Текст книги "Деревянные башмаки"

Автор книги: Казис Сая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Игнас зарылся у меня под боком, надолго замолчал и наконец сказал:

– Крышка… Нынче ночью они хотели меня кокнуть. Солдаты обнаружили один бандитский бункер, а Балкус решил, что это я донес. Я ему поперек горла встал, вот и наслал на меня этих, из лесу. «Коли сейчас не выдал, потом выдаст, – говорит. – Пристрелите его – и дело с концом…»

– Прямо так и сказал?

– Ясное дело. Все слышали. Сурви́ла и браунинг вытащил – думал, на месте прихлопнет. Ан нет, Балкусу сунул – дескать, стреляй сам, если хочешь.

– Не возвращайся туда, Игнас, ни за что, – вцепившись в руку, затеребил я его.

– Теперь-то уж точно не вернусь. Не убеги я сейчас, они бы меня прикончили и на шпалы выволокли. А потом сказали бы – поезд… Бронюс слышал, как они промеж собой совещались, и мне все рассказал. Балкус даже пса на ночь в хлеву запер, чтобы без помех, значит…

Я все еще не хотел верить услышанному. Игнас был слегка навеселе – это я определил по запаху. Может, его спьяну просто припугнули? А что, если они и сейчас следят за ним, смотрят, куда Игнас пошел, что делать будет?

– Не бойся, сюда они не притащатся, – словно угадав мои мысли, успокоил меня Игнас. – Спи и ни о чем не думай…

Наутро, проснувшись, я не обнаружил рядом Игнаса, и ночное происшествие показалось мне жутким сном.

К вечеру того же дня Гремячую пущу и усадьбу Балкуса оцепили солдаты и бойцы отряда защиты народа. Однако бандиты, видно почуяв опасность заранее, успели удрать, а Балкус постарался ловко замести следы. И все-таки бойцам удалось вытащить из пруда два велосипеда, раскопать в сене разную одежду, аккордеон, который бандиты отняли у учителя, и несколько мешков зерна.

Очевидцы рассказывали, что с народными защитниками был и Иволга, на котором, пожалуй, впервые в жизни были сапоги. Он велел Веруте не мешкая уложить вещи и перебираться в город, но та не послушалась, осталась стеречь дом, потому что Балкусов арестовали и повезли в местечко к следователю.

Да, но куда же все-таки подевался Игнас? С того самого дня о нем не было ни слуху ни духу. Одни говорили, подался в родные края, другие подозревали, что Игнаса вместе с Балкусом упекли за решетку. Исчез человек, как в воду канул.

В ту осень Бронюс учиться не поехал – остался в доме за хозяина. А на следующее лето у них несчастье случилось – от разрыва сердца умерла внезапно его мать.

Маленькая, сухонькая Балкувене в гробу казалась совсем ребенком. Бронюс, который успел за этот год раздаться в плечах, стоял у свежевырытой могилы и беззвучно, по-мужски плакал. Глухо стукнулся о крышку гроба гравий, люди допели молитву и стали расходиться. Только две тетушки, видно родственницы покойной, подождали, пока заровняют могилу, и увели рыдающую Веруте. Бронюс же остался у только что выросшего холмика. Ветер трепал его длинные, стриженные на городской манер волосы и шуршал в листьях дубового венка. Я подождал Бронюса у ворот кладбища и стал утешать:

– Ты ведь уже взрослый, Бронюс, – не пропадешь. Видишь, я тоже не пропал. Эта боль поутихнет, привыкнешь…

– Тебе легко говорить, – вздохнул Бронюс. – Ты ничего не знаешь. И совесть у тебя чиста.

– Да разве ты не любил маму? Времена нынче такие, эта ее болезнь…

– Тут не только в болезни дело, – перебил меня Бронюс. – Над нами проклятие висит – вся наша родня должна на тот свет отправиться.

– Почему? – удивленно спросил я, хотя чувствовал, как неуместен сейчас мой вопрос.

Но Бронюс, по-видимому, сам хотел выговориться, излить душу, поэтому-то и велел соседям отправляться домой, сказав, что вернется пешком со мной.

И он рассказал мне длинную историю о судьбе Игнаса Иволги. Правда, я не смогу описать ее в точности так, как я услышал от Бронюса. Порою жалость и боль сжимали ему горло, голос осекался, и казалось, я так и не узнаю конца истории. Я же не решался торопить его расспросами. А он, справившись с собой и смахнув слезу, продолжал:

– В тот раз, когда схватили отца, арестовали и меня с мамой. Игнас участвовал в следствии как свидетель. Он упорно доказывал, что мы с ней ни при чем, что я все время учился, а мама – так ту отец совсем затуркал… Нас и в самом деле вскоре отпустили домой. Старик Те́корюс и Вайткус тут же примчались, давай расспрашивать, что да как… Они тоже увязали пожитки и ждали, когда этот ком докатится до них.

«Раз уж Иволга продался, то будет петь, что на ум взбредет, – запугивал Текорюс. – Не надейтесь, что вас надолго выпустили. Может, при вас Игнас попридержал язык, а прижмут его хорошенько, живо найдет, что сказать».

«Если меня сцапают, молчать не буду, – сказал Вайткус. – Чего ради я должен отдуваться за других? Как Иволга, так и я…»

И они стали ломать голову, как бы им подкатиться к Игнасу. А вдруг удастся заманить его в дом? Да, но с какой стати он сюда поедет? Разве что Веруте могла бы уговорить…

Все мы стали доказывать Веруте, что на носу жатва, а дом без хозяина. Почему бы Игнасу не вернуться и не остаться здесь? Бандитами тут и не пахнет, а в случае чего мы его в обиду не дадим.

Уговаривали ее, уламывали и уломали. В ближайший базарный день Веруте. Вайткус и я отправились в Тельшяй, прихватив самогон. Игнас там жил у какой-то богомолки, своей родственницы. Когда мы пришли, он рубил возле дома дрова. Увидев Веруте и меня, так и просиял, пригласил нас к себе и все расспрашивал про скотину, про огород, про хлеба…

Если б ты только видел, как Вайткус-Пропойца улещивал, опаивал Игнаса, как лез к нему целоваться! Даже меня не стеснялся, говорил, что за моего отца люди Игнасу только спасибо скажут: гад был и получил по заслугам. Да еще меня в бок тыкал – дескать, помоги опоить Игнаса. Даже вспоминать страшно, до какой подлости мы докатились. Уж и не знаю, есть ли бог есть на свете, а только совесть мне этого никогда не простит… Игнас больше всего мне доверился: «Ну, раз уж Бронюс так говорит… Я его как брата люблю, он-то знает».

Вайткус-Пропойца, заметив, что Игнас повеселел, стал уговаривать: поехали, мол, домой. Пьяным прикинулся и почти всю дорогу гнал лошадь рысью, чтобы тот не успел одуматься. Веруте, которая сидела с Игнасом в задке телеги, сказала, что перестирала все его рубахи, и обещала сварить на ужин молодой картошки с простоквашей… Я прислушивался к их беседе, а сам думал, точно в моей власти была его судьба: «Нет, Игнас, не дождаться тебе ужина. Картошка ох как долго варится!..»

Чудно́!.. – удивился Бронюс. – Ведь не было у меня тогда к нему ни злобы, ни желания отомстить. Мною владело точно такое же чувство, какое я испытывал, когда мы с Игнасом охотились на хорьков: «Не убежишь, дорогуша, не убежишь…» Отец мой охотником был, видно, я в него пошел… Стоило маме на сердце пожаловаться, как я тут же подумал: умрет. Мама тоже знала, что бандиты на току дожидаются. Видать, и ее потом совесть замучила. Не зря она перед смертью все вскрикивала: «Игнас, не смей! Не ходи!..»

Когда мы приближались к дому, Игнас, будто почуяв неладное, замолчал, потом закурил и стал тревожно озираться.

«Нет, Веруте, не видать нам с тобой счастья в этой глухомани, – сказал он, когда мы свернули на дорожку, ведущую к дому. – Не могу, душа не лежит».

Веруте все не отпускала его руку, но Игнас соскочил с телеги и снова повторил:

«Не найти нам тут счастья… Я обожду, а ты собери мои вещи. Сложи все в сундучок и неси сюда».

Вайткус, казалось, готов был наизнанку вывернуться:

«Да что тебе в голову взбрело, Игнас? Несколько шагов осталось, а он ломается, как красная девица. Ты что, бандитов боишься? Так Бронюс может сбегать, проверить…»

Веруте огорченно глядела на Игнаса. Уж очень ей, видно, хотелось, чтобы тот послушался. Она так радовалась, так торопилась поскорее домой, и вдруг…

«Ты уж не серчай, – ободрил ее Игнас. – А только я и впрямь дальше не пойду. Потерпи немного, вот разживусь и заберу тебя».

Вайткус в сердцах сплюнул и хлестнул лошадь.

Высадив Веронику возле дома, мы заглянули на гумно. Из мякинника вылез Сурвила с двумя дружками.

«Ну, как? Привезли?»

«Привезли… Да только у моста уперся, как козел, – и ни с места. Ждет, когда Веруте его барахло притащит».

Бандиты прикидывали и так, и эдак, как к Игнасу подобраться. Заметит – убежит, еще хуже будет. А издалека стрелять – можно промахнуться. А потом Да́нис и говорит нам:

«А вы когда вещи понесете, и хватайте его. Вас-то он не боится».

«Не знаю, удержим ли, – усомнился Вайткус. – Старый да малый».

Они и не подумали спросить, смогу ли я вцепиться в человека и вести его, как скотину, на убой. Они лишь поучали, как мне ловчее ухватиться. Видно, оттого я и не осмелился возразить. Дескать, я должен отомстить за отца. Какой-никакой, а все-таки отец…

Матери не было дома. Она ушла на целый день по малину, чтобы не видеть и не слышать ничего. Веруте укладывала в сундучок рубашки, завертывала каравай и волновалась:

«И как он, горемычный, дотащит все это? Не нужно было лошадь распрягать».

«Коня и без того загнали, – ответил Вайткус. – Проводим до большака, а там на попутке доберемся».

В сенях завозился бородатый бандит, который должен был задержать Веруте. Ни о чем не догадываясь, она передала сундучок и хлеб, а сама вернулась, чтобы поискать Игнасову губную гармошку.

«Черт побери, надо было мне еще стопку пропустить…» – посетовал Вайткус, вскидывая на плечо сундучок.

Я нес завязанный в косынку хлеб, и руки мои дрожали. Нам было велено не торопиться, потому что бандиты подкрадывались к Игнасу в обход.

Он стоял у края ржаного поля и растирал в ладонях колосок. Игнас сам вспахал эту ниву, а жать придется кому-нибудь другому.

«А Веруте где же?» – спросил он, когда мы подошли.

«Придет…» – ответил Вайткус.

«Гармошку ищет», – добавил я, отдавая хлеб.

Тем временем Вайткус зашел со спины и схватил Игнаса за руки.

«За ноги хватай, разиня!» – крикнул он мне.

Я ухватился за солдатские сапоги, Вайткус-Пропойца заломил Игнасу руки, и тогда бедняга обо всем догадался.

«За что, Бронюс, ты-то за что?..» – укоризненно спросил он, а я, чтобы только не слышать его слов, стал кричать, что он предатель, что подлец, иуда…

Вскоре подоспел Сурвила с каким-то дядькой. Вместе с Вайткусом они повели Игнаса куда-то вдоль поля, а я подмял с земли хлеб, сундучок, картуз Игнаса и сунул все в рожь. По дороге домой услышал выстрел со стороны Гремячей пущи. «Вот и все, – подумал я. – Нет больше Игнаса Иволги». Бандит, стороживший в избе Веронику, вышел и спросил, где тут у нас лопата. Я показал на сарай, а сам кинулся в избу, чтобы меня не заставили идти вместе рыть могилу. Дверь Верутиной комнаты была заперта снаружи. Сама она лежала без чувств возле кровати. Негодяй!.. Я опустился перед образами на колени и помолился за убиенного…

Бронюс кончил свой рассказ и впервые поднял на меня взгляд. На лице его отпечатались боль и мука, он впился в меня заплаканными глазами в надежде получить хоть какой-нибудь ответ, но я не мог найти слов.

– Вайткус повесился, те тоже в земле гниют – всех судьба покарала. Теперь, видно, мой черед… Вот уже год прошел, а у меня все Игнас перед глазами стоит. По ночам снится, будто он за гармошкой своей явился. Видишь, там у поля можжевельник… А мне так и кажется, что это он стоит, Игнас…

У перекрестка мы остановились. Я видел, как страшно Бронюсу оставаться одному после того, что он мне рассказал, и пошел с ним. Путь наш лежал через луговину, и я догадался, откуда тут взялась тропинка: это Бронюс протоптал ее, огибая мостик, – место, где в последний раз остановился Игнас.

Всю дорогу мы шли молча. Взметывалась под ногами пыльца отцветающего мятлика, жухла от зноя и ветра кашка, а где-то вдалеке, на опушке леса, громко кричала иволга, умоляя дать земле попить.

ПУТЬ В МОРЯКИ

В детстве мне часто доводилось слышать такое сравнение: жизнь – извилистая, ухабистая дорога, а каждый человек несет по этой дороге свой крест, который взвалила на него невидимая рука судьбы.

Теперь же мне кажется, что каждый из нас несет не крест, а камень – кто потяжелее, кто полегче. И путь наш впрямь не цветами усеян, но мы хотим уложить свой камень в стену прекрасного дворца, который возводят поколения людей. И чем больше, чем ценнее камень нам удается поднять, чем дальше удается его донести, тем радостнее на душе, тем больше нас любят и уважают. И волею не судеб, а самого человека должен отыскаться этот камень. А чтобы построить дворец, требуются и грубый гранит, и пестрый мрамор, и сверкающие драгоценные камни. Вот почему одни устают, нося эти камни к цели, другие – в поисках их. И чтобы облегчить свою участь, люди находят друзей. Таковы уж мы – делим радость и горе с теми, кого любим.

Видно, оттого и мне захотелось рассказать вам о том, как я искал свой камушек.

Я лежу в холодке под рябиной и гляжу в небо. Медленно, лениво, безо всякой цели проплывают надо мной облака, а мне кажется, что вот так проползает мое время. Обидно, что впустую.

Сегодня воскресенье. Все ушли в костел, я один остался присматривать за домом. Попасу еще полчасика – и домой, обед разогревать. Тетя напомнила, чтобы и я дома помолился, только я не верю, что бог способен мне помочь. Да и есть ли он вообще? Столько я ему молился, столько просил – не помог.

Где-то надоедливо кудахчет курица. Носятся в поднебесье ласточки. Куда ни поглядишь – каждый жучишка, каждый муравьишка куда-то ползет, куда-то бежит, чем-то занят. Рябина и та за неделю зардеться успела. Только я один, как тот валун в поле: лежу, мохом обрастаю и, покуда меня не пнут, с места не сдвинусь.

Пятое лето подряд гляжу я на эти алеющие гроздья рябины и даю себе в душе клятву: ну уж в нынешнем-то году непременно поступлю куда-нибудь учиться. Любой ценой. А потом глядишь – друзья мои разъезжаются, уходят, я же остаюсь под своей рябиной или на выгоне, в тех же деревянных клумпах, с неизменным пастушьим кнутом в руке. Опять жду новой осени, опять проползают дни, тяжелые, серые, как те облака, как огромные возы с сеном.

А ведь сколько нынче школ пооткрывали! В конце лета газеты так и пестрят объявлениями: «Поступайте в Каунасский политехникум», «Тельшяйское педагогическое училище объявляет прием учащихся»… И везде – «принимаются учащиеся, окончившие четыре класса гимназии»…

Только кто меня в ту гимназию отпустит?

Вот уже третий год не выпускаю я из рук книгу – будь то на пастбище или зимой, когда выдастся вечерок посвободнее.

Надо сказать, многому я научился: могу сговориться по-русски, повторил курс арифметики и грамматики, прочел столько книг по истории и географии. Теперь бы меня приняли, пожалуй, сразу в третий класс…

Но особенно я горжусь тем, что и алгебра мне уже не в новинку. А ведь такая книга – это вам не десять заповедей господних.

В позапрошлом году, в такое же воскресенье, вернулся дядя из костела, пообедал, похвалил мою ботвинью, потом сунул мне газету:

– Почитай-ка, что там эти американцы вытворяют…

Я развернул «Тиесу»[3]3
  Тие́са – орган ЦК Компартии Литвы, Верховного Совета и Совета Министров Литовской ССР.


[Закрыть], а там на последней странице объявление: «Принимаются заявления в Клайпедское мореходное училище. Курсанты обеспечиваются общежитием, питанием, а также рабочей и выходной одеждой».

У меня сердце в груди так и запрыгало. «Руки буду дяде целовать, – думаю, – скажу, дядечка, миленький, отпусти меня в этом году в гимназию. Отпусти… Век благодарить буду, когда-нибудь добром отплачу…»

– Ну? Никак не найдешь? – нетерпеливо спросил дядя, желая поскорее услышать новости.

Я прочитал крупный заголовок «Черчилль бряцает оружием», а из головы все не шли эти «общежития, питание и одежда».

О чем там дальше было написано, я толком и не разобрал – не до того было. А дядя, тетя и бабка слушали, как всегда, с большим вниманием.

Кончив про Черчилля, я прочитал про мореходную школу. А потом осторожно, точно боясь разбить что-то хрупкое, намекнул про гимназию.

Всплеснув руками, дядя посмотрел на тетю, тетя скорбно вздохнула и поглядела на бабку, а бабка даже за голову схватилась.

– Да ты рехнулся! Совсем спятил!.. – закудахтала старуха. – Там эти Черчилли оружием звякают, кобыла на правую ногу охромела, а ему, видите ли, в гимназию захотелось, в такое время! Терпи и бога люби, тьфу-тьфу…

С того дня я не только «терпел», но и взялся за алгебру. А для утешения вывел на первой странице учебника: «Путь в моряки» – и стал ломать голову, что же эта за штука такая «а + в».

А нынешним летом уже и квадратный корень извлек. Мой «путь в моряки» кончился распутьем. Я закрыл последнюю страницу учебника, а морей-океанов все еще не видать. Что делать дальше?

Когда мне становится совсем уж тоскливо, я вынимаю из рундучка толстую тетрадку и, управившись к вечеру со всеми делами, веду дневник. Когда на душе тяжело, почему-то легко пишется. Пожалуй, больше всего страниц я исписал в нынешнем году, в последние дни августа.

Пятница

…Сегодня я боронил у дороги и видел, как Си́ртаутас повез дочку в гимназию. На прощанье Зи́та помахала мне рукой… И Паши́лис своего Дамийо́наса в Тельшяй умчал. А сколько их, незнакомых, проехало мимо! Кто в бричке, кто на дрогах, едут довольные, в обновках, в ногах сундучок, мешок или того лучше – настоящий чемодан. Меня обдает запахом свежего хлеба, копченого окорока и яблок.

Улетают птицы, разъезжаются друзья и тают мои последние надежды… Придется, видно, в шестой раз зимовать с воронами да воробьями. Буду сидеть все в той же чадной избе, трепать шерсть и слушать надоевшее стрекотанье сверчка за печкой.

А кто поручится, что и эта, шестая, зима не последняя? Никто. Забился я в щель, как тот сверчок, и не известно, когда еще оттуда выберусь.

Воскресенье

Самым лучшим из моих товарищей оказался Пра́нас Рупейка́. Другие укатили и хоть бы «до свидания» сказали, а Пранас накануне вечером зашел, с дядей и тетей побеседовал, попрощался и перед уходом мне подмигнул: мол, выйди проводи.

На всякий случай Пранас оставил мне свое свидетельство об окончании трех классов ремесленного училища. Сотри, сказал, мою фамилию, аккуратненько напиши свою и не будь дураком – попытайся куда-нибудь сунуться. Вот чертяка! Есть, говорит, такие техникумы, куда с тремя курсами берут. Важно экзамены сдать. А чернила можно кислотой вытравить, только Пранас не знал какой. Надо на каком-нибудь клочке попробовать, может, уксус подействует. А вообще-то справка у него что надо, если бы не приписка красными чернилами: «За участие в драке оценка по поведению снижена до четырех».

Пранас собирался раздобыть себе в канцелярии другую, без красной приписки, и разузнать, куда берут с тремя курсами ремесленного. Тогда он и сам, чего доброго, будет поступать. Ему после этой драки могут снять стипендию, или «стёпку», как он ее называет.

А мне его справка, честно говоря, как утопающему соломинка. Только где достать этот самый уксус?

Четверг

…Вот уже четвертый день корплю над этой справкой. Похоже, ничего не получится. Что там уксус, я уже и луком, и керосином, и бабкиными снадобьями пробовал – не берут они чернила, и все тут.

Неожиданно я вспомнил: наш сельский кузнец, когда кастрюли лудит, какой-то кислотой дырки смазывает. Раздобыл я у него капельку этой кислоты. И хоть бы что – чернила позеленели, а разобрать написанное все равно можно. Ну и задал мне задачу Пранас! Этими кислотами скорее душу себе вытравишь, чем чернила. Спокойной ночи.

Суббота

День был такой чудесный, такой солнечный, а к вечеру небо точно мешковиной затянуло. Мы бы еще немало картошки накопали, но вдруг хлынул сильный ливень, все тут же вымокли до нитки и помчались домой.

Сижу сейчас у заплаканного окошка с пеларгониями на подоконнике, а по стеклу барабанит дождь. Пальцы, пока копал картошку, совсем закоченели. Накалякаю в потемках вкривь и вкось, сам назавтра не разберу.

Осеннее ненастье для нашей бабуни – чистое наказание: руки, ноги ломит, по ночам никак не уснет. А днем ходит, согнувшись в три погибели, будто потерянную копейку ищет, плюется да проклинает сверчков за то, что спать не дают. Ляжет, начнет молиться про себя, четки перебирать – сверчок тут как тут, заливается, та дальше читает – не унимается. Тут уж бабка принимается ожесточенно плеваться, в третий раз за четки хватается, а «наказание божье» за печкой уже не в одиночку трещит, еще нескольких музыкантов на подмогу позвало…

Наважденье какое-то!.. У старухи лопается терпение, она будит Игнатаса. С трудом прогнав сон, дядя стучит в стенку и мне. Мы встаем, в одном исподнем зажигаем лучины и обнаруживаем сверчков, сбившихся в кучку на стенке за печкой, где дядя сушит новые клумпы.

Сверчков там несколько десятков. Величиной с лошадь и чуть поменьше, а самых крохотных и не перечесть, как льняной костры!

Я быстро убираю оттуда клумпы, и дядя принимается безжалостно жечь ночных музыкантов лучиной или ошпаривает их кипятком. А бабка стоит наготове с мухобойкой. Увидит сверчка, тут же хлоп – и сплюнет. – Хлоп – и сплюнет…

– Ага, зараза, попиликаешь еще у меня!.. Тьфу!..

И хоть бы разок попала. Куда там! Сверчок преспокойненько удирает в какую-нибудь щелку.

Вернувшись в постель, я не успеваю согреться, как снова цвирр, цвирр – это подает голос осмелевший музыкант.

Стемнело. Я так и не успел рассказать, как эти сверчки добром за мое зло отплатили.

В тот же вечер

Тетя щепала лучину и загнала в палец занозу. Зажгли лампу. Я ловко вытащил занозу и теперь при свете лампы могу писать дальше.

И начала бабка жаловаться всем подряд на ночных музыкантов, спрашивать, не знают ли средства, как их извести. Заглянул к нам Кази́мерас Узни́с, на все руки мастер. Он и взялся сверчков так «околдовать», чтобы те насовсем перекочевали к какому-нибудь соседу. Узнис и окуривал их, и по-хорошему упрашивал, и в глиняную свистульку свистел, но музыканты лишь еще больше развеселились.

На днях соседка Си́ртаутене посоветовала подсыпать им яду, что в аптеке от мух продают. Привезла я летом, говорит, из города жидкость одну, молоком разбавила – и вмиг все подоконники «мертвяками» покрылись. Сиртаутене обещала дать бабке остатки этого мушиного яда, и я живо помчался за ним к соседке.

По дороге домой вытащил пробку, понюхал – ну и вонища! Чуть нос на сторону не свернуло. Постой, думаю, а вдруг этим можно и чернила вытравить?

Обмакнул я в пузырек петушиное перо, чиркнул по свидетельству – фамилия моего приятеля вмиг покраснела, буквы расплылись и отпечатались на обратной стороне бумаги. Тогда я этим перышком с другой стороны… Утюгом горячим прижму, подержу немного, потом еще раз чирк…

В конце концов на этом месте осталось лишь желтоватое пятно с розовыми краями. На нем я и поместил свою фамилию и имя.

А для сверчков жидкости не осталось. Да что там сверчки – я им теперь сам не знаю, как благодарен. Ах, если бы не то пятно!.. Не только на бумаге – в душе…

В долгое, томительное однообразие моей жизни наконец-то ворвался вихрь. Пришлось надолго отложить дневник в сторону.

Однажды копали мы картошку. Весь заляпанный-переляпанный, ползаю я по земле на коленях, как паломник, и вдруг слышу:

– Бог в помощь!

Поднимаю голову – Пранас! На велосипеде прямо по полю катит!

– Лучше ты подсоби!? – ехидно ответили люди, но Пранас, не пускаясь с ними в долгие разговоры, присел возле меня и спрашивает:

– Удостоверение в порядке?

– Вроде бы все стер, – говорю, – а теперь вот на свету снова три буквы проступили.

– Не волнуйся – никто там смотреть не будет. Чеши сейчас домой, надрай получше ботинки да укладывай пожитки. Завтра утром в Клайпеду поедем.

– В мореходное училище?

– Нет, в сельскохозяйственный техникум.

– А что в нем хорошего-то? – моя радость сменилась унынием.

– Что хорошего? Да хотя бы стипендия, общежитие, столовая. На агронома выучат… Завтра последний день документы принимают. Прямо на экзамены заявимся. Пятнадцатого сентября занятия начинаются.

– А как же твое училище?

– Мне в нем степку перестали давать. С ремесленным распростился. Ну, пошевеливайся. Некогда нам с тобой балаболить.

И я, не дождавшись обеда, нацепил на копалку заляпанные землей корзинки и помчался домой. На этот раз я и не подумал просить разрешения, только сказал тете, что завтра уезжаю с Пранасом и что вернусь, по всей вероятности, не скоро.

– Как знаешь, – предупредила тетя. – Поезжай, но знай – помочь тебе мы не сможем.

– А мне ничего и не надо, – ответил я, связывая книги. – Как-нибудь перебьюсь.

– Вот Игнатас вернется, велю ему вожжами тебя, – принялась плеваться бабка у печки. – Расти, корми, наряжай, как барчука какого, а он отъелся, шапку на голову – и ищи-свищи его. Тьфу, тьфу!..

Придя на обед, Игнатас молча поел, молча выслушал проповеди мамаши и, закурив, сказал:

– Что поделаешь… Приелся пацану наш хлебушек, пусть поищет, где вкуснее.

– И пусть, и пусть… Тьфу, тьфу… Все одно проку с него как с козла… Но запомни, Игнатас, – повысила голос старуха, – сам будешь скотину кормить, сам воду таскать, сам похлебку свиньям варить, все сам! Твоя-то хворает, я снова все у печки сижу, так и знай, тьфу!.. Сам надсаживайся.

Дядя тяжело вздохнул, увидел, что мне не дотянуться до жестянки с салом, снял ее с полки и ушел с остальными копать картошку.

Мне было жалко дядю, грустно уезжать от них, зная, что на их плечи ляжет столько забот. Приуныв, я растопил в жестянке сало и принялся смазывать жиром свои заскорузлые ботинки, которые выменял когда-то у солдат.

Рано поутру тетя, не спросив разрешения у бабки, дала мне брус сала, буханку хлеба и сушеного сыру. Все это добро я завернул в холщовую наволочку, засунул в ее углы по луковице, вдернул веревочку – получилась котомка. Закинув ее за плечи, я стал прощаться:

– Прощайте, тетя и дядя. Спасибо за все, не сердитесь…

– Ты уж ради бога, не забывай нас, отпиши письмецо, – сдержанно произнес Игнатас и прижался ко мне колючим подбородком. Мы расцеловались.

– Наголодается и вернется, как корова в стойло, – напророчила бабка на прощанье.

– Прощай, бабуня! – крикнул я и ей уже с порога. Я радовался, что расстаемся мы все-таки без ругани.

Мне еще нужно было завернуть к Пранасу, поэтому, закатав выходные брюки, чтобы манжеты не намокли, я прибавил шагу. Обернулся назад – в нашей избе задули лампу, потому что на дворе уже почти рассвело. За окном виднелись пеларгонии, белело чье-то лицо. Кто-то смотрел мне вслед, может, тетя, а может, дядя Игнатас.

Со двора, где жил Пранас, мы свернули на большак и зашагали к станции. На Пранасе был зеленый лыжный костюм, в одной руке он нес чемодан, в другой – плащ. Сразу видно, человек бывалый. На мне же – пиджачок на вырост, стоптанные ботинки, а суконные штаны, похоже, весят больше моей котомки. Но шагаем мы весело – рослый Пранас, уже старый волк, и я, маленький облезлый зайчишка с фальшивым, волчьим удостоверением…

Покупая на станции билет, я нащупал в кармане сложенную вчетверо пятидесятирублевку. Не иначе дядя Игнатас незаметно засунул. Добрый он все-таки, бедняга. Ведь ему самому эти деньги позарез нужны. Поросят собирался купить…

Я с тобой, дядечка, когда-нибудь сторицей рассчитаюсь, вот увидишь. Пусть только меня учиться возьмут…

И снова из дневника

12 сентября

…Сегодня я видел море! И сейчас еще сыплются на бумагу белые песчинки, застрявшие в моих волосах, кажется, я все еще слышу, как ревут волны. Только что на Балтике прокатился шторм, пенистые волны остервенело швыряли на берег доски, ящики и поплавки от рыбацких сетей. А что, если где-то утонуло рыбацкое судно?.. Вернувшись, я даже попробовал сочинить стихотворение…

 
…О море! Как страшно своей ты силой!
Но тебя я вовсе не боюсь.
Ты немало жизней поглотило.
Все равно к тебе всегда стремлюсь…
 

Меня настолько захватил этот шум волн, эта безбрежность морского простора, что я позабыл и про техникум, и про экзамены – все показалось сразу каким-то незначительным.

Дневник, мой старый приятель! Ведь я больше не сижу у окошка с двумя пеларгониями. Мы с Пранасом уже сдали самые главные экзамены – по литовскому и математике. Особенно много поступающих отсеялось после математики письменной. Позади меня сидел какой-то бородач с большими глазами – вылитый монах.

– Подбрось мне шпаргалку, – шепнул он, заметив, что у меня дела пока в лучшем виде. – А я тебе когда-нибудь брюки сошью…

Я послал ему бумажку со всеми решениями, но портной, списывая, видно, напутал что-то и все равно получил двойку.

Труднее мне давался русский язык. Диктант я написал на тройку, грамматику же мне и на столько не сдать. А завтра экзамен. Целый день я зубрил части речи и падежи – хоть бы названия знать…

Техникум наш представлял собой жалкое зрелище. Когда-то здесь было имение некоего Ба́хмана, а в другом корпусе размещалась психиатрическая лечебница. Во время войны все тут было поломано, разрушено. Теперь вот понемногу восстанавливают, ремонтируют. Сами учащиеся вставляют окна, настилают полы, красят стены. Дом пока еще стоит без крыши, но в нижних этажах уже живут…

Мы, поступающие, покуда ночуем в сарае, на сеновале. Если выдержим экзамены, примут в общежитие.

Новые товарищи зовут нас с Пранасом драчунами, потому что обоим поведение «за участие в драке снижено до четырех». Хорошо еще, в канцелярии никто не обратил внимания на наши одинаковые удостоверения. Важно сдать экзамены…

19 сентября

…Я стал таким врунишкой, таким мошенником, хоть возьми и дай себе затрещину…

Учительница русского языка не больно-то гоняла нас по грамматике: поговорила с нами по-русски, кое-что спросила и вывела оценку – тройку или четверку. Меня она попросила рассказать, где я учился до этого и почему решил стать агрономом. Она так открыто и добродушно улыбалась, что я чуть не выложил и про дом, и про сверчков, и про подделанное удостоверение.

Хоть и ужасно трудно врать, особенно на чужом языке, и все равно я рассказал ей, что решил поступить в техникум после того, как услышал про выдающиеся работы Мичурина, когда прочитал, что картошку можно скрестить с помидором, а пшеницу с пыреем. Я путал падежи, не знал, как по-русски называется пырей, однако продолжал нести околесицу. Фу, как стыдно! И за это вранье мне еще поставили четверку.

Но это еще не все…

Комендант общежития показал нам с Пранасом огромную комнату.

– Вот тут вы и будете жить, – сказал он.

– А кровати откуда возьмем? – спросил Пранас.

– Их пока что не хватает, – ответил комендант. – Но вы, я погляжу, народ мастеровой, – и он заглянул в свою книжечку. – Ну да, после ремесленного… Так что придется вам кроватки самим смастерить.

– Да я вовсе не столяр! – воскликнул я. – Я керамик. Горшки лепил.

– Ага… – записал что-то комендант. – Со временем нам и гончары понадобятся.

Пранас так и не успел спросить, откуда нам взять доски для будущих кроватей.

– Мы, например, от сарая отдирали, – поделился опытом один из второкурсников.