Текст книги "Деревянные башмаки"
Автор книги: Казис Сая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)
ЛЯГУШОНОК
Это случилось давным-давно, когда я был маленький, ростом с бобовый сноп, и рос в деревне у дяди.
Однажды летом дядя, позвав на толоку односельчан, косил сено, тетя, которая оставалась дома, задавала корм свиньям, варила обед, а я пас на выгоне Пеструху. Милое дело пасти возле леса! Там и в прятки можно с дружками поиграть, и костер развести, а здесь все подчистую обглодано, земля голая, как барабан, – ни кустика, ни ягодки.
Растянувшись на бугре у межи, я лежал и глядел в небо. Его сегодня заволокло тучами – похоже, оводы не будут донимать Пеструху, и мне придется пасти ее до обеда. А после обеда – опять двадцать пять. Облака странные такие – наползают друг на друга, толкаются, точно изголодавшиеся буренки у вороха капустных листьев. Только пастуха не видать. A-a, вот и он вылез – пухлый, в лохмотьях, голова огромная и кривая палка в руке. Потом появился корабль с парусами, палка у старика выпала, сам он весь вытянулся и стал похож на Дауки́нтиса, который помогает сегодня дяде на сенокосе.
Чего не напридумываешь, глядя на облака, да только и это надоедает.
Эй, ребята-пастушата,
Кто из вас овечек спрятал? —
затянул я, надеясь, что откликнется сын соседа Виту́кас.
На лугу наши овечки,
Ну, а мы в кустах, у речки…
Я надсаживался что было мочи, и все равно никто не откликнулся. Хоть волком вой от скуки. У канавы я заметил большого зеленого кузнечика. Я поймал его, посадил на ладонь и крикнул:
– Кузнечик, дай дегтю, не то прижму к ногтю!
А кузнечик разозлился – и хвать меня за палец! Я взвизгнул и отшвырнул злюку музыканта.
И снова делать нечего. Из обшитой досками трубы над нашей избой только сейчас потянулся дымок. Значит, обед еще не скоро… Я слышал, от скуки у людей нос вытягивается. Пощупал – вроде и в самом деле длиннее стал…
Пока я считал ворон и щипал щавель, мне на ногу прыгнул крохотный бурый лягушонок. Я ловко накрыл его картузом, а потом принялся осматривать со всех сторон. Лягушонок был меньше фасолины и холоднющий, будто из-под снега выбрался.
«Бедняжка, где же это ты так замерз?» – подумал я. Зажал найденыша в ладони и давай дышать на него. Да только лягушонку, судя по всему, тепло не понравилось. Он стал сучить лапками, приятно щекоча мне ладонь, и упорно тыкаться холодной мордочкой между пальцами. Я выпустил его и, подгоняя былинкой, наблюдал, как он скачет.
– Ты куда? Погоди, я тебя попасу, – завел я с ним беседу, – сделаю загончик, буду кормить, поить…
Пеструха улеглась на траве и начала жевать жвачку, а я за своей игрой не заметил, как пролетело время.
– Ау-у! – донеслось до нас. Это тетя звала меня и косарей на обед.
– Ау-у! Слышу-у-у! – подал я голос и, сунув лягушонка за пазуху, погнал Пеструху в загон.
В доме уже дымилась на столе горячая картошка, а тетя разливала по тарелкам холодный борщ, при виде которого у меня потекли слюнки. Я на ходу вымыл руки и, позабыв про лягушонка, уселся за стол.
– В доме новина! – в шутку стукнула меня тетя ложкой по лбу. – В этом году первый раз огурцы едим.
Я хотел похвастаться, что однажды, завернув в огород, уже успел полакомиться огурчиком величиной с мизинец, да испугался дяди. Он был сердитый – особенно сейчас, после тяжелой работы. А таких ранних огурцов в огороде и было-то всего несколько… Целую весну мы выращивали их в доме на подоконнике и лишь потом пересадили на грядки.
Забеленный сметаной холодный борщ и пахучие огурцы были вкуснее меда. Опустошив тарелку, я схватил уполовник и налил себе еще. И вдруг почувствовал под рукавом холодное прикосновение. Это лягушонок копошился уже где-то возле локтя. Не успел я положить на место поварешку, как лягушонок из рукава плюх – и прямо в тарелку. Хорошо еще, что тетя с дядей не заметили. Только Даукинтис рассмеялся, будто вспомнил что-то забавное, и снова как ни в чем не бывало продолжал хлебать, глядя в миску. У меня душа в пятки ушла. Смущенно облупливаю картошку, а сам думаю, как бы этого лягушонка незаметно выловить. А он поплавал в борще, пришел в себя, высунул мордочку и уставился прямо на дядю. Я попробовал выудить его, но глупый лягушонок не поддался.
– Нечего огурцы выуживать! – прикрикнула на меня тетя.
И тут она увидела лягушонка… Ну и досталось бы мне на орехи, если бы не добрый дядя Даукинтис. Заметив, что я подозрительно ерзаю на месте, тетя замахнулась, чтобы огреть меня по спине, но Даукинтис откашлялся и вежливо извинился перед ней:
– Ты уж не серчай, хозяйка. Видать, это мой грех. Рубаху на траву скинул, может, кто и забрался…
Тетя схватила со стола тарелку и, ни слова не говоря, выплеснула борщ в ведро, свиньям. Хорошо еще, в кастрюле чуточку этой вкусноты осталось. Все поели и разошлись: косари улеглись в холодке, тетя ушла доить корову, а я тем временем вытащил лягушонка из ведра, засунул в пустой спичечный коробок и немного погодя снова погнал Пеструху попастись.
Я радовался, что все обошлось, и мне было немного неловко оттого, что мы, подпаски, распевали такую неприличную песню про Даукинтиса:
Даукинтис охо-хо,
А старуха Даукинти́ха
Поросенка режет лихо…
Даукинтисы жили небогато, перебивались с хлеба на квас, а злым языкам лишь бы посудачить, посмеяться. Нынче Даукинтисы приобрели клочок земли у железной дороги и строили там домишко. Даукинтис помогал дяде землю вспахать, сена накосить, а дядя, который немного мастерил, в другие дни помогал Даукинтису на строительстве.
Пригнав Пеструху на выгон, я выпустил из коробочки лягушонка. Часто дыша, он убежал от меня и спрятался в траве. Я выманил его оттуда соломинкой, накрыл ладонью и стал смотреть, найдет ли он снова лазейку, чтобы удрать. И опять лягушонку удалось улепетнуть. Но тут произошло несчастье: по-видимому выбившись из сил, он впопыхах свалился в яму, что осталась от кола, к которому привязывали Пеструху. Я промерил былинкой глубину и с трудом нащупал ею дно. Бедный лягушонок – как ему должно быть там жутко! Я попытался откопать его руками, но глинистая земля была твердая, как кирпич. Как же мне вызволить лягушонка? Сам ведь не выберется, умрет с голоду…
Я набрал комьев глины и принялся бросать их в ямку. Надеялся, что лягушонок заберется на них и понемножку выкарабкается наверх. Осторожно кинул несколько совсем крохотных комочков, затем кусок побольше, еще крупнее… Припав лицом к ямке, стал вглядываться – темно, ничего не видно. Я кинул еще несколько комочков – лягушонка не видать, и все тут. Тогда я подсыпал земли еще чуть-чуть…
Я завалил яму едва ли не наполовину, а лягушонок как сгинул. Он, бедняжка, наверное, не понял меня и сидел на дне ямки до тех пор, покуда я не похоронил его заживо.
Что теперь делать? Я горько разрыдался, точно меня побили. Вечером проглотил всего несколько ложек супу – так нехорошо у меня было на душе – и встал из-за стола. В постели вспомнил, что завтра воскресенье, не надо будет пасти, я возьму лопату и непременно освобожу лягушонка. Только бы он, бедняжка, перетерпел как-нибудь ночь.
Помню, воскресенье тогда выдалось жаркое до одури. Лопату я взял, а вот картуз оставил дома. Долго бродил я по выгону и все никак не мог отыскать ту злополучную яму. И зачем только я не пометил ее камнем или хотя бы комком земли? С горем пополам я наконец нашел ее, стал копать и тут услыхал рокот. Низко над деревьями пронеслись три огромных самолета. На крыльях у них были нарисованы не звезды, а страшные черные кресты. И не успел я опомниться, как неподалеку несколько раз так грохнуло, что земля задрожала.
Бросив лопату, я помчался домой – а там ни души. Некому рассказать про увиденное, некого расспросить. Лишь спустя некоторое время из густых лопухов, что росли под забором, поднялась перепуганная тетя. Она тоже не знала, что происходит. Вскоре прибежал кто-то из соседей и сказал:
– Даукинтисов убило! Гитлер напал!
Вернувшись из местечка, дядя сказал, что немецкие самолеты бомбили станцию, железнодорожный мост и попали прямо в новую избу Даукинтисов. Так и не откопал я тогда лягушонка. Началась война…
Немало воды утекло с тех пор, многое забылось, а тот лягушонок холодным камешком до сих пор лежит у меня на сердце. Вот почему, боясь снова обидеть какое-нибудь живое существо, я никогда больше не трогал ни кузнечика, ни птицу, ни крохотного муравьишку.
МОИ КРОЛИКИ
Это были два мягких пушистых крольчонка: один дымчатый, а другой черный, как крот, только мордочка и короткий хвостик белые. Я сам их выбрал из кучи собратьев и, заплатив Юо́засу двенадцать марок, понес в холщовой котомке домой.
«Не буду таскать их за уши, как Юозас, – думал я по дороге. – А как пообвыкнутся, и взаперти не буду держать. Выпущу в загончик – пусть едят траву на здоровье».
Я бы давно обзавелся парочкой длинноухих, если бы не умерла мама. Она обещала купить, когда выздоровеет, да я так и не дождался… Дядя Игна́тас иногда давал мне, подпаску, за усердие марку-другую, и вот наконец я скопил на покупку…
Я не мог нарадоваться на свое приобретение – остановился и приоткрыл котомку. Кролики жмурились от света и испуганно жались друг к другу.
– Не бойтесь, мои маленькие, не бойтесь, – сказал я им и стал гладить их пушистые спинки, уши, подбросил немного сорванного тут же клеверу.
Дома я выпустил своих кроликов в будку, которую сколотил заранее, и придумал им имена: одного стал называть Сивкой, а другого – Белолобиком.
За две недели крольчата заметно подросли, освоились и захотели играть, поэтому в будке им сделалось тесно. Каждое утро я выпускал их во двор, а вечером, пригнав скотину, ловил и запирал на ночь.
Как-то вечером после долгих поисков я обнаружил Белолобика в куче хвороста, а Сивку так и не смог найти.
– Помолись святому Антонию, – посоветовала тетя Ане́ле.
Когда у нас что-нибудь пропадало или хворала скотина, тетя непременно молилась под образом святого Антония, заказывала обедню в костеле или раздавала милостыню нищим, чтобы те помолились святому угоднику.
– Отче наш, иже еси на небеси… – шептал я слова молитвы, бродя по огороду. – А вдруг Сивка в малинник забрался?..
«Что, если его кто-нибудь в хлеву запер?» – строил я догадки, не найдя кролика и в малиннике. Но в хлеву Сивки тоже не было. Я облазил все укромные уголки под забором, все закоулки, пока не стемнело, но мне не хотелось ни есть, ни спать. Целую ночь напролет я вздыхал и ворочался, как на горячей сковородке, а поутру услышал голос тети:
– Вставай, солнце уже высоко. День обещает быть жарким, от оводов спасу не будет, коровы совсем взбесятся.
– Встаю, встаю, – ответил я спросонья, а сам не мог оторвать голову от подушки.
– Говорят, зайчишку твоего вчера соседский кот Кривоглаз приволок, – вспомнила тетя.
Тут-то я вскочил как ошпаренный и, наскоро одевшись, помчался к соседям. В амбаре и впрямь лежал растерзанный Сивка, а кот, завидя меня, вскочил на сушильню и стал недовольно вилять хвостом.
– Ты у меня попомнишь, злодей! – воскликнул я сквозь слезы и запустил в него старой метлой. Однако Кривоглаз, будто дразня меня, облизнулся, уселся поудобней и принялся умываться.
По дороге домой я нарвал Белолобику росистой кашки и отнес в будку. В одиночестве кролику было скучно, он царапал дверцу клетки – просился на волю.
– Не могу я тебя выпустить, бедненький ты мой, не могу, – втолковывал я ему. – Покуда этот паршивец Кривоглаз жив, нам не жизнь. Ты подожди, вот коров пригоню, принесу тебе немного хлебца…
Со временем я позабыл про несчастного Сивку, а Белолобик подрос, и ему все труднее было усидеть в его будке. Решив, что коту с ним не справиться, днем я выпускал своего любимца во двор.
Кролик буянил все безудержнее, порой исчезал невесть куда и, бывало, даже ночевал на дворе. Ясное дело, я не знал покоя. Разыскивая Белолобика, обещал мысленно святому Антонию, что в воскресенье, когда будут собирать пожертвования, брошу и я заработанную где-нибудь марку, лишь бы мои молитвы сбылись.
Однажды кролик снова куда-то сгинул. Прошел день, потом другой, но Белолобика не было.
«О святой Антончик, – молил я про себя, – отыщи моего единственного кролика. Я отдам тебе все деньги, что заработаю. Вот приедет дядя Игнатас с базара, я ему лошадь распрягу, сапоги с него сам сниму… А если дядя будет навеселе, глядишь, и получу от него марку…»
Придя вечером с выгона домой, я не мог сдержать радостного крика: мой беглец резвился в огороде! То тут, то там появлялись из свекольной ботвы его длинные черные уши. Однако поймать крольчишку мне не удалось. Он ловко проскакал по двору, нырнул под забор, мелькнул у поленницы его белый хвостик, и вот уже кролик снова как в воду канул.
Внимательно оглядев поленницу, я обнаружил норку, выкопанную совсем недавно, и понял, где прячется мой плутишка.
В субботу, когда у меня не было ни монеты и я забыл об обещании, данном святому Антонию, я застал в избе незнакомца.
– Этот, что ли, и есть сын Казимирихи? – спросил он у тети, едва я, промокший и озябший, вошел в дом.
– Чего сразу домой скотину не погнал, не видишь разве, дождь на дворе… – кивнув гостю, напустилась на меня тетя. – Подойди, поцелуй ручку – Марти́нас приехал, твой дядя.
– Не нужно, не стоит, – улыбнулся незнакомый дядя. – Парнишка-то вылитая мать. Бедняжка… Ты помнишь маму?
– Ага… – ответил я, потупившись. Я привык совсем к другим словам, не любил жалости, и мне становилось горестно при упоминании о маме.
– Бедняжка… – повторил дядя Марти́нас и принялся шарить в карманах.
– У нас ему лучше, чем у родной матери, – подала голос от печки бабушка, мать Игнатаса. – Не бог весть какие горы ворочает.
– Возьми вот, – протянул мне дядя две бумажки. – Баранок на них себе купишь.
Каждая по пять марок! Гляжу и глазам своим не верю. Так и есть – десять марок!
– Ты бы хоть руку поцеловал, спасибо сказал, – снова пожурила меня тетя. – Вот и будет тебе на молитвенник…
– Не надо, что ты, – отбивался дядя, пряча руки за спину. И все-таки я успел чмокнуть и выскочил за дверь.
«Какой прок от этих баранок, – рассуждал я про себя, – слопаешь, и нет их. За десять марок можно купить довольно приличного кролика или ножик с красивым черенком. А нож, он поважнее молитвенника будет. Без ножика пастуху как без рук – и кнутовища приличного не вырежешь».
Но радость моя была недолгой. «А что ты святому Антонию наобещал?! – меня точно ледяной водой окатило от неожиданной мысли. – Все деньги, сколько бы ни заработал… А завтра-то уже в костеле праздник».
«Да, но ведь эти деньги не заработанные, – попытался выкрутиться я. – Мне их дядя Мартинас подарил и велел что-нибудь себе купить. Еще неизвестно, дал ли бы он целых десять марок, если бы знал, что я их себе не оставлю…»
Хорошая мысль, верная, только вдруг святой Антоний испытать меня хочет – нарочно через дядю вознаградил меня и теперь смотрит, сдержу ли я свое слово?.. Я уже решил было отдать святому все деньги, но стоило мне увидеть выстроившихся вдоль паперти торговцев, как я снова заколебался. Ножички у них просто загляденье, и с ушками – привязал, не потеряешь… И как раз ровно десять марок. А сколько тут всяких пряников и конфет-палочек в красивых обертках!..
– Чего вылупился, коли не покупаешь! Еще стянешь что-нибудь… – прикрикнул на меня кривой бритоголовый мужик, и я, сглотнув слюну, отправился в костел.
Незнакомый, видимо прибывший издалека ксендз, читал проповедь, а настоятель нашего костела вышел с тарелочкой собирать пожертвования. Следом семенил усатый служка с сумкой из телячьей кожи через плечо. Хозяева позажиточней, за которыми в костеле были закреплены скамейки, бросали по пять, а то и по десять марок. Другие же, что стояли или молились на коленях, развязав узелки, клали на тарелку обычно марку или со звоном бросали мелочь. Настоятель кивал каждому, благодарил и ссыпал деньги в телячий кошель.
– Святому Антонию, – вполголоса сказал я и кинул на тарелочку одну потертую бумажку в пять марок. Другую, поновей, в последний миг сунул в карман.
Однако на сердце снова навалилась тяжесть. Все равно ножичка уж не купить… А если святой угодник поможет, мой кролик, не исключено, принесет крольчат, я их откормлю, продам, а там и верну назад свои денежки с лихвой…
На паперти у костела я увидел сидящих цепочкой нищих. Один из них, безногий, как раз распевал молитву о святом Антонии. Ему я и отдал последние пять марок.
Во время вечерни люди в костеле вдруг заволновались и с криками «облава, облава» высыпали за дверь. На площади стояло несколько машин, туда-сюда сновали немецкие солдаты, некоторые из них, держа на поводке собак, хватали молодых мужчин и заталкивали в машины. Говорили, что их увозили рыть окопы.
Позабыв снять ботинки, я кинулся кружными тропинками домой, чтобы поскорее рассказать домашним о том, что происходит в местечке. Не успел я перешагнуть порог, как тетя Анеле сказала, горестно покачав головой:
– Нет больше у тебя крольчишки. Говорила же я тебе, запри перед уходом…
– Как это нет? – испугался я. – Что с ним?
– Тут солдаты немецкие останавливались, молока просили, яиц… А один увидел твоего кролика да и спустил на него овчарку. Та, зараза, хвать его – даже ушей не осталось…
Не дослушав ее, я выбежал во двор, забрался в малинник, где меня никто не мог найти, и проплакал там до позднего вечера. Мне было жаль Белолобика и горько оттого, что святой и тот меня обманул!..
ТРОЕ СИРОТ
Пес Кудлатик, кот Полосатик и я – все трое мы были сиротами и служили одному хозяину – Дзи́дорюсу Клеви́нскису.
Добрым и степенным человеком был старый холостяк Дзидорюс: почти никогда не ругался, не сердился и редко сидел дома. Вернется, бывало, с поля, поужинает и уйдет вперевалочку к вдове Ядвиге – в карты играть.
Однако же вся беда в том, что не он был тут настоящим хозяином. На имя Дзидорюса только бумаги из волости приносили, а все хозяйство вела и нас шпыняла старая дева Агрипи́на, сестра Дзидорюса. Надо не надо – вечно она спешила, надрываясь, суетилась, хватаясь то за одну, то за другую работу. Высокая, сутулая, то ли от работы, а может, из-за своего роста, Агрипина, казалось, таскала на спине невидимый мешок. Мешок прохудился, бобы из него сыплются, а женщина кипятится, торопится, их подбирает…
Из-за этой никчемной суеты юбка на Агрипине постоянно перекручивалась набок, блузка выбивалась наружу, косынка сползала.
Как Дзидорюс не мог без табака, так Агрипина не в силах была и дня прожить без брани и крика. Каша ли пригорела, сено дождем залило, ость в глаз попала или ногу тетка ушибла – вечно ей другой виноват, вечно нам отдувайся. Полосатика метлой огреет, бедняге Кудлатику ногой наподдаст или мне кулаком по спине съездит – вот и отдушина, сразу у Агрипины на душе полегчает. Если уж сам Дзидорюс побаивался строптивой, то что говорить о нас, троих сиротах.
Пес Кудлатик появился здесь несколько лет тому назад, после того как цыгане утащили у Клевинскисов всех кур. Когда Дзидорюс привез его, тот только начинал тявкать. Хозяин сколотил ему конуру и поселил на привязи под забором. Однако другие воры больше не появлялись, и пес был нужен лишь для того, чтобы Агрипина срывала на нем зло. Неужто даром будешь собаку кормить…
Похоже, Кудлатик с пониманием относится к своим обязанностям – не ропщет, терпит. Еще издалека он узнает по стуку деревянных башмаков – клумп – хозяйку и знает, чего ему ждать. «Сейчас лупить начнет», – догадывается Кудлатик, только не может решить, спрятаться ли ему в конуре или подползти ближе, виляя хвостом. Притаишься в конуре – хозяйка обзовет лодырем, нахлебником, вытащит за цепь наружу, отдубасит ногами, наорет; выбежишь ей навстречу – снова попадает: нечего, мол, под ногами путаться.
Кудлатик все сносит, а ему так хотелось бы, сбросив цепь, побегать по полям, по лесам, погоняться за зайцами или, на худой конец, кур во дворе попугать, но никто не отпускает его ни днем ни ночью. Мерзнет он в зимнюю стужу, жарится в летний зной, и все в той же конуре, все под тем же утопающим в навозной жиже хлевом. Он бы повыл, ох, как повыл бы ночью на луну, да громко скулить Кудлатику тоже запрещено. Вот и залезает пес в конуру, продрогший, голодный или побитый, и негромко, протяжно хнычет, скулит и ждет меня, своего утешителя…
Я приходил к нему обычно по вечерам и приносил что-нибудь вкусненькое. Но если Кудлатику перед этим задавали трепку, он даже меня не подпускал близко. Только рычал, а к пище не притрагивался.
Совсем по-другому встречал меня пес, когда я, получив нахлобучку от Агрипины, приходил к нему поплакаться. Тогда он клал голову мне на колени, лизал руки и глядел такими умными глазами, будто все понимал, будто это был отзывчивый человек, чудом обращенный в пса.
Порой, откуда ни возьмись, к конуре с мяуканьем приближался еще один жилец Агрипины – кот Полосатик. Пес разрешал ему полакать из своей миски, погреться в солнечный день на крыше конуры и не сердился, когда Полосатик, раззадорившись, цапал его за хвост.
Мы с Полосатиком тоже прекрасно уживались, хотя он и не знал, что я спас его от гибели.
Появились у нас в прошлом году на сене пятеро котят, крохотных, как мышата, со слепыми, точно заспанными глазками. Агрипина услышала писк и велела мне разыскать котят, сложить их в картуз и закопать. Я тогда выбрал самого хорошенького и спрятал его глубоко под стрехой. Четырех котят Агрипина закопала живьем в саду под яблоней, а пятый снова принялся попискивать на сене.
– Слышишь? – грозно спросила на другой день за обедом Агрипина.
– Ничего не слышу…
– Вот и снова не слышишь?
– Не слышу.
Агрипина трах меня кулаком по спине:
– Я вот тебе задам «не слышу»! Нашелся тут кошачий благодетель… Ступай и сними его оттуда немедленно!
Я влез наверх, посидел на сене и снова спустился.
– Не нашел, – говорю. – Сама ищи, если хочешь.
Через две недели котенок объявился сам. Веселый, резвый, темно-полосатый, только лапки до половины белые, как в сметане. Агрипина и та при виде котенка не рассердилась:
– Пусть живет – старая-то кошка сдохла, пусть мышей ловит.
Так собрались втроем добрые приятели – кот, подпасок и пес.
Вечером, пригнав коров и овец, я заставал у ворот Полосатика, который уже поджидал меня. Приятно, что хоть кот по тебе скучает, ждет, выходит навстречу… Зимой, в мороз, Полосатик проскальзывал ко мне в каморку и, тщательно вылизав лапы, чтобы не измазать простыню, вспрыгивал на постель.
Я, бывало, притворялся спящим, ждал, что Полосатик будет делать. Он тыкался холодным носишкой мне в щеку и принимался мурлыкать на ухо: «Прими, приятель, я продрог… прими, приятель, я продрог…»
Он устраивался в изножье кровати и дремал, мурлыкал все реже и реже, грея пушистым тельцем мои ноги. Но стоило мне пошевелить пальцем ноги, как он, решив, что с ним хотят поиграть, ловко хватал меня за этот палец, обвивался вокруг стопы – казалось, того и гляди, изгрызет, исцарапает всю ногу. Только котенок никогда больно не царапался и не кусался. А если ненароком и задевал коготком, то тут же, прося прощения, лизал царапину и с мурлыканьем ждал, когда я снова шевельну пальцем.
И все же в один прекрасный день Полосатик навлек на себя лютую ненависть хозяйки. Открыла Агрипина ларь с соленьями-копченьями, глядь – батюшки-светы! – все колбасы мышами обглоданы! – А она-то берегла их к сенокосу, работников или гостя какого попотчевать – и на тебе! Агрипина даже посинела от злости и, конечно же, кинулась искать виновников. Разбранила Дзидорюса: мол, это он плохо закрыл ларь. Досталось и мне по загривку, на этот раз безо всяких объяснений. Кур, которым я задал в сенях овса, Агрипина с таким шумом выгнала во двор, что бедный петушок с испуга залетел на крышу.
Запыхавшись, Агрипина кинулась к шкафчику за валерианкой, чтобы унять сердце, но никак не могла накапать трясущейся рукой двадцать капель. Поначалу кап, кап – пятнадцать, шестнадцать… А затем чирр – и сама не знает, сколько налила. Отшвырнув непослушную ложку, Агрипина схватила стакан, но опять ей не повезло.
И тут в самый разгар хозяйкиного буйства на запах валерианки заявился Полосатик.
– А, вот он, лиходей! – чуть ли не обрадованно воскликнула Агрипина и мигом схватилась за метлу. – В жизни его с мышью не видела. Дармоед! С жеребца вымахал, а мыши ему хвост изгрызли…
Когда я открыл дверь и помог коту удрать, Агрипина напустилась на меня:
– Ты во всем виноват! Напичкает его, заласкает, затискает – где уж этому жеребцу о мышах думать. Ну, погоди, вот сошьют тебе новую рубаху, я ему местечко подыщу!..
Моя рубашка и впрямь была заплата на заплате, но при чем здесь кот? Может, она собирается пошить из старой сорочки тюфячок для Полосатика и запрет его в погребе, чтоб ловил мышей?
Через несколько дней мне и в самом деле справили голубую холщовую рубаху. Как приятно впервые надеть обновку! Теперь я снова смогу положить что-нибудь за пазуху, не боясь, что вывалится в дырку. В старой-то я однажды даже ножик, что мне одолжил Ляву́кас, потерял.
У Лявукаса, тоже подпаска, штаны с крепкими карманами, а у меня – одни прорехи. Хочешь что-нибудь с собой взять – клади за пазуху или под картуз.
И кто мог знать, что за ту рубаху мне придется заплатить такой ценой…
В тот же день, когда я пригнал в обед скотину домой, Агрипина вынесла из избы какой-то странный шевелящийся узелок и протянула мне:
– На вот, слетай на торфяник, покуда картошка остынет.
Я удивленно взял узелок и увидел, что это моя собственная старая рубаха. В нее был зашит Полосатик! А еще что такое твердое? Да это же булыжник – чтобы сразу на дно…
– Нет! – закричал я. – Не понесу. Не дам Полосатика утопить!
– Я тебе «не дам»!.. Заступник выискался… Брось-ка под забором, я сама сейчас в пруд швырну.
– Так ведь пруд-то высох… – напомнил я, желая задержать ее, – глядишь, злость и остынет.
Но Агрипина сказала как отрезала:
– Для кота в самый раз. Я его в пруду утоплю.
Увидев, что пощады Полосатику никакими слезами не вымолить, я решил: лучше утоплю его сам. Прижал кота вместе с камнем к своей голубой сорочке и понес, глотая на ходу слезы. Полосатик не царапался, он безмятежно мурлыкал в мешке, потому что верил – кто-кто, а уж я-то зла ему не причиню, это точно…
Я выбрал самый глубокий торфяник, проверил, не слишком ли холодная вода, и в последний раз прижал к себе Полосатика.
– Прощай, котик… – погладил я его сквозь залатанный мешок. – Вот утонешь, и не придется тебе мытариться, не будет тебя больше обижать Агрипина. Прощай, Полосатик… не будешь ты больше греть мне ноги зимой, не дождется уж тебя Кудлатик…
Осторожненько отцепил я коготки Полосатика, которыми он вцепился в мою новую рубашку, и зашвырнул узелок на самую середину торфяника.
Послышался всплеск, нырнули на дно перепуганные лягушки, я увидел сквозь слезы, как зашевелился, погружаясь в воду, мешочек, – и вдруг – о чудо! Моя рубашка не выдержала, Полосатик разорвал ее когтями и всплыл с водяным пузырем на поверхность. Выскочив на берег, кот отряхнулся и понесся домой – теперь он уже боялся меня. Когда я вернулся вслед за ним, он уже восседал на конуре Кудлатика и старательно отмывал свои белые черевички.
Агрипина разворчалась: недотепа, не смог толком кота утопить – нужно было полегоньку опустить его в воду, а не швырять так, что рубаха лопнула… Затем припомнила, что и мешочек, в котором делали сыр, уже разлезся:
– Вот сошью новый, живо с ним расправлюсь. Мне дармоеды не нужны!
Я стал ломать голову, как мне выручить кота на этот раз. Нужно убедить ее, что Полосатик не дармоед, что он правда же ловит мышей. А раз не ловит он, должен поймать я.
Пася стадо, я подстерегал мышей у норки в жнивье, излазил на досуге весь погреб, а по вечерам клал в своей каморке у кровати кусочек хлеба или сала и ждал с калошей в руке. Но мыши не показывались.
Я поделился своей бедой с Лявукасом. У них в доме была мышеловка: заберется мышка в проволочную клетку, шевельнет сало, нацепленное на железный прутик, – дверца щелк и захлопывается.
Через несколько дней Лявукас вручил мне завернутую в обрывок газеты мышь и долго хвастался, как он вытряхивал ее из мышеловки и как укокошил рукавом тулупа.
Пригнав скотину домой на отдых, я разыскал кота, заманил его в избу и, убедившись, что нас никто не видит, кинул ему мышь.
– Гляди, – показал я Агрипине, – а говорила, что наш Полосатик не мышелов. Вон какого порося сцапал!
А Полосатик, дурачок, обнюхал мышь, царапнул ее когтем и разочарованный тем, что та не шевелится, направился к миске с молоком.
– Э-э… Видал, что за барские замашки, – осуждающе сказала Агрипина. – Сало, мясо ему подавай. Курицу покормишь – яйцо хотя бы снесет, а этот только в зерно гадит. Вот сделаю еще в воскресенье сыр, мешок освобожу, и будет ему, дармоеду, саван…
И как это я не подумал, что коты редко едят убитую мышь. Живая ему нужна, живую у Лявукаса попрошу!
Я схватил с подоконника березовую табакерку (Дзидорюс чаще всего курил папиросы) и отнес Лявукасу. Через несколько дней Лявукас торжественно возвратил ее мне. В табакерке скреблась мышь!
– Глянь, – показал Лявукас, приоткрыв табакерку, – еле уместилась. Видал, какие усы… Лев, а не мышь!
– Осторожнее! Что ты делаешь! Хвост прищемил!..
– A-a… Хитрая как лиса. Хвост высунет, а потом и сама выскочит. На, лучше сам держи.
За живую мышь я отдал Лявукасу новый кнут с гибким можжевеловым кнутовищем. Такой уж был у нас уговор, и я ничуть об этом не жалел.
Придя с выгона, я стал озираться в поисках кота. Облазил все закоулки, подзывал его, кричал – нет как не бывало. Припрятав мышь, я дождался вечера, думал, может, встретит у ворот – не встретил. Целых два дня прошло, а Полосатик, как назло, не появлялся.
Если он еще задержится, встревожился я, мышь сдохнет от голода. Надо ее накормить. Вечером я пошарил в углу полки и испугался – табакерки, что я там положил, не было.
Я решил, что мышь нашла Агрипина и что сейчас мне попадет, но та ни о какой табакерке не заикалась. Только честила Дзидорюса: чего ради тот потащился снова к этой «гулёне». Таким нехорошим словом она называла вдову Ядвигу, которая якобы завлекала ее брата.
Вскоре пришел и Дзидорюс. Не успев перешагнуть порог, он в сердцах швырнул в сторону шапку и с хмурым видом уселся за столом в конце избы.
– Ты чего это не в духе? – спросила Агрипина. – Небось кто-нибудь показал этакому кавалеру от ворот поворот.
– А тебе-то что, – огрызнулся Дзидорюс. – Чего зубы гнилые ощерила!..
– Ну, ну, бог с тобой!.. – удивилась Агрипина, которая давненько не видела брата таким. – Ядвига тебе, что ли, наболтала чего? Говори, какого рожна разбушевался!..
– Думала, на смех выставишь, опозоришь… А я все равно Ядвигу в дом приведу!
– Женись, женись… Долю мою отдай и женись.
– И отдам. Можешь в зубах ее унести. Только мне крыс в табакерку больше не подсовывай. Слышала?!
