклонился, протягивая Бушету его коричневую кожаную сумку. – За ещё полтинник могу говорить на ниппонго.

– Нет. Но сделайте мне одно одолжение.

– Уже.

– Мне нужно воспользоваться чёрным ходом.

Для апреля было тепло – погода для пиджаков. Бушет выскользнул в переулок, тянувшийся за рядом магазинов. У Дандас он осторожно выглянул и направился к метро – серые кожаные «Гуччи» тихонько поскрипывали. У Блур он мог безопасно поймать такси и всё равно успеть в аэропорт.

У подножия лестницы он завернул за угол к турникетам и кассе. На полпути сообразил, что оставил пальто. Сквозь сжатые зубы Бушет процедил: – Merde.  – Не из-за пальто, а из-за авиабилета в левом нагрудном кармане. – Motherfucking merde!

Хотелось уже быть в самолёте, в Монреале. Там, где ему место. Слева он почувствовал лёгкое волнение воздуха, возвещавшее о приближении поезда. Через секунды он мог бы уже быть в вагоне… Но с другой стороны, через несколько минут…

Волнение превратилось в тряхнувший волосы ветерок. Толпа сгустилась на платформе. Он бросил быстрый взгляд на лестницу. Потом сосредоточился на серых камерах хранения. Быть начеку никогда не мешает, а руки ему, возможно, ещё понадобятся.

Бушет убрал костюм в ячейку, ощупью нашаривая монеты, пока ладони не наполнились пенни, никелями, даймами.

Fucking damn!

Allons!

Оставив костюм, он бросился к кассе за сдачей. Кассир отсчитывал купюры, когда Бушет услышал голоса.

– Вон он!

– Там!

И когда ветерок превратился в ветер, Бушет обернулся и увидел троих – один с битой высшей лиги.

В обычное время Бушет мог бы и не побежать. Трое – это ненамного хуже двоих, если разобраться. Но на этот раз что-то было иначе. Не трое уродов. Даже не бита. Это был голос, сказавший: Дружок, тебе вообще не стоило сюда приходить .

Отчаянный взгляд в сторону камеры хранения. Ругательство. И тут Бушет рванул с места – перелетел через турникет, мимо испуганного вскрика кассира. Двери поезда уже начали открываться. Он летел к хвостовому вагону, расталкивая мечущихся людей, которые видели, что он несётся. И двух женщин, которые – нет.

Один только раз он оглянулся – и увидел, как негр прёт за ним по пятам. Откуда-то из головы состава прозвучал долгий свисток. Два коротких – и двери закроются.

Бушет потянулся за рукоять длинного ножа из слоновой кости. Свисток прозвучал снова. На бегу он перехватил нож и развернулся, выводя руку в позицию – так что, пригнувшись, он был готов к броску. Свисток прозвучал последний раз. Он швырнул нож, услышал крик и нырнул в закрывающуюся дверь вагона.

Когда они тронулись, он увидел, как негр катается по перрону – белые зубы сверкают, пока тот сжимает промежность.

Ухмылка Бушета продержалась лишь мгновение – ровно столько, чтобы окинуть взглядом удаляющуюся платформу. Двух других там не было.

– Motherfatherfucking merde!

Они были в поезде.

2

Виктор плёлся по Янг-стрит, измотанный очередной неделей. Последние полгода, с тех пор как приняли Вивви, он делил свои дни на две части.

В лучшие – не в хорошие, хороших не было – дни не могло быть и речи о том, чтобы он её по-настоящему желал. Она была глупой, мелкой, вульгарной. Филиппинкой, охотящейся за деньгами.

Прекрасно скроенной из самых экзотических пар:

глаза (два омута из туши)… губы (вызывающего лука)…

В лучшие дни – никаких иллюзий, что она когда-нибудь будет его. В тридцать пять он был слишком стар для неё. Ей нравились молодые и быстрые.

…грудь (созданная для порно: «задорная», «гордая», «высокая», «упругая»)…

ноги (незабываемые вечеринки с хлопушками и дурацкими колпаками)…

В лучшие дни он знал: он – бесцветный и незначительный. Но сегодня был один из худших. И не было никакого способа смириться с тем, что он не сможет заполучить её. Хотя бы на одну ночь.

Это было высшей формой поражения: лишение возможности потерпеть неудачу.

В лучшие дни… Кого он обманывал? В последнее время он всё острее ощущал, как сужаются его возможности – словно закрываются целые ряды дверей одна за другой. Сегодня у него даже колени подгибались от ходьбы.

И всё же вокруг него были поразительные свидетельства обратного… Бодрый шестидесятилетний мужчина пронёсся на жёлтый. Хорошо одетые пятидесятилетние вышагивали с блондинками и брюнетками (секретарши? дочери?) – бодрость не убывала, шансы оставались нетронутыми.

Апрельские мысли… Да, апрель… Снег шёл с ноября – ещё одна унылая вечность из слякоти, метелей и сырости. До такой степени, что невозможно было вспомнить ни один день с приличной погодой – и нечего было надеяться на то, что такой наступит.

Виктор стоял на углу Дандас и Янг, медленно озираясь. Пятница, надо было куда-то пойти! По магазинам… кино… выпить где-нибудь кофе, хотя не стоит бы…

Такого беспокойства он не чувствовал со дня приезда в Торонто – ошалелый от огней большого города, пьяный от предчувствия перемен. Здорово было бы снова почувствовать нечто похожее. И, не зная, где это снова отыскать, Виктор спустился в метро на Дандас.

Заметив две свободные ячейки камеры хранения, он принял первое решение. Монеты уже были в руке, когда он поставил портфель. Но прежде чем повернуть ключ, у него в голове зазвучали голоса.

(Снова на коленях, да?.. Что не так с верхней?.. Боишься, что придёт какой-нибудь болван и треснет тебя, если ты её возьмёшь?.. Да ладно, ты же первый успел…)

Но—

(– ничего!.. Ты мужик или—)

Ладно!

Он заглянул – и хлопнул дверцей. Вот теперь он влип. С секунды на секунду откуда-то из-за спины должна была начаться расплата.

Виктор ждал, подняв плечи до ушей. Но когда наконец огляделся, рядом никого не оказалось – только кассир в будке с романом.

Виктор поразмыслил; поразмыслил ещё; затем, покосившись через плечо, медленно снова открыл дверцу. Прибывающий поезд дохнул ему в волосы. В том поезде мог оказаться монстр, возвращавшийся обратно так быстро, как позволяли колёса.

Ветерок от поезда уже стал ветром.

Он расстегнул молнию сумки на несколько сантиметров…

И хотя завтра он ни за что не собирался поступить правильно, быстрота подмены его самого удивила. Он положил в карман нижний ключ, когда метро с грохотом ворвалось на станцию.

Час спустя Виктор вернулся; ещё через полчаса был дома.

3

Чёрный «Кадиллак» Дерека Коула плавно катил вдоль торонтской набережной в поисках тихого местечка. Рентгеновский взгляд, проникни он сквозь угольно-чёрные стёкла, нашёл бы расположение фигур внутри тревожащим.

Спереди лысый чернокожий с только что сломанным носом с каменным лицом держал руль, не отрывая взгляда от зеркала. Напротив него седовласый мужчина с лицом загрубевшего Джеймса Кобёрна хмуро смотрел прямо перед собой. Он поправил тонкие чёрные кожаные перчатки, затем одёрнул рукава чёрной кожаной куртки.

– Тебе удобно там, Бушет? – Саркастический смешок. Затем резкий щелчок – и Коул протянул водителю носовой платок. – Постарайся не пачкать сиденье.

Честно говоря, Бушету было далеко не удобно, несмотря на хлопчатую мягкость внезапного апрельского снегопада и величественный голос Коула. Двое с обеих сторон закинули ему руки на шею, приставив выкидные ножи к рёбрам. Он сидел на онемевших руках.

– Знаешь, – говорил Коул, – ты задал моим ребятам жару, дружище.

– Mon ami , – поправил его Бушет.

– Говори со мной по-английски.

– Alors, mangez-moi.  (Тогда пошёл нахуй.)

Голова Коула повернулась. – Чарли, отрежь ему мочку уха, когда он снова выругается.

Чарли – амбал с двумя чёрными глазами – издал одобрительный звук.

– Да, задали они жару, – продолжал Коул. – Теперь у Ральфа нос – вылитый твой. А вот Хэнк – тот, что справа, – осчастливил твоим визитом своего зубного.

Хэнк зарычал, прокалывая ножом куртку Daniel Hechter  на Бушете. – Ну давай, ругайся, урод. – Он обдал Бушета слюной и кровью – через пробелы, где прежде торчали жёлтые зубы.

Коул прикурил ещё один «Кэмел» и выпустил в воздух идеальное кольцо дыма, когда заголосила Клео Лейн. – Как бы то ни было, Бушет, сам ты выглядишь неважно.

Это Бушет мог ощутить и без посторонней помощи. Левый глаз затянуло плёнкой – веки полузаклеены. Зубы, кажется, все целы, но язык докладывал: несколько расшатано, верхняя губа рассечена. Никого, похоже, не беспокоило, что он заливает кровью рубашку Pierre Cardin . Правое ухо, наверное, удвоилось в размерах. Ему было несколько спокойнее от мысли, что Чарли будет резать левое.

В целом, мысленно согласился Бушет, ситуация действительно, похоже, финальная. Но надо признать, это смешно… Good Luck…

Коул вскинул густые серебристые брови. – Личная шутка, Жан-Поль?

– Ну, можно и так сказать.

Коул выдохнул ещё одно кольцо через левое плечо. – Я бы угостил тебя, – сказал он с сухой иронией, – но предпочитаю держать тебя в напряжении. – По мере того как машина катила вперёд, он продолжал мурлыкать – голос был хотя бы вдвое мягче апрельского снега. – Знаешь, никак не могу понять, какого чёрта ты сюда явился. То есть ты не Эйнштейн – слинять, задолжав мне деньги. Но ты был достаточно умён, чтобы держаться подальше. Ты неплохо устроился в Монреале, связи хорошие, ты был в безопасности. Объясни. Это уже не важно – просто хочу знать.

Бушет пожал плечами. Конец был предрешён в любом случае. Если Коул с самого начала знал свою роль, значит, он был сознательной частью той огромной силы, что привела Бушета сюда. Если же Коул ничего не знал – значит, сила действовала через него.

Бушет снова усмехнулся – на этот раз плечами губ. Куда ни кинь – всюду клин. Но самое смешное, по-настоящему самое смешное, было то, как проклятие его провело. Всё это время ему внушали, что это может случиться только дома в Монреале. Веками Бушеты жили в смертельном страхе перед этим конкретным годом в этом конкретном городе.

Конечно, проклятие посеяло в нём зерно, которое заманило его в Торонто. Но надо признать, как хитро его одурачили. Просто поднеси хрустальный шар. Good Luck Made to Measure… Real Strength in Every Stitch…

– Да, делегирование, – говорил тем временем Дерек Коул. – Спихивай на других. Это не моё дело. Мне за это не платят. Ладно, не знаю, Бушет. Наверное, я немного старомоден…

– Или просто старый?

Коул хмыкнул – низкий раскат. – Как угодно. Я имею в виду, в 1980-м много всего хорошего. Где бы мы были без «Мастер Чардж», Барбры, Долли, Бёрта, Майкла, «Биг Маков», «Далласа», «Пипл»… Ральф, – Коул вдруг указал, – вон там сверни.

Бушет внимательно следил, как чернокожий подруливает к тихой боковой улочке.

– Но я всё-таки немного старомоден. Или стар. Большинство серьёзных взысканий я провожу сам. Личный подход. Хороший бизнес – когда люди знают, что босс держит руку на пульсе. – Вон там, Ральф. – Да, батя всегда говорил мне: никогда не жирей настолько, чтобы потерять связь с людьми.

Бушет пропускал болтовню мимо ушей. Её цель – выбить его из равновесия, но выбивать уже было нечего. Его жизнь была как лифт, падающий с пятидесятого этажа. И делать ничего не оставалось – только лететь до конца.

Восьмидесятый должен был стать его годом… Старая карга обещала…

Всё решал момент. Выпрыгнуть за долю секунды до. Верный ход, время – или никаких ходов. Чуть-чуть удачи! Good Luck…

«Кадиллак» остановился – плавно, по-кадиллаковски – и в глазах Коула мелькнула улыбка.

– Ну вот мы и приехали, – сказал он.

– Как трогательно, – протянул Бушет. – Они и за тебя держат, пока ты писаешь?

Глаза Коула сверкнули, верхняя губа прижалась к хищным зубам.

– Да, – продолжал Бушет, – пусть Чарли режет мне ухо, пока я сижу на руках. Посмотри на своих. Все разбиты. И ты там – в чёрной коже, как… Но ухо терять не хочется.

Коул долго смотрел на Бушета. Наконец, заговорив, он был очень тих – без капли юмора, как акула. – Знаешь, мне правда нравится моя работа. И это займёт немало времени.

Кожу Бушета начало покалывать. Время почти настало. Он плавно, с демонстративным спокойствием перевёл взгляд с глаз Коула на его аккуратно подстриженный висок.

– Тебе стоит спросить у своего парикмахера насчёт «Греческой формулы».

Коул прорычал, выскользнув из машины: – Вытащите его.

Бушет уже перенёсся в свой последний психический резерв. Когда его рывком вытащили из машины, он начал дышать данджун  – так, как научился давно в додзё. Дышал – и сосредотачивался на ушибленных, а может, и сломанных рёбрах, наполняя лёгкие ровным воздухом. Тряс руками – и сосредотачивался, нагоняя в них свежую горячую кровь. Шёл – и сосредотачивался, наполняя пальцы ног и ступни вспышками из тысяч когда-то нанесённых ударов. И всё равно ему было холодно и немного страшно. Ну же, старая карга… Good Luck… Good Luck…

Коул ждал у багажника – весь чёрный, вплоть до тяжёлых ботинок. Кожа смягчит отдачу от ударов. Быстро, как вспышки, Бушет переключался: голова, пах, коленные чашечки…

– Подойди, – сказал Коул.

В багажнике, кроме запасного колеса, монтировки и большого серого ящика, по размеру подходящего для дробовика, лежали две бейсбольные биты Louisville .

– Знаешь, я обожал бейсбол в детстве, – сказал Коул. – Удар биты, рёв трибун. Выбирай.

Бушет осмотрел биту справа, примериваясь к весу и рукоятке. Чёрт, руки ледяные! Он встретился взглядом с каждым из людей Коула, прислонившихся к «Кадиллаку». Их глаза не говорили ему ничего, что он хотел бы услышать. В торонтской гавани тоскливо прогудел корабль. Бушет почуял: его час настал.

– А если я выиграю? – сказал он.

– Не выиграешь. Но если вдруг – ты свободен.

Бушет впился в глаза Коула в поисках слабины. Они были чёрными и непреклонными. Корабль прогудел снова, и Бушет сделал ход – швырнул биту на землю.

– Иди к чёрту, – сказал он.

– Подними.

– Стоит мне тебя уложить – и я труп.

– Ты труп прямо сейчас, если не поднимешь. – Коул поднял биту и шагнул вперёд – в его глазах была непреклонность.

Но Бушет сложил руки на груди. – Валяй. А потом иди в какой-нибудь кожаный бар и делай вид, что ты мужчина. – На мгновение ему показалось, что он перегнул палку. Он видел, куда нацелена вздрагивающая бита, и представил, какой звук та издаст.

Но вдруг Коул опустил биту. Он помотал головой, словно прочищая её, и оглянулся. – Прокатитесь, – сказал он. И когда его люди стали возражать: – Пятнадцать минут. Прокатитесь!

Бушет не мог поверить своей удаче. ( Good Luck… ) Он снова чувствовал себя молодым и раскованным, наблюдая, как отъезжает чёрный катафалк. Коул нетерпеливо помахал рукой вслед. Шины взвизгнули и заскользили по ледяному насту. Потом машина исчезла.

Хорошо. Лучше, чем хорошо. Почти несравнимо. Это было как в тот раз, когда амбалы ждали его в переулке, а он, как орёл, спрыгнул с крыши. Это было как в тот раз, когда «Ангелы» вынудили его съехать с дороги, а он оставил их обмотавшимися вокруг собственных мотоциклов. Да! Это было как два месяца назад… когда та сука в Монреале послала его куда подальше и… Merde! … Он же не планировал её обидеть, даже не собирался идти следом к ней домой… Просто снесло крышу, он полоснул её и – Как он мог!—

– Всё, к делу. – Коул потянулся и ударил носком ботинка в песок.

Ты – ничто… Я тебя сделаю… теперь, когда знаю, что ты один…  В потоке чистой концентрации Бушет очистил разум. Никакого проклятия. Никакого страха. Никакой опасности. Просто кожаный пидор с битой и большими зубами.

Бушет рванул с места, нырнул и схватил биту, перекатился вне досягаемости – и оказался на ногах. Вот это были старые добрые деньки! Как в Монреале… до костюма… до той девчонки… Он был силён и недосягаем, и ничто не могло его задеть.

Корабль гудел в гавани, пока Коул начинал обходить его по кругу, финтя с битой Louisville . Бушет хотел прокричать капитану: «Это мой корабль, он пришёл за мной!»

И в ходе первых перепалок не раз казалось, что так и есть – когда свист биты Коула сменялся ругательством после точного удара Бушета.

Ты – ничто… Ты падёшь…

Так почему же тогда Коул улыбался и подзывал его? И как мог Бушет – свободный и вернувшийся в старые добрые деньки – купиться на двойной обманный ход Коула?

Удар по голове был легко заблокирован. Он свободно держался за Коулом в ходе крученого поворота и обратного замаха в колено. Но даже заблокировав, понял: снова попался. Потому что Коул доворачивался назад – ровно туда, где и хотел оказаться – для эффектного удара, почти сломавшего Бушету левое плечо.

Упав на песок, Бушет потерял мужество и вскрикнул: – Иисус! – Не от боли, хотя та была на пределе. Нет, Бушет вскрикнул, потому что корабль – не для него. Он был прав с самого начала. Это всё-таки тот год.

4

Это была любовь с первого взгляда, как только Виктор увидел костюм. Он мог бы быть мошкой, влюбившейся в слона; бурбоном, влюбившимся в монахиню. И всё же, пусть это было глупостью, разве странно, что ему захотелось попробовать?

Он обошёл кусок льда, чтобы перекрыть душ. Прошлой ночью, размораживая холодильник, он отколол два больших квадрата, которые не спешили таять. Виктор сполоснул волосы, потом нанёс кондиционер – прежде чем намылить остальное тело. Так, по совету на этикетке, кондиционер успевал впитаться. Это казалось Виктору разумным – он был человеком аккуратным и методичным.

И сегодня вечером – больше, чем когда-либо, – ему хотелось быть чистым. Он шагнул назад, едва не поскользнувшись на большем куске льда, и осторожно пнул его за спину. Он вспомнил странную бессмыслицу, случившуюся несколько лет назад – в день, когда ему исполнилось тридцать.

День рождения совпал с провинциальной лотереей. Дома, в одиночестве, с бокалом вина – одним из редких отступлений от зарока воздержания – у него родилась дикая идея. Виктора осенило: он может выиграть в лотерею, если по-настоящему захочет. Он сделал ещё глоток. Щёки начали гореть. Всё, что нужно было сделать, – это захотеть. Сосредоточиться, ни о чём не думать, кроме победы, победы, своей победы – и мощь его мысли направит руку, выбирающую шар.

Он обошёл меньший кусок льда, чтобы подрегулировать воду, прежде чем намылить пупок. Кто-то, похоже, затеял стирку – вода шла то горячей, то тёплой, то холодной.

Как он сосредотачивался, пока крутился барабан, – до раскалывающейся головной боли! Рука опускалась в барабан. И он всё продолжал думать, словно мысль могла изменить шар. Но, конечно, ничего не произошло. Когда головная боль прошла, он вернулся к привычному делу быть тридцатилетним Виктором Франклем.

Кипяток из душа едва не заставил его закричать. Виктор запрыгал вокруг льда, чтобы отрегулировать холодную воду, – и принялся намыливать пах.

Ему очень нравился этот костюм. Но детали расплывались, когда он пытался разложить красоту по полочкам. Что-то в шерсти. Что-то в цвете. В крое. Костюм был элегантным, но в нём было что-то уличное. Романтика с лихим, чуть дерзким привкусом. Современный – и вне времени. Это было всё, чего он хотел – и совершенно не его уровень.

Он вздрогнул. FM самовольно переключилась с Моцарта на «Битлов» – и нахлынули все старые чувства. Виктор хотел, чтобы музыка замолчала: он знал, что до девяноста лет будет слышать «Eleanor Rigby» и «Here Comes the Sun».

Методично, интенсивно он начал смывать мыло. Вспомнив пиджак, почувствовал, как губы складываются в подобие улыбки. Рукава были точно его длины – и на мгновение он и впрямь подумал… Потом, конечно, осознал масштаб своей ошибки. Когда же он поднял брюки, его любовь и отчаяние достигли предела. Пояс был на добрый сантиметр уже, чем нужно. Радио прыгнуло несколько раз – с Генделя на Брамса и снова на Ринго. Виктор больше не мог этого выносить. Пора заканчивать: примерить чёртову вещь и выучить ту же старую, надоевшую до оскомины истину.

И тут через лейку ударила ледяная вода. Он задохнулся, вскрикнул – и едва увернулся от большего куска льда. Малый он обойти не успел. Одна нога взлетела; потом другая; потом обе руки – в стороны.

– Господи! – вскрикнул он. Схватился за занавеску. И рухнул с жутким треском черепа о розовый фаянс.

Пока сознание угасало, Виктор подумал: Нельзя утонуть… Костюм…

5

Бушет взревел, выплёвывая три зуба. Он сжал хватку на серебристых волосах и дёрнул лицо Коула к своему колену. Успел нанести ещё два удара, прежде чем Коул высвободился комбинированным ударом ноги и толчком, опрокинувшим его на землю.

Двое кружили вокруг друг друга. Коул вытер тыл правой перчатки о расквашенный нос. Бушет невольно усмехнулся, теперь зная, что Коул умеет кровоточить. И значит, возможно, только возможно, он всё-таки ошибся. Главным теперь было время. Через несколько минут вернётся машина.

– Хороший нос у тебя, – бросил он.

– Продолжай улыбаться. – Коул стоял неподвижно, бита прямо поперёк паха, Бушет – в нескольких шагах от него. – Знаешь, в чём твоя проблема? Неправильная стойка. Слишком широко. Как ты собираешься достать меня отсюда?

Старик терял голову. Или кто-то из ударов хорошо её встряхнул. Так или иначе, решил Бушет, пора уходить. Он замахнулся – ровно и чисто, метя на тройку, в левое ухо Коула. Пока он соображал, как умудрился промазать, Коул ткнул его в живот и уложил ударом, сломавшим ему челюсть. Бушет закашлялся, перевернулся, начал долгую борьбу, пытаясь встать. Real Strength…

Не торопясь, Коул ждал. – Для хоум-ранов неплохая стойка. Но попробуй переднюю – вот так, и ноги чуть ближе. Для одиночных, двойных, занять все базы. Я только что вывел игрока на первую. И это последний иннинг.

Бушет кружил, пока Коул говорил и поворачивался, подняв биту, как самурайский меч.

Что это за бой? Бушет сосредотачивался всё сильнее. Никакой боли. Никакой челюсти. Никакого счёта. Только он – монстр, победивший в сотне драк – и этот кожаный фифа. Он присел, подобравшись ближе, готовясь одним взмахом снести оба колена… потому что он – Жан-Поль Бушет… с могучими руками, от которых у людей трясутся коленки… Ну же, сука… Good Luck… Good Luck…

Вдруг, работая только запястьями, Коул с невероятной скоростью щёлкнул битой. Никакого другого способа блокировать – только как Бушет и сделал: рукой. Он взвизгнул. Коул добавил ногой в грудь и хорошо прошёлся по тому же плечу.

– Чёрт! Вот это игра! Лучший вид спорта, какой только есть в какой-либо стране.

Бушет сосредоточился на предплечье. Нерв, кажется, был задет – пальцы начали подёргиваться.

– Готов? Я ещё бью, – сказал Коул. Он вернулся в исходную стойку, бита опущена в обеих руках – внешне беззащитный.

Бушет взял самурайский хват и осторожно закружил. Никакого страха. Никакого плеча. Никакого предплечья. Никакой челюсти. Чистая концентрация на том, как, чёрт возьми, убраться отсюда.

Именно тогда с дороги донёсся громкий злобный гудок. Внимание Коула дрогнуло. Бушет увидел свободу у конца взлётной полосы. Вот оно… Я возвращаюсь домой…  Он ринулся вперёд – убийственный вихрь тычков, финтов и замахов. Мастерски парированных Коулом – вплоть до прямого удара в ухо и колена в пах.

– Один аут, – выдохнул тот. Пошатнувшись, он повернулся.

И Бушет, уже несущийся по взлётной полосе, взял его сзади. Зажал биту поперёк горла Коула – руки накрест. И принялся трясти его, как тряпичную куклу, держа стойку достаточно широкой, недосягаемой для каблуков тех ботинок. Ничто не могло его сдвинуть. Ничто не могло его спугнуть. Он держал курс домой.

– Восемь лет, урод! Восемь лет!

Коул извивался, дёргался, трясся. Но Бушет давил, потому что это было по-настоящему, теперь без сомнений, и даже если придут остальные – им понадобятся минуты, а ему нужна была одна.

– Я еду домой, грязная скотина!

Хорошо было – хоть смейся. И он почти засмеялся, когда Коул начал тереть каблуки, точно у него зачесалось что-то. Вместо этого он тряхнул Коула ещё сильнее – выжимая, оставалось секунд тридцать, последний воздух из его тела.

И тут… самое странное… Он почувствовал это постепенно. Почувствовал, как Коул набирает дыхание из земли – медленно, с трудом тянет его кверху. И это одно дыхание, взятое ниоткуда, расправляло его по мере подъёма, наполняя грудь, плечи, голову. Бушет, цеплявшийся теперь из последних сил, был не в состоянии ему помешать. Коул просто рос и рос. Выпрямившись в полный рост, он высоко поднял правый ботинок. В ночи мелькнула сталь – и лезвие нашло цель.

В одном движении бита оказалась у Коула. Он развернулся и яростно ударил – в левое бедро Бушета.

Конец. Больше никаких забот. Бушет полз на животе – одна нога и руки. С самого начала не было никакого выхода, он знал. Всё произошло, как было предсказано. И всё из-за потаскухи. Но песок был мягкий, и снег был мягкий. И последний снег – прохладный.

– Бушет…

Он слышал Коула словно с огромной высоты. В его сознании мелькнул образ невыносимо прекрасной женщины, лежащей на белых атласных простынях в чисто белой комнате. У неё были самые красивые длинные иссиня-чёрные волосы. И хотя лица он не видел, ему хотелось оказаться рядом с ней.

– Бушет…

Он перевернулся на спину – левое колено слегка приподнято. Поза была удобной для Коула, который взмахнул и расколол биту.

Бушет кричал и катался по песку, где видение в белом было спокойно и прохладно.

(Жан-Поль, écoutez… Слушай, один очень хороший человек нашёл твой костюм… Разве это не чудесно?.. Écoutez… О, послушай, пожалуйста…)

– Бушет, – тихо сказал Коул. И когда тот поднял взгляд – показал лезвие в каблуке. – Иногда нужен старый плевочный шарик (подача с обманом).

Но мысли Бушета уже блуждали. Корабль снова прогудел на воде.

(Жан-Поль, это правда, он нашёл твой костюм… Поговори с ним, Жан-Поль… Скажи ему, чтобы встретил нас в Старом Монреале…)

Écoutez…  Бушет уплывал.

– Бушет… – Коул ткнул его кончиком другой биты. – Давай, садись.

(Жан-Поль, уже скоро… Торопись…)

Écoutez…

– Ну же, вставай, вставай. – Коул собрал ворот некогда голубой рубашки в кулак, посадив его на песок.

Écoutez…. кто бы ты ни был…

– Бушет… – Коул встал, готовый ударить, нужна была лишь цель. – Бушет… Слышишь, Бушет…

Он поднял глаза к Коулу. Сил хватало лишь на то, чтобы вложить в этот взгляд боль – и ничего больше. Собрав последнее, что осталось, он выдохнул: – Nous reviendrons!  (Мы вернёмся!)