Текст книги "Примерка (ЛП)"

Автор книги: Келли Уайлд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Человек без прошлого.

Человек без страны.

Серебряная стрела поглощала рельсы – всё быстрее неся его к переменам, ожидавшим его в конце.

Лучшего в его жизни года.

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ

1

– Bonsoir , – сказал Виктор. Беззубая улыбка. – Давненько, mon ami.

– Я хотел бы—

Старуха заткнула его, погрозив пальцем. – Ты думаешь, старуха забывает, mon beau sauteux de clôtures?  (мой красавчик-кобель перелаз)

Его понимание жуаля  было всё ещё скорее интуитивным, нежели буквальным. Но если он не ошибался – его только что назвали (в старомодном жуале ) похотливым кобелём с поляны.

– Но, мадам—

– Мадемуазель! – прощебетала она.

– Вы меня знаете?

Квебекское утвердительное «м-м». – 1880-й – не тот год, что я скоро забуду. Voilà.

Старуха достала с второй полки пачку «Голуаз» без фильтра и положила на прилавок с торжествующим взглядом.

У Виктора не хватило духу отказаться. Или спросить, что, чёрт возьми, означает 1880. Вместо этого он положил доллар и велел ей оставить сдачу – думая выбросить сигареты на улице. По внезапному порыву, прямо перед тем, как обернуться, он сказал: – Viens icitte, ma belle crotte!  (Иди сюда, моя красотка-дрянь!)

Старуха беззубо расплылась в счастливой ухмылке. – О, вы плохой, а? Помните, что я вам говорила, дорогой. Good Luck, Good Luck, Good Luck!

За ним звякнули колокольчики. Он вышел на Главную – в ногах небывалая лёгкость. Как лев, вырвавшийся из клетки.

Мадемуазель Бержерон заперла за ним дверь. Опустила жалюзи и скинула туфли. Маленький магазинчик как раз подходил к оживлённому вечернему времени. Пьяные, которым нужны были сигареты. Дети, которым нужны были les Trojans . И когда луна была полной, как сегодня, в задней комнате с хрустальным шаром она неплохо зарабатывала. Один из пяти поддавался на поездку для Good Luck Made to Measure…  Её племянник Рене работал в зале у Блейка Тоби и присылал ей десять процентов.

Но сегодня вечером никакие комиссионные не могли бы помешать ей закрыться. Нет, мадемуазель Бержерон прожила достаточно, чтобы знать: она должна богам удачи – покутить. Прямо под кассой у неё стояла хорошая бутылка хереса. Она хлебнула прямо из горлышка и ухмыльнулась.

Её beau sauteux de clôtures  вернулся.

Сегодня его глаза сверкали и были ясными. Эти серые глаза не принадлежали мужчине с родовым проклятием.

(Раз в сто лет… кто-нибудь в нашей семье… немного сходит с ума…)

Другой голос поведал ей историю с дырой посередине.

(Раз в сто лет… только однажды – пропустило…)

Этот щёголь, этот её beau sauteux de clôtures , вернулся к ней.

(Но что если 1980-й – готовит что-то особенное?…)

Другая женщина могла бы подумать поднять собственные комиссионные. Мысли мадемуазель Бержерон были о чуде: костюм так хорошо поработал на него, что он больше не нуждался в нём.

Она снова подняла бокал и сказала – со всей любовью, что была в ней: – Good Luck, mon vieux, Good Luck!

Ночь была тёплой, и Сен-Дени бурлил – лучше, чем Виктор помнил. Остальной город был в сравнении a cappella (без музыки). Вдруг, за этим поворотом, вступали бас и ударные. Мимо «Ше Ашиль Бар/Диско»… «Клуб 1560 авек Данзёз Ню»… «Бар Пикассо»… «Бистро а Жо Жо»… его раздвинутые окна открыты в знойный августовский воздух… голоса парней взвивались, как рога охоты…

«Tu as-ti vu les farme-ta-yeule?»  (Ты видел этих заткни-рот?)

«Tu la vois de garrocher?»  (Ты видишь, как она их швыряет?)

«Heille, bébé, voulez-vous changer de gomme?»  (Эй, детка, хочешь поменяться жвачкой?)

У «Салона Сент» три школьницы, шедшие в обнимку, вдруг пустились в хоровой танец – леггинсы выбивали ногами высоко под короткими юбками.

(Un beau sauteux de clôtures…)

Добравшись до «Л'Акс Диско Секс Клуб», Виктор повернул обратно. Единственный пустой столик стоял у центрального окна «Гранд Кафе». И он подумал: почему бы нет – пятница, чем плохо – и перешагнул через рельсы к своему месту.

Зал был цирком на Центральном вокзале – посетители носились туда-сюда через открытые окна, официанты мелькали между сверкающей медной стойкой. Растения, папоротники и лампы Тиффани свисали с длинных труб. Виктор только-только устраивался на стуле, когда материализовался официант.

– Bonsoir, monsieur.

– Bonsoir , – ответил он.

– От друга у стойки, – сказал официант – и исчез.

Виктор уставился на «Экс» с чем-то между смущением и паникой. Конечно, это просто ошибка… Он не мог, не должен был, не будет…

(Посмотри…)

Иней на стекле начал таять гипнотическими узорами. Бутылка, казалось, вздохнула.

Пятница… Это была пятница вечером… Он не брал в рот настоящего ни с 1969 года… Виктор готов был расплакаться, думая о выходных, проведённых в своей комнате…

Он проигнорировал бокал и сделал маленький глоток прямо из бутылки. Ещё один. Булькающий третий. Его заряжало энергией и силой. (Real Strength…)  Ещё три глотка – и бутылка опустела. Когда официант появился снова, Виктор облизнулся.

– Encore!

С пятой бутылки всё стало размытым. Он помнил, как выходил из «Гранд Кафе»… как проходил мимо ребят на ступенях «Национальной библиотеки»… как останавливался за пивом в «Сен-Сюльпис» – у тротуарного столика с коричневыми столами и жёлтыми зонтиками… Он помнил, как слышал попурри из «Битлов» – и помнил, как пел… потому что песни напоминали ему вечера в бильярдных на Главной… в кафе вдоль Сен-Дени…

Он помнил какую-то женщину в проезжавшей машине, бросившей на него странный взгляд, когда он спотыкался…

И помнил, как кружил – пока не перестал что-либо помнить… кроме ощущения, что это – дом.

2

В три часа, когда утренняя тошнота прошла, Виктор пересёк великий рубеж в Старый Монреаль. Снова странное ощущение вхождения в сон – единственным звуком, помимо его шагов, были щелчки «Кодака». Он снимал не думая, смутно осознавая, что многие снимки, хотя и повторные, почему-то снова казались необходимыми – Часовня Нотр-Дам-де-Бонсекур, Рю Бонсекур – и что новые снимки выделялись, словно в барельефе.

La Maison du Pierre du Calvet… Le Château Ramezay…  Остановка на Рю Сен-Венсан – встать под уличным фонарём… Щёлк… #427… Дом Бодуэн… 1690 , гласила табличка… Примерно так и выходило… 1690… Да…

В пять он остановился у Сюльпицианской семинарии. В прошлый раз ошибся… Нет, не совсем ошибся… Снимок передней стены и ворот был хорош… Но то – в прошлый раз… Сейчас… Он выкадровал переднюю стену и ворота, как прежде, затем наклонил объектив, чтобы включить колокольню и часы. Да… Вот теперь именно то, что нужно…

Виктор ходил ещё час – останавливаясь, чтобы измерить особенно тёплую улицу, или снять ещё один кадр, – пока в шесть не кончилась дорога. И кончились отговорки. С момента приезда его ждало второе свидание на Пляс Руаяль.

Он пошёл назад по Рю Сен-Поль, заходя на место с тыла.

8:00. Колдовской час. Новые здания гаснут в тенях. Уличные фонари освещают только самые старые и верные фасады. Вьё Монреаль расслабляется в том «я», которое он предпочитает. Всё гаснет, что не принадлежит, или превращается. Шесть такси «Ла Саль» в ряд с оранжево светящимися знаками сверху становятся огоньками сигарет в ночи. Колёса редкого проехавшего авто звучат, как копыта на булыжнике. Фары превращаются в газовые фонари на дребезжащем calèche .

С одной из шести деревянных скамей Пуэнт-а-Кальер он смотрел на Пляс Руаяль почти с нежностью. Так ребёнок смотрит на прежних призраков с ностальгией: первое причастие, конфирмация… Тайна теперь объяснялась крохотной табличкой, которую он пропустил прежде: Последняя публичная казнь состоялась на этом месте. Пьер Бушет, убийца, был повешен 15 июня 1680 года.  Виктор почувствовал то же ощущение перехода в новую фазу жизни. То же ощущение завершённости – и предвкушения. Что-то внутри него открылось – какое-то крошечное тайное место, требовавшее, чтобы до него добрались, – но как?

(О, пылающее и краснеющее лицо! О, безрассудный жар!

  О, ради бога, пусть никто не видит меня сейчас!)

Пальцы Виктора нащупали пачку в кармане. Он совсем про неё забыл. Но её присутствие казалось не столько удивительным, сколько – как ни странно – уместным. Он думал о Вивви, лениво попыхивавшей… Вивви смеётся, трясёт волосами, сигарета в «V» из пальцев, два тонких дымных следа из ноздрей…

Начинать, конечно, было безумием… Но внутри было это тайное место…

Целлофан затрещал, разодранный, улетел на ветру. Следом улетел шарик фольги. Спичка, зажжённая, вспыхнула оранжево-синим. Два затяжки – и она горела.

Ощущение было определённо странным… Совсем не тот удар, которого он ожидал, но сильное… Как глубокий массаж…

Именно… Дым имел пальцы…

(Strength…)

В квартале от него джаз-банд врезал в «Чикаго». Когда первый рифф накрыл его, он вдохнул его вместе с дымом. Потом поднял воротник и последовал за ведущим.

Смех, звон стаканов и взлетающее соло трубы лились через открытую дверь. Он остановился, чтобы прочесть табличку под одним мерцающим фонарём в газовом стиле: Ше Жак, est. 1780.  Он щелчком отправил окурок на мостовую и занял место у дальнего конца стойки.

«Ше Жак» был почти полностью восстановлен: стены, балки, столбы и поручни из сучковатой сосны и могучего дуба… головы медведей и лосей… мушкеты… части старых кораблей, когда-то причаливавших в гавани…

1780… Именно так…

Разодетая толпа могла бы быть трапперами и шлюхами… бармен – солдатом… Захваченный атмосферой, Виктор застыл, разинув рот. И был поражён, увидев перед собой высокую бородатую фигуру. И холодный «Экс» на стойке.

Он приказал правой руке не брать его. Не послушалась. Запотевший стакан ласкал ладонь. Он заикнулся: – Что это?

– Tite mol.  – В тёмных глазах мужчины было любопытство.

– Что вы на меня так смотрите?

– Pardon, monsieur.  – Тот не пошевелился.

– Мы знакомы?

– Non, monsieur.

– Но вы смотрите!

– Je regrette.  Вы мне кого-то напомнили.

– Кого?

– Pardon.

– Dites-moi!

– Забудьте, монсьор.

Четыре пива спустя – и он забыл.

Пять. Прекраснейший кайф в мире. Виктора осенил план. Он вернётся на Сен-Дени – ну, часа через полтора, когда будет совсем хорош, – и найдёт какую-нибудь хорошенькую minoucheuse  (кошечку) – молоденькую сегодня, лет шестнадцати, не больше – и возьмёт к себе в комнату… Свежесть, c'est le best  (это лучшее)…

(Un beau sauteux de clôtures…)

Но сначала…

Дум! Дум! Дааааааааааааааааадидах! Дум! Дум! Дааааааааааааааааадидах!

Знакомое вступление ворвалось командой трубача в стиле Сачмо.

Они начнут разносить весть…

Потому что он уезжает сегодня…

Виктор привалился спиной к стойке и благодушно окинул взглядом зал. Ему хотелось обратиться к этим незнакомцам, сказать «спасибо», разбить зеркало, пуститься в пляс.

Теперь все пели – кто по-английски, кто по-французски, бутылки барабанили по стойке. Виктор почувствовал, как в горле вздымается второй куплет.

Нью-Йорк!

В этот момент он заметил плакат – расплывчатое пятно в нескольких метрах от стойки. Один из тех газетных репро, которые кажутся с пылу-жару из архивов. Он прищурился – такой же озадаченный, как бармен, – не в силах разобрать надпись или отвести взгляд.

Ноги сами понесли его – ощущение, что сейчас что-то произойдёт, что ему не помешать, слишком сильное. В двух метрах глаза различили медведя на задних лапах с разинутой пастью. Он шёл глубже, как во сне. Мимо полузнакомого лица женщины с Сен-Дени. Ещё ближе. Уже не задаваясь вопросом, почему она плакала. Или почему она крикнула «Жан-Поль!» вот так. Или даже почему он уронил пиво и замолчала музыка. Момент пришёл. Одним мощным взмахом когти разверзли ему грудь настежь, руки полуобняли себя, выжимая жизнь из тела.

Текст настигал его по частям – каждая рубила до кости. 4 сентября 1780 года… Кристофер Что-то – похоже на Буклетт – подозреваемый в серийных убийствах и изнасилованиях… разорван на части в подвале… медведем хозяина…

Виктор почти вылетел из таверны.

(Good Luck!)

Из города он уехал на следующее утро – поклявшись никогда не возвращаться.

КНИГА ПЯТАЯ

1

К пяти, забрав фотографии в «Клик», Виктор успел составить некоторое мнение о происходящем. С одной стороны, это было весьма странно; с другой… Трудно сказать…

Он убрал пакет в карман и, не имея цели, направился в сторону Янг, потом вверх. У Блур его ноги сами направили его. Старые друзья – лучшие, а он слишком долго отсутствовал.

– Конечно, – это было «шуваааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа» . Джордж закрыл за ними дверь и щёлкнул выключателем. Взмахом руки он завершил разговор, начатый в «Сай Ву».

– Что ещё тебе нужно? Кухня. Туалет. Кладовка. Большая комната – работать и отдыхать. Диван с раскладным матрасом. Остальное – реклама. Садись, пока я тут приберусь. – Джордж сложил разбросанные страницы воскресного «Сан» и добавил к стопкам карандашей, санскрита и Уитмена блуждавших собратьев. – Реклама! Тебе не нужен пентхаус. Тебе не нужна чёртова джакузи. Тебе не нужны шёлковые дизайнерские халаты или мебель в стиле французской провинции. Вкладывай деньги в то, что важно: книги, путешествия, кино, пиво, маленькие девочки – или маленькие мальчики. Вот в чём смысл. У меня есть кофе, чай, молоко, газировка…

– Пожалуй, возьму «Экс».

– Господи! – Джордж шлёпнул себя по щеке и хохотнул, исчезнув в облаке дыма.

Взгляд Виктора скользнул к пачке, лежавшей на «Листьях травы». Когда старик вернулся с пивом в обеих руках – «Кэмел» уже горел. Виктор выдул идеальное кольцо, а потом второе – прямо сквозь первое. Само собой разумеющееся.

– Вот так! – Джордж поставил «Экс» Виктора и унёс свой в кресло, где подогнул под себя ногу. – Ну, давно ли это?

– Ещё не начал по-настоящему. Просто из любопытства. – Долгая, глубокая, задумчивая затяжка – и выдох через ноздри.

– Хочу сказать тебе, Виктор: я видел много курильщиков – много курильщиков – и ты переплюнул их всех. Ты куришь эту чёртову штуку со стилем! – Джордж закашлялся и прочистил горло – скрип переключаемых передач. – Знаешь, я раньше беспокоился о тебе.

– Джордж—

– Нет, дай закончу. Жизнь без выпивки и табака—

– Джордж, слушай, мне нужен твой совет.

– Конечно, дорогой мой. Что случилось?

– Те фотографии из первой поездки… которые ты находил странными…

– Да?

– Посмотри на вот эти.

Джордж-Профессор являл собой незабываемое зрелище – рукава закатаны, ноги подогнуты, как у очкастого Будды-курильщика. Он раскладывал снимки стопками – как открытую версию пасьянса. Выражение было твёрдым, почти суровым, чёрные глаза ясными и острыми за нелепыми линзами, правый уголок рта взведён, как курок.

Закончив раскладку, он дал первый залп. Стопки, объяснил он, были отдельными категориями. Первая – самая простая: снимки Старого Монреаля. Они, по крайней мере, были едины по времени, сколь бы странными ни казались. Вместе они образовывали базу для изучения остальных.

– Это же загадка, не правда ли?

– Загадка… Да, наверное…

Вторая стопка состояла из повторов, снятых во второй поездке. Джордж тихо выругался и добил «Экс».

– Вот здесь ты меня прижал. Вот здесь, вот где проблема. Почему повторы?

– Не знаю, – пробормотал Виктор.

– Не знаешь. Хитрая бестия. Я разберусь, вот увидишь.

Дальше – оставшиеся снимки второй поездки из нового Старого Монреаля.

Он изучал стопки долгое время. Когда красный огонёк «Кэмела» добрался до перепонки пальцев, он рассеянно придавил окурок и сказал просто: – Даты.

Можно было с таким же успехом заговорить по-санскритски. Виктор сжал костяшки, зная лишь, что ему не нравится этот звук.

Но Джордж смотрел на «доску» с видом человека, которому игра повернулась. – Уверен, что это даты.

Виктор всё время забывал, что в голове Джорджа он сам же и придумал эту игру. Он еще достаточно вовремя опомнился, чтобы с невозмутимостью сфинкса пожать плечами и подняться за ещё двумя порциями пива.

Джордж хмыкнул в восхищении. – Боже, ты абсолютный негодяй! Но я в этом разберусь, хоть лопну. – Виктор, по дороге обратно, загляни на книжную полку, хорошо? Третья сверху, правая сторона. Там у меня книги по Старому Монреалю. Выбери что-нибудь себе. Это может занять время.

Час спустя Джордж плюхнулся, вытащил ноги и потянулся. Поднял очки янтарным пальцем и помахал перед собой блокнотом.

– Voilà.  – Три аккуратно расчерченных столбца были заполнены головокружительными иероглифами. – Как я и говорил – даты.

Виктор подался вперёд. Это загадка… не больше чем игра…

– Ты слишком много, – сказал Джордж. – Ты заставил меня наполовину поверить, что у тебя нет ни малейшего понятия. Ладно, двое могут сыграть в эту игру.

Три столбца, объяснил он, – по одному на каждую стопку. В каждый он занёс объекты фотографий с датами строительства. Результаты были захватывающими – но несколько проблемных снимков держали его за горло.

– Что значит – проблемных?

– Ну, как ты знаешь, в третьем столбце есть снимок, который, кажется, принадлежит первому. И повторные снимки бессмысленны – насколько я могу судить.

Виктор опомнился достаточно, чтобы пожать плечами. – Если ты так говоришь, Джордж.

– Чёрт возьми, именно так. Иди сюда.

Справа от стола, сквозь дым, он следовал за карандашом Джорджа.

СТОЛБЕЦ 1 – ПОЕЗДКА 1  и СТОЛБЕЦ 2 – ПОВТОРЫ

Рю Сен-Сюльпис (1672)

Рю Сен-Поль (1674)

Рю Сен-Жак (1678)

Рю де л'Опиталь (1680)

Пляс Руаяль (1645)

Рю Сен-Франсуа-Ксавье (1678)

Сюльпицианская семинария (1685)

Часовня Нотр-Дам-де-Бонсекур (1657)

Карандаш продолжал постукивать до конца списка. – Пока всё ясно, – сказал он. – У всех этих снимков есть нечто общее. Как я и подозревал – все они семнадцатого века. Запишем даты вот здесь: с 1645 по 1685.

Джордж сдвинул стопки влево, словно изолируя элементы, которые держал под контролем. – Теперь усложним задачу.

СТОЛБЕЦ 3 – ПОЕЗДКА 2, ЧАСТЬ 2

Шато Рамезé (1765)

Больница Серых монахинь (1694)

Дом Дю Кальве (1725)

Дом Бодуэн (1750)

«Ше Жак» (1780)

Он отстукивал ещё с полдюжины. Долгий глоток пива и затяжка по щиколотку. – Как я сказал, одна дата торчит и режет глаз: 1694-й. Иначе бы игра кончилась: одна группа – семнадцатый век, другая – восемнадцатый… Конец, не считая повторов… Всё равно запишем даты: с 1694 по 1780.

– Итак. Теперь – к делу. – Джордж поставил пиво на пол, а пепельницу – на Уитмена. Сидел совершенно неподвижно, тон был точно отмерен.

– Пункт первый. Снимки в первой стопке – семнадцатый век. Исключительно. Снимки второй стопки – повторы первой. В третьей – мы переходим в восемнадцатый. За исключением вот этого гада. – Джордж держал снимок перед собой, как ядовитую жабу. – Больница Серых монахинь. 1694 год. Ты пропустил полдюжины великолепных кадров и обошёл квартал ради вот этого: снимок руин первоначального крыла.

– Итак, дата, дата, дата – но, по всей видимости, не века.

– Пункт второй. Это не может быть диапазоном: первая стопка охватывает сорок лет, третья – почти сто.

– Пункт третий. – Джордж остановился, чтобы раскурить первый «Кэмел» с начала своего доклада. – Остаётся одна альтернатива: граничные даты. И это похоже на конец игры.

– Но почему? Что не так? Ты не можешь сдаваться!

– Да всё в полном порядке, – сказал Джордж, – за исключением того, что пяти лет это не исправить. Первая группа: с 1645 по 1685. Вторая: с 1694 по 1780. Я знаю, когда меня бьют.

У Виктора отвисла челюсть. Он навис над столом, хрустя костяшками. – Но, Джордж—

– Не надо мне «но, Джордж». Я чувствую себя так, будто меня выпороли.– Эй…

– Что?

– Подожди-ка… – Взгляд Джорджа ушёл к стопке повторов. Он извлёк фотографию Сюльпицианской семинарии и положил рядом с «парой». – Это не одно и то же, – сказал он.

– Нет?

– Виктор, не играй в игры. Ты прекрасно знаешь, что нет. Смотри. На первом снимке ты сузил фокус до каменной стены и ворот. Есть фрагмент здания – выглядит случайно. Здесь у тебя – стена, ворота, здание и часы! – Джордж смотрел так пристально, что Виктор решил: его сейчас хватит удар.

– Когда построена стена?

Джордж смотрел на него пустым взглядом. – Что ты имеешь в…Оооооооооооооооооо! Ты дьявол! – Он перелистывал с одного текста на другой, читая вполголоса. – 1685… 1685… Всё повторяют одно… Стой! – Он сломал переплёт четвёртой книги и положил её плашмя на стол. – Вот! Ха-хааааааааааааааааа! «Старейшая каменная стена Монреаля, построенная в 1658 году, окружала первоначальную резиденцию священников-сюльпицианцев. Здание было снесено в 1680 году, и началось строительство нынешней семинарии». Началось строительство… Это значит, что в том году стояло очень немного – вероятно, лишь то, что ты снял… Часы добавили только в 1701 году… Ого… – Джордж посмотрел на Виктора взглядом, которого до тех пор берёг для «Листьев травы».

– Ты понял? Ну?

– Восхищение моё растёт… Будь хорошим мальчиком и принеси ещё два пива, пока я систематизирую свои мысли.

Виктор покачнулся обратно – пьяный и разбитый от слишком большого количества затяжек. И всё же закурил снова. Завтра ещё есть время остановиться. Сейчас ему нужны были внутренние пальцы… Господи, как они ему были нужны…

– Посмотри на тебя! Расслабься. Я тот, кто прошёл через мясорубку. Итак. Логики не знаю, но знаю вот что. – Глюг-глюг. Пуффффф. – Стопка первая: это здания и улицы, существовавшие до 1680 года – или в 1680-м. Не в 1681-м, не в 1694-м. Стопка третья: это здания и улицы, существовавшие до 1780 года – или в 1780-м.

Виктор прошептал что-то, чего ни один из них не понял.

– Не благодари меня пока, дорогой. Есть ещё один рыхлый конец: дубликаты. Они должны быть здесь по какой-то причине.

– Существовавшие… – Глюг-глюг.

Пуффффф. – Что?

Вздох. – Существовавшие…

Джордж треснул кулаком по столу. Глаза блеснули, лицо помолодело. – Конечно, конечно! Существовавшие! Они были построены до 1680 года, но они всё ещё существовали . В 1780-м я бы видел и повторные снимки, и снимки в третьей стопке. – О, Виктор. – Глаза Джорджа прямо-таки светились. – Не могу тебе передать… Вот это была загадка!

Единственная проблема , начал было говорить Виктор. Я вообще не старался , – когда у него заныла голова.

Джордж одарил его хитрейшей из ухмылок. – Ну, думаю, мы знаем, что будет дальше.

– В каком смысле? – спросил Виктор.

– Ну, 1880-й, дорогой мой.

Виктор почувствовал первые 6,5 баллов под ногами. И мысль о долгом обсуждении незапланированной загадки заставила его заскрежетать зубами. Он сказал: – Джордж, мне нужно идти.

2

Понедельники всегда были суровы. Вечеринки и веселье снова уступили место машинкам и табелям, перерывам на кофе и сверхурочным.

Но сегодня было необычно торжественно. Без трёх девять клерки горбились над коносаментами. Вивви, перепечатывая письмо, едва заметила его проход.

Он проплыл сквозь тишину и встал у своего стола. Даже в понедельник шутки никому не давали покоя. Он проверил кресло, потом осмотрел телефон. Как раз кладя трубку на рычаг – телефон зазвонил.

Это был мистер Уайт.

И тут всё стало очень синим. Небесно-голубые кресла, облачно-мягкий ковёр и ровный голос мистера Уайта, сообщавший новость. Билч умер на выходных.

– Вы всё равно об этом узнаете, думаю… – Он остановился, чтобы раскурить сигару, повернувшись к окну с видом на гавань и давая себе минуту подумать. Провёл рукой по волосам – и облако чистого белого снега осело на плечи тёмно-синего костюма. Он повернулся к Виктору. – Дурак погиб за рулём по дороге домой. Вдрабадан. Закрыл «Принт Рум» в пятницу вечером – и не понял, что произошло.

– Иисусе, – прошептал Виктор. – Нет…

Уайт произнёс краткую похвальную речь – чтобы смягчить холодность предыдущих слов. Или, возможно, по иным причинам – потому что внезапно он остановился. – Ну, хватит об этом. Жизнь продолжается. Что приводит нас к тебе, мой мальчик.

Виктор тронул кончик жилета.

– Сынок, буду откровенен – такова моя натура. Думаю, ты подходишь для этой должности. Но давай убедимся, не правда ли? Попробуй, так сказать, какое-то время, примерь к себе.

(Жжжжжжжж… Жжжжжжжж… Щёлк-щёлк-щёлк…)

Виктор положил руки на колени, ступни твёрдо на полу. – Сэр, я уже её примерил. Мы оба знаем, что я справлюсь. Так что если это повышение – хорошо. Если нет – дайте мне знать, чтобы я мог подумать над своими вариантами.

Уайт вскинул брови, развернувшись. – Ну, надо сказать, вы крепко торгуетесь.

– У меня были отличные учители.

– Ха-ха. Зарплата. Вот моё предложение.

Переговоры продолжались ещё десять минут.

Пепельница Билча была наполовину полна. Значит, задержался допоздна в пятницу – позже уборщиц.

Он дотронулся до спинки стула Билча, увидев себя в нём. От клерка до руководителя… от незначительности до маленького места в общей схеме… от тринадцати до семнадцати тысяч в год… Он сделал это, по-настоящему сделал – и это не просто так случилось, и это не была простая слепая удача…

– Виктор, ты в порядке?

– Вивви, – сказал он медленно, – как ты думаешь, если бы я – сбрил усы?

Она надула губы неотразимо. – Виктор, не надо. Тебе идут. Без них ты выглядишь слишком… мышисто.

– Наверное… – Он провёл по ним костяшкой, большой палец подпирал подбородок. Это просто было—

(Это был лишь вопрос времени…)

О, господи…

(Écoutez… Пьяница был crotté…)

Виктор расчистил место на столе, потом начал стопку личных вещей из правого ящика, по дороге выбрасывая хлам.

Вивви наблюдала за изгнанием, постепенно понимая. Когда он кивнул, она взвизгнула от возбуждения, подпрыгивая на стуле. На середине прыжка выпрямилась. – Жаль, конечно, насчёт мистера Б.

(Жжжжжжжж…)

– Рон был по-настоящему замечательным человеком.

Он выбросил ежедневник 76-го года, открытку, которую послал из Монреаля, маленькую пачку бумажных носовых платков. Сверху положил фотографию жены Билча. И тут, в самом дальнем углу, Виктор увидел бутылку: тонкая полоска бесцветной жидкости под этикеткой с изящными завитками. Билч нашёл бутылку… Бедный дурак знал…

Потрясение швырнуло его в кресло, где он держался из последних сил, чтобы не расплакаться. Хотелось домой… почистить зубы… принять душ… Хотелось быть—

– Аааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа, – промурлыкала Вивви. – Ты правда будешь скучать по нему, да?

Держи меня… Ну же, солнышко, держи меня… Пожалуйста…

(Жжжжжжжж…)

Подожди…

(Щёлк… Щёлк…)

Нет… Это не тот путь… То, что ему нужно – это—

(Strength…)

Он выпрямился в кресле, и слова вышли ниоткуда. – Ладно, солнышко, время диктовки.

– Что!

(Écoutez… Будь хладнокровным… Вот так…)

Виктор хлопнул в ладоши. – Вперёд.

– Серьёзно!

– Серьёзно.

– Зверь!

Она взяла блокнот и карандаш и уставилась на него ледяным взглядом.

– Всему персоналу отдела импорта. Тема: личные телефонные звонки в рабочее время.

– Что!

Виктор задумчиво смотрел на неё поверх пальцев, сложенных домиком, и возобновил диктовку.

Ровно в 16:59 Вивви защёлкнула пудреницу. Откатила кресло от стола и вытянула правую ногу вверх – поправить чулок. Он тихонько хмыкнул и смотрел на неё поверх очков.

– Ну, пора – мистер Билч. – Она потянулась, закинув руки за голову, – грудь вздёрнулась, твёрдая и гордая, оранжевый дубль, перехватывавший дыхание. Она подмигнула – и была такова.

Виктор разгрёб бумаги на столе – к своему «Ежедневнику успеха». Он точно знал число, но пересчитал оставшиеся дни.

Тридцать… Ещё тридцать…

Стерва…

3

Неделю проведя вдали от зала, Виктор не мог объяснить перемены. Для начала – прибавил два с половиной кило. Всё – в плечах и руках. Футболка топорщилась и тесно сидела наверху, поднимаясь над серединой.

Возможно, дополнительный отдых и сон…

– Эй, Вик!

Ему нравилось это… Вик…

– Вик, – снова позвал Чик. – Хочу кое-что спросить. Иди сюда. – Чик облокотился задом о подоконник, одна короткая нога на подоконнике. Обхватил руками колено – добродушно и непринуждённо. – Слушай, приятель, хотел спросить тебя. Ты, э-э, принимаешь какие-нибудь добавки? Ты выглядишь очень хорошо.

– Ну, знаешь… – пробормотал Виктор.

– Нет, не знаю. Расскажи.

– Два раза в день «Шейк»… Много курицы, салата…

– Вик, я спрашиваю… Ты принимаешь стероиды?

– Ни в коем случае!

– Ладно, ладно. Расслабься. Молодец. Просто изменение казалось таким внезапным. Ты почти монстр, приятель.

– Да? – В глазах Виктора вспыхнул огонёк.

– Да. А теперь – работать.

О, ееееееееееееееееееес… Сегодня ночью он мог бы снести крышу…

Сегодня ночью мужчина мог бы выжать 95 кг – хотя движения разрывали грудь. Сегодня ночью мог бы потянуть 82 кг на «Юниверсале» – хотя для этого потребовались двое удерживать его, и огонь ревел по спине.

Мог бы. И Виктор сделал – крича, пока горел: – Good fonne!  (Ну и ну!)

Потом остывал в стретч-руме. Он лениво крутился у бокового поручня, когда произошло кое-что странное. Правая нога сама начала качаться. Из стороны в сторону, потом вперёд-назад, потом по всё более широким дугам. Каждое движение, он замечал, прорабатывало ягодицы под разным углом. Его внимание переключилось с простого наблюдения на сосредоточенный фокус. Почти намеренно он взялся за поручень, поднял колено и – наклонившись вперёд для баланса – медленно вытянул ногу. Удерживая позу, он развернул ступню, пока пальцы не смотрели в пол. Повторил медленный удар тридцать раз, потом поработал другой ногой. Когда закончил – ягодицы горели.

– Мужик, ты делаешь какой-то странный хрен. – Клайд смотрел на Виктора с весёлым недоверием. – Я имею в виду, думал, ты бодибилдер. Прихожу поздно ночью – а ты тут занимаешься каким-то хреновым балетом. Чёрт, мне не нужен фрукт в напарники.

Он захохотал над реакцией Виктора и похлопал его по руке. Его акцент скользнул куда-то между центром Детройта и нейтральным. – Слушай меня теперь, братан. Ты растёшь в авральном темпе. Но тебе нужно вырасти и внутри. Понимаешь, о чём я? – Клайд хлопнул себя по блестящей груди. – Ты должен научить своё сердце вышагивать. Ты должен постоянно говорить себе: «Я – лев, я получаю приз!»

– Угу.

– Кто ты?

– Я лев.

– Что!

– Я лев!

– Рррррррррр!

Виктор повернулся. Левый профиль. Снова повернулся – в правую сторону. Расправил плечи. Кивнул. Встал в полный анфас – к костюму. Вещь была – абсолютный убийца. И он его заполнял – почти идеально.

С этого момента оставалось лишь совершенствование: отшлифовать здесь, накачать там, отполировать везде – пока его тело и костюм не станут единым. Абсолютным уравнением.

– Я лев. – Виктор сделал полшага вперёд, плечи расправились при движении. Ударил себя в грудь. – Я получаю приз!

Из динамиков ударил ритм, и руки начали качаться, пока он вышагивал по залу.

У зеркала Виктор остановился. По импульсу – выбросил левый джеб. Хорошо. Резко. Ещё один. Настоящий. Потом три подряд. Как удар полотенцем с кирпичом на конце. Бап! Бап! Бап!

Потрясающе!

– Я! Я получаю приз!

4

i.

Это был третий август. Высокий мужчина остановился на углу Куин и Янг и раздумывал, стоит ли. Её рука на его руке сказала: забудь. И, как всегда, она была права. Но он не мог оторвать взгляда от удалявшейся фигуры.

– Дорогой, пойдём, – сказала она. – Он просто урод, вот и всё.

Его злость утихала отчасти от собственного изумления. У него было десять сантиметров форы и килограммов семнадцать.