Текст книги "Примерка (ЛП)"

Автор книги: Келли Уайлд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Каждый десятый из прохожих… Рост: неизвестен… Лицо: неизвестно… Возможности: неизвестно, неизвестно!… Единственная известная возможность – депортирован несколько месяцев назад…

Паранойя, заключил он, была недостаточной реакцией. Тем не менее на каждое сердцебиение он ощущал ещё одно – тёмное, злое биение беспомощности.

К Веллингтону раздвоенная дробь расшатала нервы до края. То, что произошло дальше, опрокинуло его за этот край. И меньше минуты было больше чем достаточно.

Виктор только начинал переходить дорогу, когда «Кадди» прыгнул на красный направо. Удар перегнул его через капот. Водитель ударил по тормозам и нажал аварийный, начав выбираться из двери. Взгляд в глазах Виктора заставил его снова заблокировать её. Между взглядом и тем, что последовало, не было вообще никакой паузы.

Удар правой ногой с прямым подъёмом вышиб левую фару. Потом молотящим ударом Виктор вогнул переднюю часть капота. Он обошёл вокруг со стороны водителя и вывел из строя крыло, прежде чем сорвать зеркало. Пока крушил – орал: – Выходи и возьми меня! Хочешь меня? Выходи!

«Кадди» был в двух кварталах от него, прежде чем он взял себя в руки.

Слишком близко… Это было слишком близко…

– Мне нужна помощь, – прошептал он.

(Absolutement, mon ami… Подвинься, дай пройти…)

6

– Вик, я делаю это при торжественном условии, что когда-нибудь ты мне расскажешь, что всё это значит.

Чик потащил один конец тренажёра для ног в центр стретч-рума. Виктор развернул свой конец и точно скорректировал угол. Отступил, оценил расстояние от тренажёра до стены. Потом сдвинул его на пару шагов вперёд. Так, пожалуй, правильно.

– Вик, говорю тебе, в один прекрасный день ты свернёшь себе шею.

– Ни за что. Я знаю, что делаю, Чик. Доверься мне.

– Угу…

Идея пришла из ниоткуда – на работе. И к середине дня логистика захватила его целиком: Как падать с большой высоты? Как набрать высоту? Для разбега, думал он, стретч-рум должен быть достаточно длинным. Примерно на середине он воспользуется стойкой – запрыгнуть и оттолкнуться. Но именно отсюда начнётся настоящее веселье. Делать ли падение вперёд и приземляться на ладони – или перевернуться и упасть на спину? Положение рук? Ног? Расчёты придётся делать со скоростью полёта.

Даже сейчас воображение подводило его. Всё расплывалось по краям – кроме этой странной слепой уверенности, пришедшей, как и идея, ниоткуда.

Виктор присел дважды и встряхнул ноги у коленей. Широкими кругами взмахнул руками, покрутил шеей, бёдрами. Ещё дважды присел в глубоком приседании – и почувствовал готовность. Несколько раз подпрыгнул – всё тело свободно, набирая высоту от пружинящих пальцев ног.

– Аааа, Вихhhhhhhc, – простонал Чик.

Поздно. С мощным разгоном он уже летел. Правой. Левой. Правой. Левой. Правой. Прыжок – вверх! вверх! – и с левой – отталкивающий прыжок от тренажёра.

Он услышал, как Чик называет его имя. И на одну секунду время, казалось, замедлилось. Было время подправить и скорректировать. Время сообразить, какое приземление лучше. Время, ещё, изменить курс. Но потом времени не было вообще. Была только стена, стремительно надвигавшаяся, – стена и осознание, что он врежется в неё головой.

Он резко подобрал шею. Тело щёлкнуло в кувырок – ноги перебросило вперёд и наружу, руки метались, ища позицию. Нет времени думать. Нет времени корректировать. Он приземлился – БАМ!  – на спину, ноги пробили штукатурку. Оглушён. Без воздуха. Разбит.

Чик взвыл: – Мою чёртову стену!

– Я могу… Чик, я знаю, что могу…

21:15. Свежая «Голуаз» дымит в пепельнице, недопитый «Экс» рядом. Виктор дремлет на «Имс» (кресло-качалка) – с ноющей спиной. Ему снился странный сон. Белая комната была пуста. Через всю комнату лёгкая занавеска шевелилась в тихом ветерке. Из-за занавески тени лиц заглядывали – точно смотрели на него. Ему хотелось рвануть занавески, но он был слишком устал двигаться или думать. Это был самый одинокий сон в мире. При всём том – не плохой. Была прохлада и тишина и успокаивающий звон колоколов… гудящих… звонящих… бьющих…

Он выхватил трубку – слюна застряла в горле.

– Где Вивви? – произнёс приглушённый голос.

– Ты чёртов сукин сын.

– Она там?

– Буду менять номер.

Голос хохотнул. Теперь он был ясным. – Скоро увидимся, мейт.

И потом линия замёрзла.

23:00. Не в силах спать, он пришёл в таверну «Ред Лайон». Старый паб был на самом деле особняком – с верандой на три столика и пивным садом с двумя дюжинами столов, в большинстве ночей набитых студентами.

Пивной сад внизу возвращал забытые воспоминания, которые он предпочёл бы забыть навсегда. Но дул прохладный ветерок. И, одетый в старые джинсы и толстовку, он чувствовал себя достаточно расслабленным.

Сегодня ночью он оставит телефон снятым; завтра линия будет чистой. Конец игры.

Виктор поставил ноги на соседний стул и закурил последнюю «Голуаз» из второй пачки. Только одна вещь его беспокоила, впрочем… одна вещь в том звонке…

Белокурая официантка поставила «Экс» – тепло ему улыбнувшись.

– Сдачу себе, – сказал он.

– Спасибо, лав.

Виктор встретил её взгляд, прикованный. – Что вы только что сказали?

– Ну, я просто сказала «Спасибо, лав». Прошу прощения за это. Моё канадское произношение—

Но Виктор уже спускался по ступенькам – «Экс» в основном у него на коленях. «Битлы» были правы. «Лав» – это всё, что было ему нужно, чтобы запустить эхо двух других маленьких слов. Тот, кто звонил, прежде говорил «мейт» – но на этот раз произнёс это как «майт».

Значит, всё-таки он… Вэнс вернулся…

7

Три портных отказали ему: двое – из принципа, один – из уважения к костюму от Блейка Тоби. Четвёртый согласился: пятьдесят долларов, три дня. Виктор сказал: в полдень в пятницу. Китаец отказал. Виктор сказал, что заплатит восемьдесят.

– Плятница , – сказал китаец.

Виктор примерил пиджак в подсобке. Застегнул пуговицы. Никакого выступа. Сел. Никаких помех. Встал перед зеркалом и расстегнул пуговицы. Встряхнул кисть и плечо. Помедлил. Потом двинулся стремительно, точно – выхватив нож из ножен, которые портной вшил в пиджак. Кожа была наклонена под подкладкой, под нагрудным карманом; строчка была невидимой. В ножнах нож легко доставался – и был совершенно незаметен. Китаец сделал хорошую работу.

И знал об этом. Он стоял у дешёвой цветастой занавески, хитрая улыбка расползалась по золотым зубам.

– Какой нозик?  – сказал он.

Виктор задавал тот же вопрос в «Геркулес Саплайс». Продавец ответил с подмигиванием. Врачи называли его «для вскрытия трупов», но партизаны тоже его любили. С лезвием двадцать сантиметров и рукоятью десять – нож был быстрым и бесшумным.

Виктор сказал китайцу: – Это докторский нож.

– А, значит, вы доктолл .

(Жжжжжжжж…)

Он разгладил пиджак поверх ножа. – Нет, я им пользуюсь на моём докторе, если он берёт лишнее.

Портной пересчитал стоимость. – Только шестьдесят доллаль . Я ошибка сделал. Извините .

Виктор оставил ему за компанию свой пиджак Hechter  – аналогичное оснащение к среде.

В этот момент он чувствовал готовность к чему угодно.

При небольшой – самой небольшой – удаче…

Пятница миновала… Суббота… Воскресенье… День за днём ощущение росло: то, что должно было случиться, должно случиться сегодня, сегодня или уж точно завтра. Он слышал, как прибой плещется у берега, и рёв волн сразу за ним. Одну секунду – ничего; в следующую, когда он обернётся…

Но всё равно ничего не происходило.

Тишина давила на Виктора, и его осторожность принимала изобретательные формы. От долгого уикендного дозора – с ножом в руке у окна – он перешёл к лабиринту проверок и перепроверок по мере того, как шла неделя. Шёл быстро, озираясь по сторонам, голова моталась влево-вправо, как у невротического голубя. Когда позади ускорялись шаги – он оборачивался резко, рука на рукояти. Он изобрёл особое ночное шарканье: с параноидальным поворотом через каждые девять-десять шагов – замаскированным под поиск автобуса. Дома ходил по лестницам, избегая рисков лифта. Рассчитывал время передвижений на работе, чтобы не оставаться одному в коридорах. Менял туалеты как попало – то этажом выше, то ниже… сидел на обеде, спиной к стене… подумывал о завещании…

День за днём меры предосторожности становились всё отчаяннее и нелепее; нелепее и омерзительнее; иногда – всё это сразу. И Виктор не мог сказать, что беспокоило его больше – исчезновение льва или крысиная жизнь в укрытии.

А что если – просто что если – ради аргументации… 16-, 17-, 1880…

(Ох, нон, вот снова…)

Нет, подождите… Просто предположим… Скажем, было – ну, знаете, – проклятие…

(Mon vieux, ты послушаешь голос разума?… Забудь об этих фотографиях… Проклятие, не проклятие – факт остаётся: ты – ВИКТОР ФРАНКЛЬ… Что это имеет к тебе отношение?… Что это имеет к нам отношение?… Да Бушеты были убийцами – остальные Бушеты…)

Но та девушка в Монреале…

(Эта грёбаная guidoune пыталась меня убить!)

Правда?

(Ну, она назвала меня педиком!)

Наглость какая!

(Absolutement… Relax… Это 1980-й год…)

День за днём прибой плескался о берег. Пока в пятницу он не обернулся – и волна ударила, как гигантская стена. На его столе стояли дюжина роз и напечатанная записка: «В любой день. В любую ночь».

Подписано – без сомнения – «В.»

Но в пятницу вечером ничего не произошло.

Ни после работы…

Ни после зала…

Ни во время десятичасового шарканья в «Ред Лайон»… прокладывая путь сквозь пьяниц и шлюх в волшебном костюме от Блейка Тоби… сила бурлила в нём… уверенность, что на этот раз…

Ни в полночь по дороге домой – слова блондинки звенели в ушах ( «Знаешь, ты выглядел как очень приятный парень. И я бы пошла с тобой, если б ты спросил. Но не подкатывай ко мне в своём костюме, как какой-то солидный бизнесмен, спрашивая, не хочу ли я трахнуться и провести лучшее время своей жизни. Проваливай!» )…

Ни после ухода китайской проститутки – самых быстрых пятидесяти долларов за ночь в одной руке… в левой – она промокала семя с губ…

Ничего не случилось в субботнее утро в «Ле Селект Бистро»…

Но что-то явно вот-вот должно было. Потому что вернувшись в полдень, он нашёл под дверью записку. В ней значилось: «Ше Муа (Домой). Полночь. Приди один, любимый, пожалуйста».

Виктор мрачно кивнул. Хорошо…

Теперь надо было действовать.

8

Была суббота вечером в «Ше», почти полночь, и провал сегодняшнего контакта означал провести воскресенье в одиночестве. Напитки посылались от столика к столику, взглядами обменивались, бокалы поднимались.

Виктор стоял спиной к стойке, ноги прочно расставлены. Он почти не шевелился, чтобы поднести бокал к губам, но глаза его двигались. Время от времени они задумчиво останавливались на одном из столиков перед ним. И он в свою очередь оказывался объектом блуждающего взгляда.

Полночь миновала… 12:30… 1:00… Связи ночи установлены, толпа начала редеть. Виктор заказал ещё «Экс» – его собственная связь где-то ждала во тьме.

1:15… Спокойно…

Последний заказ… Завсегдатаи допивали свои последние шансы, бутылки выхватывали официанты, выпроваживая их за дверь.

В 1:50, когда он закрывал «Ше», Хейден-стрит была тихой и тёмной – узкая улица с односторонним движением, спешившая никуда. Виктор мерил шагами перед баром, останавливаясь, чтобы прикурить «Голуаз» под единственным работающим уличным фонарём.

(Тихий прохладный жжжжжжжж и серия щелчков…)

Виктор отступил от фонаря.

(Верно…)

Справа была парковка, мимо которой он проходил по дороге сюда. Примерно двадцать семь на сорок пять метров и тёмная, как гробница. Два фонаря справлялись с работой четырёх – и второй уже угасал. В ряд стояли три машины, принадлежавшие официантам: «Фольксваген», фургон и разбитый белый «Катлас».

Всё могло быть… Теней, бог знает, хватало, но—

(Жжжжжжжж…)

– он был уверен: там ничего нет.

(ЩЁЛК! ЩЁЛК!)

Внезапно его пробрал холод. И – в другое время Виктор, возможно, хихикнул бы – это было так нелепо – у него на затылке встала дыбом шерсть.

Он обернулся – к другой парковке, тянувшейся через улицу до Чарлз. Море тьмы под охраной своего собственного флота теневых фигур: громадные фонарные столбы – все погашены… ряд машин-помесячников, выстроившихся вдоль штакетника… заблудши, не успевшие уехать до того, как подняли цепи…

Виктор решил, что никогда не видел такого тёмного и мрачного места. Как будто в подтверждение, далеко через всю парковку пара фар мигнула. Включилась, потом выключилась – сериями по два. Мик-мик… Чик-чик…

(Жжжжжжжж

ж

ж

ж

ж…)

Дерзость поразила его. Он шагнул через улицу.

Мик-мик…

Ты думаешь, затащишь меня туда с тем, что над моей головой?… Ça te prends du temps à te dégreener, 'ti-gars…  (Ты ещё не обсох за ушами, мальчик…)

Чик-чик…

Виктор подошёл к цепи. Он по-настоящему и не планировал, но с той секунды, как обернулся – или был повёрнут, – он с трудом помнил план… если таковой когда-либо был…

Впрочем—

(Écoutez…)

– он не Бушет… Вот что надо помнить… C'est dans le très cela…  Бушеты были убийцами…

(Absolutement…)

Мик-мик…  Громкий злобный звук клаксона… Клаксон!… Виктор почувствовал, как кулаки сжались в огромные кувалды…

Chien sale…  Я тебя не боюсь… Считай себе мистера Билча, если хочешь… Дело в том, что я чувствую себя сильным… Мои ноги – огромные чёртовы пружины… Я чувствую – что могу летать…

Ещё один долгий гудок клаксона.

И совершенно блестящая вспышка: план настолько безумный, настолько дерзкий… Но Виктор теперь был далеко не один. Он и присутствие внутри него были едины. И сила была вся – гром и свет. Он мог по-настоящему покончить с этим… и выжить, чтобы иметь всё…

(Ты и я, детка…)

На самый верх…

Два мика.

Кашель.

Рычание.

Рёв.

(Maintenant…)

Клаксон.

– Иди ты. – Виктор перешагнул через цепь. Остановился лишь один раз – чтобы подобрать угловатый камень размером с ладонь.

Он держал курс ровно, по центру – несколько метров пространства между ним и помесячниками и громадными фонарными столбами, плевавшими тенями, а не светом.

Тыл «Брасс Рейл» точно отмечал середину пути. И точку невозврата. Потому что его следующий шаг задел невидимую растяжку, закреплённую для атаки.

Сначала пришёл свет – потом дальний. Он почти слышал их – визжащих, требующих клаксон. Тот ответил: дьявол в клетке, рычащий «Вперёд!» А потом шины – взвизгнув – тысячи диких зубов, спущенных на пир гравия.

На мгновение Виктор замер. Достаточно долго для раздробленной вспышки: ещё было время бежать… за ту машину… за тот столб… Две тонны орущего металла в огне действительно неслись на него, и кто засмеётся, если он—

(Fuck dat!)

Виктор проглотил слюну и панику. Он мог иметь всё, всё – если только был сейчас достаточно силён и отказывался бежать…

– Давай!

И он начал бежать – впервые в жизни прямо вперёд. Это было абсолютным безумием, конечно: никакой возможности рассчитать скорость или расстояние до машины. Только инстинкты могли—

– Спаси меня!

Последние шесть шагов он спринтовал. Прыгая, он был уверен, что с хронометражем плохо – на шаг раньше, на шаг позже, ровно столько, чтобы всему положить конец. Как вышло – хронометраж был идеальным. Он приземлился левой ногой на капот – и, с броском камня в лобовое стекло, отпружинил от крыши.

Когда прыгал – слышал визг; когда летел – скрип; когда приземлялся, скользя, – звуки, сопровождавшие столкновение: мнущийся металл, бьющееся стекло и крик, какого он ещё не слышал.

Виктор рванул на колени. Смотреть не было нужды – он знал. Сквозь разорванные пятна костюма сочился красный огонь. Его ладони были жестоко содраны. Шея – в лучшем случае будет болеть несколько дней. Но хуже всего была тошнота. Казалось, его сейчас вырвет чем-то немыслимо мерзким.

(Awaille!)

Он встал на ноги. Немного пошатнулся. Задохнулся. Врезавшись в фонарный столб передом, «Чарджер» был так же неподвижен, как любая тень на парковке.

(On a pas d'temps à parde!)  (Некогда терять время!)

Виктор крепко взял рукоятку и поковылял к обломкам. С десяти метров он различил ссутуленную фигуру британца. С пяти – голова запрокинута жутко, будто сломана шея. С трёх – непристойная ухмылка и левый глаз, наблюдающий за ним.

– Слушай, Вик, помоги, – сказал монстр. – Мы, кажется, – чёртовски застряли. – Переднее сиденье заклинило, прижав его к рулю, – скрюченного, как куклу.

– Tiens, te revlà, toué.  (Ну, вот ты снова здесь.)

– Думаю, у меня рука сломана, Вик. Не могу двинуться.

– Grosse corvette, p'tite quéquette.  (Большая машина, маленький хрен.)

– Что-что, мейт? Ты говоришь по-французски? Я всегда восхищался французами.

Рту Виктор не уделял никакого внимания – просто болтающаяся пара губ. Страх, le grand boulshiteur  (великий лгун), работал сверхурочно. Он сосредоточился вместо этого на глазе. Слова были слащавыми, трусливыми; глаз – высокомерным, ненавидящим. Слова были скользкими, смазанными низким коварством; глаз – сырым и яростным. Слова говорили: Ну же, пожалуйста, выпусти меня ; глаз говорил: Я тащил её с криком несколько кварталов, уродливый маленький педик.

– Давай, парень. Легко. Я никогда не хотел тебя обидеть.

Глаз говорил: С криком… с криком несколько кварталов… тащил со скоростью сто километров в час за её красивые иссиня-чёрные волосы…

Виктор сжал рукоять, пока пальцы не стали её частью. Он выдвинул лезвие на сантиметр, на два из ножен, на три – прекрасно понимая, на четыре, что никогда на это не способен, на пять…

– Осторожно теперь, мейт. Они сейчас будут.

Глаз повторял: С криком…

Четыре сантиметра, пять – даже если он никогда…

– Кто-то смотрит. Точно, мейт. Вон там – в одном из окон.

Глаз говорил: За её иссиня-чёрные волосы…

И тут глаз подмигнул – или, казалось, подмигнул.

И это было последнее, что он сделал.

Потому что Виктор уже извлёк лезвие – думая при этом: Как странно, что если Бушеты—

– Мы убийцы!

И вонзил нож по самую рукоять в глаз.

9

Входная дверь была заперта на два замка и на цепочку, под ручку подпёрт стул. Ванная тоже была на засове.

Виктор сидел – голый и дрожащий – на новом дубовом сиденье, локти сложены на коленях. Он не шевелился несколько часов. Казалось, его снова вырвет. Но сначала надо было разобраться с этим.

Никто его не видел – он был уверен… Несколько пьяниц на Парламент-стрит, несколько занятых шлюх… Правда, он задержался в баре допоздна… Ну и что?… Если они вообще опознают британца, то никогда не свяжут его с Вивви… А если свяжут – никогда не выйдут на Виктора…

(Absolutement… Верно…)

Виктор издал тихий звук, съёжившись от вспышки: все когда-либо виденные им полицейские сериалы свернулись в один – с копами, техниками, репортёрами, людьми, которых он едва знал, людьми, которых никогда не встречал, – связанными в цепь, неотвратимо ползущую. И обматывающуюся вокруг его шеи.

– Я даже не думал! – завыл он. Просто схватил нож… Просто сделал это… Просто почувствовал, как глаза стекленеют… костяшки хрустят вокруг рукояти… Просто почувствовал ненависть и сделал это… слова всё ещё гремят в ушах: Бушеты – мы убийцы…

(Écoutez…)

– Заткнись! Заткнись!

Виктор прижал пальцы к вискам, сдерживая пульс. Идиотская полумысль смутно мерцала сквозь грохот – он не хотел её упустить. Он прижимал пальцы, сосредотачивался, тянулся. Мерцание медленно разгорелось.

Костюм всё это время спасал его – именно для этого… Теперь превращение…

Теперь…

Теперь настоящий удар начался: хор кувалд, бьющих в такт, – сносят стены.

Виктор рухнул на колени, потом на локти – слёзы жгли щёки. – Ну же, ну же, – плакал он.

(Что-что, mon ami – encore?)

– Что значит 1880!

Следующий удар, пожалуй, поверг бы его, но Виктор полностью сосредоточился на том, чтобы встать на колени… только на колени… потому что это было необходимо… чтобы действовать решительно… пока он не передумал…

(Encore!)

Необходимо!… Необходимо!… Виктор схватил дверную ручку обеими руками для опоры… Необходимо!… Это было—

(Encore!)

– необходимо!… чтобы видеть путь сквозь удары… за дверь… через коридор… в спальню…

(Encore!)

где он это сделает… по-настоящему сделает… прежде чем костюм сделает его…

(Encore!)

Виктор поставил чемодан на кровать. Рядом с чемоданом он положил стопку книг в твёрдых обложках о коллекционировании и пару серебряных подсвечников. Укладываться было не так трудно, в конце концов. Когда он увидел, какой настоящий ущерб был нанесён костюму, он почувствовал почти облегчение. Удар затихал. Пульс растворялся. Не было нужды сопротивляться. Он расслабился. Закурил «Голуаз» и изучал костюм: явно – не подлежит ремонту. Его гибель выходила за рамки зияющих дыр на локтях и коленях. Тысяча мелких порезов и ссадин простиралась от лацканов до манжет. Выжил только жилет.

Виктор сложил брюки – точнее, чем когда-либо – и уложил в чемодан. Потом пиджак – точно. Точно. Он сложил жилет с такой же точностью и положил поверх пиджака. Потом отступил, чтобы осмотреть свою работу. Возможно, даже сказать несколько слов.

(Старый друг…)

О нет, только не это… Хватит… Эта дрянь уйдёт сегодня утром… Прямо сейчас…

Он двигался решительно. Вокруг костюма уложил книги. Сверху положил подсвечники. Закрыл крышку, потом обернулся за ключом.

(Un moment…)

Ни за что.

(Посмотри сюда…)

Иди ты.

(Regardez!)

Виктор услышал двойной щелчок. Когда обернулся – увидел, что крышка сама по себе раскрылась. Внутри всё было в порядке – ещё и места было с запасом сверху, всё сложено точно.

Жаль всё же насчёт жилета… Ни малейшего повреждения…

(Oui…)

В жилете он всегда хорошо смотрелся…

(Regardez…)

Виктор сдвинул подсвечники. Развернул жилет так же точно, как сложил его несколько минут назад. Поднял перед собой и улыбнулся.

И тут у него родилась идея.

6:30. Бодрое сентябрьское утро. Виктор в длинном синем пальто, серой клетчатой кепке в университетском стиле и перчатках, скрывавших сырые забинтованные руки. В квартале позади – цок-цок-цок-цок  конного полицейского. Прямо впереди – красная будка «Сан» с красными же заголовками: КРОВАВОЕ УБИЙСТВО!

Колени Виктора задрожали, когда он проходил мимо – цок-цок-цок-цок  эхом по пустой улице. Он чувствовал комок шерсти в горле, ледяной гвоздь в груди. Чемодан тоже начал трястись. Он поднёс «Голуаз» – и обнаружил, что та выскользнула сквозь перчатку. Цок-цок-цок-цок. Цок-цок-цок-цок.  Всадник смотрел прямо на него – из-за зеркальных очков.

Но что тут было видеть? Опрятно одетый добропорядочный гражданин… на рассвете… на сомнительной улице… с потрёпанным чемоданом… Думай!… Едешь на автовокзал… в поездку…

ЦОК-ЦОК-ЦОК-ЦОК! ЦОК-ЦОК-ЦОК-ЦОК!

О, господи, ты смотришь прямо сквозь меня… Всё написано на моём лице… всё, что я есть, всё, что я сделал…

Было немыслимо, что глаза за этими очками прямо сейчас не читали его мысли. Ему хотелось опустить взгляд – но он не мог. Они были сцеплены, и он был бессилен. Мысли понеслись неудержимо.

Доброе утро… Скажи доброе утро… Раз-два – застегни обувку… Я это сделал, слышишь?… Я убил его…

ЦОК-ЦОК-ЦОК-ЦОК! ЦОК-ЦОК-ЦОК-ЦОК!

Доброе утро… Доброе утро… Это я…

ЦОК-ЦОК-ЦОК—

– Доброе утро! – окликнул офицер. Губы Виктора беззвучно повторяли слова, пока всадник улыбнулся и процокал прочь.

В 7:45, на полпути к Островам, Виктор выбросил чемодан за борт. Падение было чистым. Чемодан затонул в секунду. И никто ничего не заметил.

Теперь оставалось одно: отныне ему придётся быть осторожным. Осторожнее, чем когда-либо прежде. Ему понадобится вся сила, какую он сможет собрать, и вся удача, какую удастся поймать.

КНИГА СЕДЬМАЯ

1

Dans le temps.

– Dans le temps , – повторил он.

Dans le temps comme dans le temps.

Кассета раскручивалась: «Жуаль за шесть лёгких уроков». Виктор сидел у окна и наблюдал, как листья кружатся и вьются снаружи. Учебник лежал закрытым на коленях. Пока попугайничал – сжимал эспандер, зажатый между бёдер.

Chus le même d'hier.

Я есть… Я и вправду есть… тот же…

Он сидел на краю шезлонга, внимание уплывало к постерам на стене: Комплекс Десжарден… Пляс Виль-Мари… Старый рынок Бонсекур… Пляс Жак-Картье…  Воспоминания, дорогие воспоминания…

Если бы только ему удалось—

Только удалось—

Держись!

Сентябрь уже прошёл, и первые недели октября. Убийство откатилось с первой полосы «Сан» до случайной заметки на шестой странице. И с каждым днём шансы улучшались.

Это просто—

Никто точно не знал, как Они работают… С самого начала он представлял себе, как они забрасывают огромные сети, возвращавшиеся полными фактов и улик, терпеливо рассортированных клерками-рыбаками по аккуратным стопкам, потом переправленным в центральный компьютер, который прочёсывал всё это в поисках главного улова: Виктор Франкль – с крючком, пробитым сквозь губы…

Если ты проскользнул сквозь сеть их логики – тебя насадят на какую-нибудь нелепую случайность. Однажды тебя остановят за переход на красный свет, и через некий таинственно сложный процесс будет сделана первая маленькая связь…

О, было сотни – тысячи! – способов, которыми его могли поймать… поймать в ловушку… заставить хитростью признаться…

Если он не будет осторожен на работе…

Если не будет осторожен на улице…

Если не будет очень осторожен… чтобы не казаться осторожным…

Кто угодно мог задуматься… кто угодно… где угодно…

Нужен был полный контроль – не только над тем, что он делал, но и над тем, что думал… Тёмные мысли, казалось, приходили ниоткуда: странные, опасные, вышедшие из—

Под контроль…

Это нервы и ничего больше… непрерывное напряжение от того, что ты выглядишь расслабленным…

Виктор сидел на краю шезлонга, смотрел в окно и сжимал эспандер – снова и снова.

– Fou comme la marde , – повторил он. (Сумасшедший как дерьмо.)

В квартале к северу на Джарвис «Ред Лайон» уже шумел. Сквозь машины и деревья и вьющиеся листья Виктор различал «сад». Студенты были внутри этим вечером – и Мисс Добродетель была там вместе с ними.

– Иди ты.

Виктор сжал со всей силы.

Ещё десять недель… всего десять… Держись… Торопись, 1981-й…

Субботнее утро.

– Monsieur Victor, comment ça va?  – Том, молодой французский официант, поставил первый дневной капучино. – Что-нибудь ещё?

– Пока нет. – Виктор проводил взглядом уходящего парня. Он был не последним из достоинств «Ле Селект Бистро». Кофе был восхитительным. Атмосфера – истинно монреальской: барные скатерти в клетку, папоротники, свечи и тихий джаз из потолочных динамиков. А Том всегда был готов слушать слабый жуаль Виктора. Квебекцы были такими – особенно мужчины…

Не «привет, как дела», а Comment ça va … лёгкое касание плеча и время ответить…

Он правда был красивейшим парнем…

Виктор открыл чёрный кожаный блокнот и снял колпачок с ручки. Вытряхнул «Голуаз» из пачки и, постукивая ручкой по столу, поджёг сигарету «Зиппо». Поразмыслил долгую секунду, потом написал утреннюю первую запись кодом.

Лгр. Зжм. Жж. Слзы.

Он решил, что это достаточно зашифровано. Если Они каким-то образом найдут журнал – зубы сломают прежде, чем взломают код. Они были хороши – но настолько хороши?

Виктор откинулся в кресле – слова отзеркалились в образ, дёрнувшийся и ожививший: Лагерь… Зажим… Жужжалка… Слёзы…

Виктору было десять лет – в летнем лагере. У него развилась почечная инфекция, и он не мог контролировать свой мочевой пузырь.

Уборная была далеко от корпуса, путь плохо освещён. Боясь темноты, он на цыпочках пробирался к кровати вожатого несколько раз за ночь.

Однажды ночью вожатый схватил его за воротник: – Разбудишь ещё раз – ты мёртв.

На следующую ночь, когда он проснулся, Виктор вспомнил угрозу. Он крепко скрестил ноги, правую руку зажав между бёдер, и проспал в этой позе. Утром проснулся в луже мочи.

Проблема продолжалась годами. Родители прибегали к многочисленным средствам – одни менее неэффективные, чем другие.

Они будили его через равные промежутки, чтобы сломать шаблон. Это работало, пока он не оставался один и сны снова не забирали его.

К его члену прикрепляли зажим. И пока он спал – ему снились зубы и его собственная кастрация.

Простыню клали между двумя сетками, а сверху – ещё одну, на которой должен был спать маленький Виктор. Провод шёл от сеток к зуммеру размером с большой термос. Сигнализация срабатывала, когда влага соединяла сетки сквозь простыню. Вскоре устройство стало давать сбои от износа. Нити провода одной сетки касались другой. Даже пот Виктора приводил зуммер в действие.

Однажды ночью тот разбудил его несколько раз – и от усталости он выключил кнопку. Впервые за месяцы он проспал глубоко: расслабляющий и чудесный сон, полный тихих плавающих грёз и самых тёплых чувств.

Внезапно ничего не было ни плавающим, ни тёплым. Он был голым, а отец проклинал его в ад – пощёчинами, хлопавшими, как выстрелы.

Брат Виктора наблюдал с заднего плана.

– Папа, – сказал он, – от комнаты начинает вонять.

Да… Да… Вот они… Они возвращались к нему: воспоминания, закрытые в тот день, когда он запер за собой тот мир… Болезненные, да, но наконец дома… воспоминания, как дети…

Субботняя полночь.

«Бемельманс» на Блур. У него было хорошее место у стойки – нога закинута на боковину деревянно-кожаного табурета. Над головой люстра звенела при каждом новом госте. Он стоял на изгибе стойки – синий пиджак переброшен через плечо – и делал долгий глоток «Экс».

Между стойкой и дверью объект его немедленного интереса сидела на чёрном кожаном диване-лавсите. Потягивала напиток цвета сливок с дольками фруктов по краю. У неё был цветок в волосах – волосах таких же длинных и чёрных, как у Вивви, но взбитых в огненную гриву. Для китаянки девушка была полногрудой, и платье открывало хороший отрезок многообещающего бедра. Платье, впрочем – вот что сделало своё дело: оно не могло быть белее, и контраст с её золотистой кожей был мучительно эротичен.

Женщина в таком платье… абсолютно белом платье… О, она могла быть похожа на Вивви – но ты знал, что она другая… Молодая… Молодые женщины в белых платьях…

(Жжжжжжжж

ж

ж

ж

ж…)

Блондинки…

Что?…

Он забыл…

Ну же, чёрт возьми, думай!… Просто подойди и скажи… Просто…

Виктор облокотился на стойку и нацарапал в журнале.

Бел.: пл., туф., ст., пр., кнф., вып.

И улыбнулся – вдруг захлёстнутый образами белого: белые платья и белые туфли и костюмы… причастие… конфирмация… выпускные вечера… Белые платья, о, белые платья… Молодые…

Виктор задался вопросом, была ли девушка в белом когда-нибудь в жизни блондинкой. Он решил, что нет – и надеялся, что нет. Потому что именно в этом была прелесть азиаток… главная прелесть азиаток…

(Жжжжжжжж

ж

ж

ж

ж…)

Виктор перелистнул вперёд на два листа. Он пошлёт ей напиток, записку с номером – потом пойдёт домой и будет ждать её звонка. Да, китаянки и впрямь были превосходнейшими поварами… Полусантиметровыми буквами он напечатал:

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

ПОЗВОНИ МНЕ: 555-1946.

ИЛИ, ЕСЛИ ОСМЕЛИШЬСЯ, ПРИХОДИ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ – МЫ ПОЛНОСТЬЮ УДИВИМ СЕБЯ САМИ.

ДЖАРВИС, 696, #512.

– ВИК

Когда он дописал записку – её уже не было.

Воскресенье.

Виктор стоял у дома Джорджа. Остановил палец на кнопке звонка и ушёл быстро – прежде чем его заметили.