Текст книги "Товарищ Павлик: Взлет и падение советского мальчика-героя"

Автор книги: Катриона Келли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

Убийства, грабежи и пьяные драки

Соединив все доступные фрагменты информации, можно составить довольно внятное представление и о тех, кто сидел с противоположной стороны стола во время следствия по делу Морозовых. Кто, собственно, проводил расследование? Немногочисленные записи партийных собраний и протоколы следственного дела свидетельствуют о том, что это типичные провинциальные чиновники своего времени. Вот, к примеру, Яков Титов, «участковый, инспектор РКМ» (рабоче-крестьянской милиции), т.е. обычный милиционер. Проживал в деревне Белоярка на западной окраине Тавдинского района [77] и происходил, как и большинство жителей Герасимовки, из Белоруссии. На момент убийства ему тридцать пять или тридцать шесть лет. В 1931 году он вступил в партию. По тому, как Яков вел расследование, видно: он человек недалекого ума. Что касается образования, то Иван Потупчик, будучи моложе Якова, сильно обогнал его по этой части. На более поздних стадиях следствия, когда к нему подключилось ОГПУ, процесс приобрел более профессиональный характер, но произвол и случайность в ведении дела сохранились.

Мы не располагаем почти никакой информацией об «ответственных работниках» из ОГПУ, только несколькими данными об их служебном положении. Быков (с инициалом «И» или «Н» – написано нечетко) – «районный уполномоченный», или начальник местного отделения ОГПУ, и его разнообразные заместители; Федченко, вызванный из Нижнего Тагила на третьей стадии расследования, и Шепелев, который завершал дело; Ушенин, предшественник Быкова в качестве районного уполномоченного в Тавде, упоминается в документе от 15 мая 1941 года как лицо, занимающее ответственную должность начальника Второго отдела Народного Комиссариата Внутренних Дел (НКВД) в Свердловске (так впоследствии стал называться ОГПУ) ^{88} . Это единственный участник дела Морозовых, после которого остались следы его дальнейшей деятельности.

Архивные материалы дают незначительные сведения о биографиях участников события, но рисуют вполне красноречивую картину условий их существования. Раскол в семье Морозовых отражал общую картину жизни Герасимовки. В статьях местных газет содержится не только официальное осуждение жителей этой бедной, отсталой деревни, но и свидетельство разлома в общине. Сам факт, что проблемы Герасимовки столь подробно освещались в прессе, говорит о существовании политически грамотного контингента «селькоров». И хотя после смерти Павлика Морозова многие утверждали, будто в деревне не существовало ни партийной организации, ни даже комсомольцев, на самом деле положение куда более запутанное ^{89} . Партийная ячейка, хотя и состояла всего из трех членов, была создана в начале марта 1931 года ^{90} . [65]65
  Местная учительница Зоя Миронова, активная комсомолкаи пионервожатая, 9 марта подала в местную ячейку заявление о вступлении в партию; его подписали два действующих члена партии (ЦДОО СО, ф. 1201, оп. 1, д. 20, л. 20 -23).


[Закрыть]Еще раньше один из жителей Герасимовки был зарегистрирован как член или как кандидат в члены партячейки деревни Городище [66]66
  См., например, список членов и кандидатов в члены партии за ноябрь 1929 года в: ЦДООСР, ф. 1201, оп. 1, д. 7, л. 8—9, 13, 40. (Имена двух других, упомянутых в тексте, – Еким Голузов, 1890 г.р., и Яков Орлов, 1900 пр.). В деле также содержится заявление 1928 г. от Григория Егоровича Муцука (или Мацука), который приехал в Герасимовку из Вильнюсской губернии через Петроград в 1919 г и был председателем сельсовета в 1924 г. (ЦДОО СО, ф. 1201, оп. 1, д. 6, л. 129). Однако заявление Муцука отвергли «ввиду его непроявившейся в общественной работе и стремления к индивидуальному хозяйству» (там же, л. 130).


[Закрыть]. Комсомольская ячейка действовала в Герасимовкес 1925 года [67]67
  Секретарем ячейки был Куроплев; ячейка имела малочисленное ядро официальных членов комсомола, но (если верить ее собственным протоколам) вокруг него вращалась более многочисленная группа местных интересующихся молодых людей, которые время от времени посещали собрания. Иногда их численность доходила до 25 человек (ЦДОО СО, ф. 1245, оп. 1, д. 2, л. 108 – протокол собрания от 19 июля 1925 года, на котором присутствовали 17 парней и 18 «девушок»). Конечно, впоследствии комсомольская ячейка могла уменьшиться, чем, возможно, объясняется отсутствие протоколов более позднего времени.


[Закрыть].

Между тем тамошняя партячейка оставалось очень маленькой, одной из самых немногочисленных во всем Тавдинском районе: даже в ноябре 1933 года в ней состояли всего четыре члена и три кандидата; а в начале того же года – и того меньше: три члена и два кандидата [68]68
  См.: ЦДОО СО, ф. 1201, оп. 1, д. 25, л. 76 – «Список состава ячеек и наличие членов и кандидатов Тавдинской партийной организации на 20/XI-33 года», а также ЦДОО СО, ф. 1201, оп. 1, д. 25, л. 64 «Перечень и состав ячеек ВКП(б) в районе» (б.д., местонахождение дела среди других документов дает основание предположить, что оно датируется началом 1933 г.).


[Закрыть]. На низком уровне находился и другой важный показатель политической сознательности населения – подписка на органы печати: в 1933 году в Герасимовке выписывалось всего три экземпляра «Тавдинского рабочего» и по одному экземпляру других газет: «Правды», «Известий», «Крестьянской газеты» (из центральных изданий) и «Уральского рабочего», «Пути к колхозу», свердловской пионерской газеты «Рассвет коммуны» (из местных). Очевидно, что их выписывали для школы и избы-читальни [69]69
  Ср.: В это же время сельсовет деревни Городище выписывал 34 экземпляра «Тавдинского рабочего», а деревни Кошуки – 74 (Перечень газетных подписок в: ЦДОО СО, ф. 1245, оп. 1, д. 28, л. 80-85).


[Закрыть].

«Передовой отряд» герасимовцев, как они сами себя называли, не получал достаточной поддержки на районном уровне. В целом по Тавде число партийцев оставалось невысоким и никогда не превышало нескольких сотен человек [70]70
  С января 1930 по сентябрь 1933 г. членов партии насчитывалось от 450 до 500 человек (максимальная цифра, 778, пришлась на апрель 1932 г.); вполне предсказуемо, что основной костяк (60—76%) состоял из рабочих, а не крестьян (не больше 37% в этот же период) – ЦДОО СО, ф. 1201, оп. 1, д. 25, л. 64.


[Закрыть]. В 1932 году в районе существовало только 17 комсомольских ячеек с общим членством в 143 человека ^{91} . Всегда перегруженное и недостаточно квалифицированное тавдинское партийное руководство могло лишь в малой степени опереться на низовые организации – и это в лучшем случае.

Сотрудники ОГПУ работали с не меньшим напряжением сил и риском для собственного здоровья, чем коммунисты и комсомольцы. В начале коллективизации, в 1929-м, Степан Иосифович Мокроусов, уполномоченный ОГПУ по Тавде с 1927 года, а впоследствии районный следователь, оказался до такой степени загружен делами о контрреволюционерах, что от переутомления заболел острым туберкулезом и попал в больницу ^{92} . В 1931 году группа рядовых сотрудников Тавдинского ОГПУ и милиции приняли резолюцию, в которой подчеркивалась их чрезмерная загруженность работой в районе, «насыщенном классовым врагом, чуждым элементом» ^{93} . Эта проблема признавалась и на более высоком уровне: в конце 1930 года Уральский обком партии разослал циркуляр, в котором предписывал райкомам учитывать занятость сотрудников ОГПУ основной работой при командировании их в сельскую местность во время проведения кампаний: «Учитывая недостаток в работниках ОГПУ, их чрезмерную перегрузку основной работой, а равно и то обстоятельство, что непосредственно выполняемая работа им облегчает обстановку для работы парторганизации – предлагается командирование работников ОГПУ по проведению кампаний в ущерб их основной работы – не производить» ^{94} .

Сколь бы малое сочувствие ни вызывала категория людей, приносивших другим горе и страдания, рабочую нагрузку таких сотрудников на местах приходится признать действительно чудовищной. В этом районе, в отличие от других в Уральском регионе, вооруженные восстания не представляли серьезной проблемы, но нападения на активистов происходили постоянно. Всего за четыре месяца, с октября 1930 по январь 1931 года, произошло пять убийств или покушений на убийство в одном только Ирбитском округе, промежуточной административной единице, к которой относился тогда Тавдинский район, и еще четыре активиста были за этот же период сильно избиты ^{95} . Нападения такого рода продолжались и в 1932-м. К их числу относится не только знаменитое дело Морозовых, но и дело взрослого активиста Козлова, убитого выстрелом в живот в Городище в декабре 1932 года ^{96} . В ноябре 1932-го два члена специального милицейского отряда, комсомольцы Карп Юдов и Прохор Варыгин, были сильно избиты в Герасимовке пятью членами семьи Книга, которые обвинялись также в том, что при избиении кричали своим жертвам: «Это Вам за активность в хлебозаготовках и за связь с милицейскими работниками» ^{97} .

Происходили и более рядовые случаи политического протеста. Например, в марте 1931 года натавдинской лесопилке обнаружили подрывную листовку, происхождение которой власти приписали одному из ее бывших работников: «Доводим до сведения, что мы сожгем сено которое награбили Вы у нас – жиды, чтож Вы хотите дальше строить завод или сотаску дома и т.д. ну мы Вам настроим могилу, чтобы Вы не могли повернуться дальше: 1) Первым же сожгем контору, или взорвем. Жидам пощады не дадим. Мы Вас всех не боимся, вырежем до одного» ^{98} . А в ноябре 1931 года информатор обнаружил антисоветскую надпись в мужской уборной заводоуправления Тавдинского лесопильного завода: «Вставай, Ильич, детка, нет руководителей для выполнения пятилетки!», и еще: «Вставай, Ильич, детка, с нашей руководительницей-партией заеблась пятилетка!» ^{99}

Менее агрессивными, но куда более распространенными и потому вызывавшими столь же серьезную озабоченность у милицейских и партийных чиновников были враждебные слухи и ропот в очередях и людных общественных местах. Информаторы сообщали, например, что в 1931 году, за несколько дней до первомайских праздников, один гражданин жаловался окружающим под возгласы общего одобрения: «Мы их туда их мать покажем как праздновать будет уж потерпели 13-й год обманывают […] им конечно живется хорошо они все получают, а мы вот робим, робим, даже не дают килограмма мяса, сидим голодом, дадут кай какой… селедки и то недостаточно, за один раз съели и целый месяц голодом».

Недовольство отмечалось и среди членов партии. Так, в те же майские праздники один тавдинский коммунист жаловался в застольной беседе друзьям (среди которых один оказался доносчиком), что коллективизацию надо было проводить постепенно и начинать ее – с создания преуспевающих коммун, которые придали бы этой системе популярность ^{100} .

В основном недовольные, включая тех, кто предрекал неминуемое крушение советской системы, тихо роптали. Но было и меньшинство, действовавшее откровенно противозаконными способами. Например, в конце 1931 года оперативники ОГПУ узнали о банде из пяти человек; они жили в тайге в шестидесяти пяти километрах от Тавды, пристанищем для них служили охотничьи домики. Эти люди были вооружены, и им удалось пробраться в Нижнетавдинский район, прежде чем пятерку обнаружили ^{101} . В документах все записаны как раскулаченные. Вероятно, это соответствовало действительности. Бегство из поселений автоматически ставило человека вне закона, и ему ничего не оставалось, кроме как прибегать к насилию, чтобы избежать ареста. В то же время это могла быть шайка обычных уголовников. Уровень преступности в районе оставался очень высоким, и даже сверхподозрительные местные власти не всегда причисляли многочисленные преступления к политическому терроризму. В марте 1931 года, примерно в семь часов вечера один человек подвергся нападению грабителей, которые сняли с него верхнюю одежду. Он имел неосторожность обратиться в милицию и на обратном пути еще раз подвергся нападению тех же грабителей – на этот раз его намеревались в отместку зарезать. Несчастный получил ножевые ранения в спину, грудь и шею, и ему, несомненно, перерезали бы горло, если б он не выхватил нож и не оказал сопротивление ^{102} . В 1931 году весь район страдал от разгула шайки конокрадов и угонщиков скота, которая якобы действовала под предводительством вожака-татарина ^{103} . Разнообразное воровство вообще было чрезвычайно распространено. В некоторые месяцы ежедневно регистрировалось по два происшествия такого рода ^{104} . Совершались и бытовые преступления. В 1932 году ОГПУ потратило много времени, расследуя дело о продаже грибов на тавдинском рынке: бессовестный торговец выдавал мухоморы за съедобные грибы ^{105} . [71]71
  Молодой мухомор (до появления на нем крапинок) можно спутать с сыроежкой (Agaricus integer).


[Закрыть]

Но самую большую проблему для местных органов правопорядка представляли спецпоселенцы, которых депортировали сюда в большом количестве. К лету 1931 года в Тавдинский район прибыло более одиннадцати тысяч человек (что увеличило население более чем на 50%). Их разместили в неописуемо чудовищных условиях. На одном из лесоповалов (спецпоселенцы направлялись главным образом на заготовку леса, а тех, кто был для этого слишком молод или слаб, заставляли собирать хворост) единственным источником воды служила зловонная, кишащая мухами лужа. Семьи ютились в землянках до тех пор, пока наконец не строили себе бараки; на это уходило много времени и сил, поскольку большинство спецпоселенцев приехало из кубанских и украинских степей и не владело навыками обращения с материалами, с которыми им пришлось иметь дело на новом месте. Ситуация с продовольствием складывалась еще того хуже. На одного работоспособного человека приходилось 800 граммов хлеба в день, в то время как членам семьи полагалось по шесть килограммов в месяц. Неудивительно, что предметов относительной роскоши – одежды, обуви и учебников для детей – катастрофически не хватало. Нередко случались эпидемии. Люди, оказавшиеся, в сущности, в положении заключенных трудового лагеря, были деморализованы и озлоблены ^{106} .

Спецпоселенцы представляли для властей особый источник беспокойства, поскольку предполагалось, что в их среде может возникнуть настоящее политическое сопротивление. Такого рода опасения имели свои основания. В сеть осведомителей, подписывавшихся бульварными псевдонимами вроде «Ласточка», «Знающий» или «Сигнализирую», иногда вербовались сами спецпоселенцы. Они доставляли устрашающую информацию о лицах, прячущих оружие, об их намерениях убить местного коменданта или надзирателя, о злорадстве по поводу убийств активистов и о нетерпеливом ожидании скорой войны, которая приведет к политическому перевороту ^{107} .

Побеги с лесоповалов стали обычным явлением. В промежуток между концом октября 1931 и концом апреля 1932 года сбежали 426 человек, задержать из них удалось только 88 ^{108} . Беглецам помогало то обстоятельство, что торговля фальшивыми документами была хорошо налажена, и купить их в Тавде не представляло труда [72]72
  Там же, д. 18, л. 72; а также см.: там же, д. 18, л. 104– об аресте гражданина Карандашова на пристани Каратунки, у которого обнаружили разный официальные печати, несколько фальшивых документов, зашитых в штаны, и 13 чистых официальных бланков.


[Закрыть]. Иногда спецпоселенцу не приходилось далеко ходить, чтобы добыть необходимые документы. В апреле 1931 года осведомитель сообщал, как на лесоповале «Васькин бор» одна женщина хвасталась: «У меня муж в Ленинграде рабочим, но у него благодаря знакомству с пред. С. Совета, имеются документы, что бедняцкого происхождения и теперь хлопочет обо мне и если не выхлопочет, что бы меня освободили отсюда, то постарается достать какие либо документы хотя фиктивные …я сама уйду, у меня есть удостоверение личности, что я не лишенка, не индивидуалистка тоже есть документ, все это документы достали от Пред. С. Совета» ^{109} .

Сотрудники ОГПУ и партийные чиновники решали разнообразные и противоречивые задачи. Они обязаны были своевременно реагировать на указания из центра, справляться с наплывом спецпоселенцев и исходившей от них политической угрозой, выполнять норму по раскулачиванию и сдаче зерна и скота в районе, где отсутствовали кулаки и где население было таким бедным, что подобные поборы приводили к полному опустошению. Кроме того, им приходилось осуществлять эту разрушительную политику на местах. Отчеты партийных органов и ОГПУ наглядно показывают, с какой аккуратностью местные чиновники выполняли свою бумажную работу и подчинялись циркулярам, – это выглядит особенно удивительным в такой далекой, дикой местности [73]73
  Например, в 1931 и 1932 гг. раскулачивание осуществлялось согласно составленному a pro formaциркуляру, отправленному Тавдинским РК ВКП(б) председателю моечного сельсовета, с таким предупреждением: «в ближайшее время будет проводиться выселение Кулачества в вашем сельсовете, а поэтому вам предлагается оказать работникам ОГПУ соответствующее содействие в их работе, одновременно разверните широко-массовую работу вокруг этого вопроса, использовав ее на усиление хода весенней посевной компании» (ЦДОО СО, ф. 1201, оп. 1, д. 26, л. 9). Председателю сельсовета было также приказано сообщить об этом секретарю местной партийной ячейки и проинформировать его об ответственности за проведение кампании; кроме того, подчеркивалось, что информация о высылке кулаков должна храниться в полной тайне до начала кампании: «Примите все меры и поставьте в известность Секретаря Ячейки о том, что ответственность за нормальный ход компании к выселению возлагается как на вас, так и на его. Предупреждаем, что до начала работ по выселению по линии ГПУ настоящее письмо является Совершенно Секретным. По ознакомлении немедленно должно быть возвращено в секретную часть РК ВКП(б)». На документе штамп с датой 11 мая 1932 г. и собственноручная подпись Быкова поверх напечатанного имени его предшественника, районного уполномоченного ОГПУ Ушенина, а также подпись Демина, заведующего Секретным отделом райкома.


[Закрыть]. Из материалов тех же дел становится очевидным, что чиновники понимали связь между экономическими лишениями и политическими беспорядками: например, в отчетах начала 1932 года они прямо связывают большое количество побегов со спецпоселений с плохими условиями жизни ^{110} . Отсюда – попытки улучшить эти условия и уровень снабжения, которые предпринимались в конце 1931 – начале 1932 года ^{111} .

Тем не менее сам масштаб задачи делал серьезные улучшения невозможными. Даже за пределами спецпоселений условия жизни оставались ужасными. В начале 1931 года во всем Тавдинском районе не было соли. Хлеб пекли раз в месяц, так что он черствел и становился непригодным для еды. Полное отсутствие мыла приводило к эпидемиям чесотки, для лечения которой не хватало лекарств [74]74
  «В течении 3-х месяцев ноябрь– январь в районах не было вообще соли. Хлеб выпекался на месяц сразу и в результате черствея был вовсе не пригоден как продукт питания. Отсутствовала выдача жиров и мыла в результате чего возникла эпидемия чесотки локализовать каковую вследствии отсутствия медикаментов представляется затруднительным» (ЦДОО СО, ф. 4, оп. 1, д. 101, л. 57).


[Закрыть]. Притом что партийные работники и сотрудники ОГПУ жили лучше большинства населении, их условия жизни тоже оставались незавидными, к тому же им приходилось тратить много усилий на борьбу с недостатками и дисциплинарными нарушениями своих коллег и подчиненных. Внутрипартийные разбирательства говорят о том, что основным видом досуга для большинства рядовых коммунистов было пьянство, иногда сопровождавшееся проявлениями вандализма и антиобщественного поведения, как, например, швыряние кирпичей или громкая игра на гармошке в общественных местах. В дополнение ко всему пышным цветом распустилась коррупция [75]75
  По поводу дисциплинарных нарушений, о пьянстве например, см.: ЦДОО СО, ф. 1209, оп. 1, д. 1, л. 18; ф. 1201, оп. 1, д. 4, л. 45; о нарушении общественного спокойствия в состоянии опьянения: «Секретарь кандидатской группы САФРОНОВ в день Пасхи напившись пьяный ходил с гармошкой по деревне и как Зав. избой-читальней оставил работу не посещая избу-читальню; там же, л. 30: товарищ Силанов, «выпившись пьяным выбил кирпичем раму в квартире» (Ирбитская ОКК, док. №636, 16 октября 1928). О другом виде антиобщественного поведения – притеснении или попытке притеснения подчиненных (сейчас мы бы использовали термин «сексуальное домогательство») – см.: там же, л. 64: «Председатель ДПО Лызлов …склонял кассиршу ДПО Манилову к совместному сожительству, которая получила от Лызлова три письма, первая передала их своему мужу». Материалы о коррупции включают такую информацию: в январе 1933 г. трех комсомольцев, работавших в детском приюте, поймали на том, что они воровали продуктовые талоны и продавали их (ЦДОО СО, ф. 1245, оп. 1, д. 14, л. 28); в марте 1933 г. двое «конекрада-рецедивиста» (на этот раз Парфенов и Сажин, а не Галюдин Галимадонов, который досаждал милиции таким же образом двумя годами ранее) сбежали из городской тюрьмы, пронеся в камеру для этой цели пилу и, вероятно, подкупив дежурившего в ют день милиционера: «[Надзиратели арестного помещения при Управлении РК милиции] в камере пропущают различные вещества, пилки, ножи и г.д. как факт с 3 по 4 марта были отпущены из арпомещения два рецидивиста конокрада ПАРФЕНОВ и САЖИН прошли через посредство выпиленной пилки. В потолке каковая пилка была обнаружена в камере» (ЦДОО СО, ф. 1209, оп. 1, д. 1, л. 65).


[Закрыть].

Архивные материалы, устная история и даже иногда местные газеты рисуют совсем другую картину жизни Урала – по сравнению с той, которую изображала столичная пропаганда в Москве и Ленинграде. Тавдинский район, расположенный на болотистой равнине, был хотя и захватывающе красивым, но удаленным и бедным краем, не обещавшим ни благоденствия, ни надежд. Ускоренная индустриализация и сплошная коллективизация этой скудной и труднодоступной сельской местности, лежащей в стороне от свердловской железнодорожной ветки и реки Тавды, являлись почти неосуществимой задачей. Тем не менее практические трудности не снижали идеологического накала кучки рьяных активистов, опиравшихся на наследие Гражданской войны и политику раскулачивания по принципу «разделяй и властвуй» и поддерживавших таким образом энтузиазм в себе и других. В этом расколовшемся мире, где традиционализм, косность и борьба за выживание в самом прямом смысле слова столкнулись с фанатизмом классовой борьбы и абстрактной верой в светлое будущее, и вспыхнуло дело Морозова.

Глава 3.
РАССЛЕДОВАНИЕ УБИЙСТВА

Первые сообщения об убийстве Морозовых даже в местных газетах появились лишь спустя две недели. Целый месяц понадобился на то, чтобы эту новость опубликовали в «Пионерской правде». Такая задержка может показаться совершенно неправдоподобной человеку, выросшему в обществе, где свободный обмен информацией является одной из основных его ценностей и главной функцией СМИ, но советская пресса никогда не ставила перед собой такой задачи. Все новости попадали в газеты только после тщательной цензуры. Факт убийства был обнародован, когда партийные работники и сотрудники ОГПУ сочли, что ситуация взята ими под контроль и что для пользы дела пора организовать общественное мнение. Первая публикация в «Тавдинском рабочем», органе местной партийной организации, появилась 17 сентября, на следующий день после заседания Тавдинского райкома партии, на котором обсуждалось убийство Морозовых и была принята резолюция: «В ответ на кулацкий террор ответим новым подъемом трудового энтузиазма» ^{112} . О последствиях этой публикации будет говориться в главе 4. На самом же деле расследование убийства началось втайне от общественности и даже от местных партийных начальников почти сразу после обнаружения тел 6 сентября 1932 года, то есть предположительно через три дня после совершения убийства.

Ранние записи расследования были в свое время приложены к другим официальным материалам по убийству Морозовых, собранным в два пухлых тома с печатью «Совершенно секретно» и штампом с двусмысленной надписью «Хранить вечно» на обложках. До 1997 года дело находилось в закрытом архиве НКВД в Свердловске/Екатеринбурге, затем его переправили в Государственную прокуратуру Свердловской области, а оттуда – в Центральную прокуратуру в Москве. С тех пор оно находится в столице (в 2002 году передано в Центральный архив ФСБ) [76]76
  Сейчас дело хранится под номером Н—7825, т. 1,2. Мне не удалось просмотреть в нем только л. 119—122; как сказал работник архива, дело передали в Центральный архив без них. Он также предположил, что отсутствие листов объясняется просто ошибкой в пагинации, однако, учитывая их количество, это представляется маловероятным. Возможно, их извлекли во время апелляции подозреваемых или направили для использования в последующих судебных процессах (см. ниже). Дело имеет множество друг их, более ранних номеров: № 41,271, 374 (в ходе расследования) и № 21 612,10 155, 50 930 (архивные номера).


[Закрыть].

Первый том составляют в основном около 500 писем от пионеров и школьников, требующих смертного приговора убийцам [77]77
  В дело попали несколько петиций, не имеющих к нему никакого отношения, вероятно, потому, что редактора «Пионерской правды», ответственного за переписку, ввело в заблуждение слово «Протест». См., например, ЦА ФСБ Н – 7825, т 1, л. 304.


[Закрыть]. Второй том содержит собственно документы следственного дела – примерно 250 страниц показаний, в подавляющем большинстве – рукописных ^{113} . Разобраться в них непросто: это толстый том переплетенных бумаг, относящихся к разным стадиям расследования, более или менее разобранных архивными работниками в хронологическом порядке, не всегда в той последовательности, в которой эти материалы фигурировали во время следствия.

Документы не аннотированы и не содержат указателей, многие из них написаны выцветшими чернилами или, что еще хуже, полустертым карандашом на пожелтевшей от времени, крошащейся бумаге, часто – неразборчивым почерком. Грамматика и орфография некоторых участников просто ужасны (особенно это касается герасимовского районного участкового Якова Титова: он пишет, не разделяя слов и путая падежные окончания, а формулировки типа «об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден, по существу дела показываю…» превращаются в «заложния показанания придупреждон, постоже посостовтву дела показываю»[14]).

По счастью, многие слова можно восстановить из контекста и по аналогии разобрать каракули в однотипных официальных анкетах, так что большая часть документов прочтению поддается.

Когда внешнее сопротивление материала было преодолено, выяснилось, что его понимание на более глубоком уровне столь же затруднительно. Дело № Н– 7825 не предполагает быстрой разгадки нераскрытого преступления. Напротив, из него хорошо видно, как вокруг жестокого убийства детей на каждом новом витке выстраивается соответствующий нарратив, в который следователи пытаются вписать противоречивые показания герасимовских жителей и навязать им собственное, более «правильное» видение того, «что на самом деле произошло». «Неудобные» подробности свидетельских показаний при этом полностью игнорируются. Перефразируя высказывание американского историка Натали Земон Дэвис, можно сказать, что «дело об убийстве братьев Морозовых» – это «архивный вымысел»: свод рассказов, каждый из которых преподносит историю Павлика Морозова по-своему. В то же время не меньшее значение имеют рассказы, не содержащиеся в деле.