Текст книги "Малинка и Медведь (СИ)"

Автор книги: Катарина Гросс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

4

На следующий день я пришла на работу, на редкость, выспавшаяся и даже почти довольная жизнью, что само по себе уже было подозрительно. Поэтому новость о том, что босс с утра пораньше являлся в клуб и искал меня, слегка выбила из этого хрупкого состояния внутреннего равновесия.

Но настоящее потрясение ждало меня вечером.

Он появился так, будто случайно забрёл не в фитнес-клуб, а прямиком на обложку журнала про успешный успех. Дорогой строгий костюм, галстук, уверенная походка и улыбка. Причём не абстрактная «всем сразу», а прицельно мне.

Я невольно зависла, разглядывая его с профессиональным недоверием.

Где он вообще нашёл пиджак, который согласился обнять эти плечи? И рубашку, которая мужественно выдержала натиск его шеи и даже застегнулась?

В спортивных штанах и футболке он выглядел как человек, с которым лучше не спорить, просто на всякий случай. Слишком серьёзный, слишком собранный, с той самой аурой «я сейчас не шучу».

А теперь передо мной стоял почти образцовый бизнесмен. Даже хотелось проверить, не начнёт ли он сейчас продавать мне что-нибудь очень дорогое.

Не иначе как с деловой встречи, – логично предположила я, стараясь не пялиться слишком откровенно.

Но логика закончилась ровно в тот момент, когда он, всё с той же подозрительно лучезарной улыбкой и ямочками на небритых щеках, (которые, к слову, вели себя совершенно неподобающим образом и отвлекали) обошёл стойку.

И зашёл ко мне.

И встал за спиной.

Слишком близко.

Настолько, что я буквально почувствовала тепло, исходящее от него, как от хорошо разогретого тренажёра, к которому лучше не прикасаться без подготовки. А потом, как будто этого было мало, он положил свои огромные руки на талию. На секундочку, на мою талию.

Я замерла, пытаясь определить: это вообще что сейчас происходит? Новый формат корпоративного приветствия? Или я что-то пропустила в должностной инструкции?

Когда он не убрал руки, а наоборот тяжело выдохнул мне в макушку и начал что-то неразборчиво бормотать, по коже предательски побежали мурашки. И вот тут мой мозг, как человека разумного и склонного к самосохранению, выдал единственное логичное объяснение: Директору, кажется, плохо.

Дабы проявить профессионализм и не дать умереть боссу на рабочем месте, я заголосила на весь холл:

– Врача! Скорую вызывайте! Максиму Михайловичу плохо! – и никого не дожидаясь оперативно усадила его на ближайший стул.

– Вам плохо? Воды? Давайте галстук ослабим… – бормотала я, уже дрожащими руками пытаясь справиться с этим символом деловой серьёзности, который, по моим ощущениям, явно душил человека. Заодно, не мелочась, потянулась и к пуговицам рубашки. – Сейчас скорая приедет, всё будет хорошо, вы только не волнуйтесь, – продолжала я, входя в роль спасателя года, хотя пациент, если честно, выглядел скорее растерянным, чем умирающим.

Но «умирающий» внезапно начал подозрительно быстро приходить в себя.

– Не надо скорой, – сказал он и аккуратно, но очень решительно отвёл мои руки от своей, судя по всему, крайне дорогой и морально травмированной рубашки. – Со мной всё в порядке.

Причём настолько «в порядке», что он вскочил со стула, как человек, внезапно вспомнивший, что оставил утюг включённым.

– Точно? Вы уверены? – с искренним беспокойством спросила я, всё ещё готовая в любой момент спасать, лечить и, при необходимости, продолжать расстёгивать.

Но он мне уже не ответил, а развернулся и почти поспешно направился к выходу. Даже не направился, а практически ретировался, я бы даже сказала, что сбежал.

Я осталась стоять посреди холла. Медленно опустила руки, посмотрела на стойку, потом на дверь и только после этого позволила себе сформулировать главный вопрос вечера:

– И что это сейчас было?

Секунда паузы.

– Я его спасла… или напугала?

И, если честно, второй вариант выглядел куда более правдоподобным.

5. Максим Громов

В этом городе я осел сразу после окончания школы, почти десять лет назад, хотя, иногда кажется, будто прошла целая жизнь. Здесь шумно, светло и слишком открыто, поэтому я до сих пор чувствую себя чужим среди стекла и асфальта.

Я родом из далёкой деревни, затерянной в глухих лесах сурового севера, куда не ведут дороги для случайных людей. Мы живём обособленно, большим кланом, связаны кровью, силой и древними законами, которые не принято нарушать.

Наш род бурых медведей. Мы – оборотни и умеем принимать звериную форму, но такие вещи не выносят на свет, слишком опасно, слишком чуждо для обычного мира.

К тому же, находясь далеко от цивилизации среди глухого леса нашему зверю живется спокойней и вольготнее. Там воздух прозрачный, запахи чистые приятные, земля живая, деревья и трава настоящие сочные, вода живительная.

Сила зверя передаётся по крови, тяжёлая, первобытная, требующая контроля. В наших семьях рождаются только мальчики, только они способны выдержать её тяжесть. Считается, что девочкам такая мощь не под силу, и природа обходит их стороной, будто бережёт или лишает чего-то важного, никто не знает наверняка.

С детства нас учат сдерживать зверя внутри, не позволять ему управлять собой. Но он всегда рядом, в глухом рёве в груди, во вспышках ярости, в жажде свободы, которая особенно остро чувствуется вдали от дома.

У нас есть правило, что после окончания школы каждый из нас уезжает в человеческие города, туда, где никто не знает, кто мы на самом деле. Там мы учимся, ищем своё место, примеряем на себя человеческую судьбу, но самое главное, мы ищем свою единственную женщину, свою пару. Ту, с кем зверь внутри замолкает, а не рвётся наружу, ту что станем нам дороже всего на свете.

С ней уже мы возвращаемся на родину, туда, где нас ждёт клан. Возвращаемся, чтобы продолжить род и вырастить новых медвежат, которым однажды тоже придётся уйти и искать свою судьбу в чужом мире.

К шумному городу я привыкал долго, почти болезненно, будто сдирал с себя старую шкуру и никак не мог привыкнуть к новой. Сначала учился не реагировать на запахи. Точнее терпеть их, потому что город пах неправильно.

Зловонные, тяжёлые, липкие ароматы окутывали всё вокруг – улицы, дома, самих людей. Бензин и выхлопные газы, гарь, расплавленный пластик, сырость мусорных баков, застоявшаяся канализация – всё это било в нос слишком резко, слишком навязчиво, до тошноты. Для человека, может, это всего лишь фон. Для меня же постоянный шум, от которого невозможно спрятаться.

Но ещё страннее были сами люди. Они будто стыдились собственного запаха. Старались стереть его, спрятать, заменить чем-то чужим, искусственным. Тело, которое должно пахнуть теплом, кожей, жизнью, вдруг источало цветы, травы, сладкие сиропы или вообще что-то неузнаваемое, химическое. Я часто ловил себя на раздражённой мысли: почему человек пахнет чем угодно, только не собой?

В домах то же самое. Диффузоры, освежители, ароматические свечи. Чужие, навязанные запахи, которые заполняют пространство до отказа, не оставляя места настоящему. Будто с этой химией мир становится для людей чище или свежее.

А ведь дом должен пахнуть иначе. Хлебом с румяной коркой, жареным мясом, тёплым деревом, чистотой, лёгким дымом от печи, уютом, который оседает в стенах. И человек должен пахнуть собой своим, неповторимым запахом. У кого-то он тёплый, суховатый, с мускусной глубиной; у другого – свежий, чуть солоноватый, как ветер у воды; у кого-то – резче, с кислинкой или едва уловимой сладостью. Но он определенно живой, настоящий.

Для нас запах – это не просто ощущение. Это язык. Именно по нему медведь узнаёт свою женщину.

Инстинкт не обманешь, зверь внутри либо откликается, либо остаётся равнодушным. Он сам решает, кто наша. Не глаза, не голос, не прикосновение сначала всегда запах. И сколько бы разум ни пытался вмешаться, повлиять на этот выбор невозможно.

Но пока мой зверь молчал.

Ни разу за все эти годы он не встрепенулся, не потянулся вперёд, не узнал свою. И иногда это молчание было для меня тревожным, будто я ищу не там или ее не существует вовсе.

Поначалу городская смесь запахов буквально сводила меня с ума. Голова раскалывалась, зверь внутри метался, раздражённый и настороженный. Со временем я притупил восприятие, научился отсекать лишнее, глушить реакции. Но это была не привычка, скорее, вынужденная защита.

Не легче оказалось привыкнуть к шуму и свету. Город не засыпал ни днём, ни ночью. Он гудит, шуршит, мигает, кричит бесконечно, без передышки. И даже если мне казалась, что наступила долгожданная тишина, то была она такая хрупкая, как-будто вот-вот снова треснет и рассыплется на звуки.

Временами я скучаю по дому так остро, что перехватывает дыхание. Тоскую по чёрному небу, глубокому и чистому, усыпанному яркими звёздами. По тишине, в которой слышно собственные мысли. По лесу, который живёт, но не кричит о себе. Даже весенний гомон птиц оглушительный, многоголосый, от которого раньше хотелось спрятаться теперь вспоминается почти сладким, родным.

6

В городе первым делом я отправился к родственнику, который жил здесь именно для того, чтобы помогать таким, как я молодым, только что вырвавшимся из родного леса и ещё не привыкшим к чужому миру.

Иван Степанович был старым, одиноким медведем, прожившим в городе не одно десятилетие. Он обосновался в обычном деревянном доме на окраине города там, где ещё можно было вдохнуть хоть немного настоящего воздуха. У него я и жил первые годы пока учился, осваивался, привыкая к жизни среди людей.

Именно он привёл меня в спорт. Сказал, что зверю нужна дисциплина и возможность выброса силы, иначе однажды он возьмёт верх. Так я оказался в спортивной среде среди железа, пота и постоянного соперничества. Это помогло. Тело стало крепче, контроль жёстче. Со временем я так вжился в эту человеческую жизнь, что во мне уже никто не узнал бы парня из глухого северного посёлка.

Удручало лишь, что я всё ещё оставался один. Слишком долго.

Конечно, жизнь не обделяла меня вниманием. Женщины рядом были разные, красивые и не очень, но по-своему притягательные. И я позволял себе это: встречи, короткие связи, лёгкие увлечения. Зверь не мешал, он оставался равнодушным, словно всё это его не касалось.

Так было не со всеми моими соплеменниками. Медведь моего кровного брата не подпускал к нему никого. Ни одной. Он ждал. И когда зверь, наконец, встретил свою, то к тому моменту брат так и остался девственником.

Мне же, казалось бы, жаловаться было не на что. Только плотские связи с женщинами не приносили теплоты. Ни одна не тронула по-настоящему. Ни одна не задела глубоко, не откликнулась внутри. Всё было поверхностным. Временным. Пустым.

Мы устроены иначе. Только наша пара становится центром всего. Только ей принадлежит наша душа и сердце. С ней приходит смысл жизни ясный, крепкий, как корень, уходящий глубоко в землю. Зверь рядом с ней не рвётся наружу, он становится спокойным, сосредоточенным, сильным. О ней мы хотим заботиться, ее хотим оберегать и баловать. Любить до последнего вдоха. Все остальные просто исчезают.

Я часто думал о ней. Пытался представить. Наверное, хорошо бы, если бы она была крепкой, чтобы не бояться случайно навредить. Мы, медведи, не всегда чувствуем собственную силу. Но это было лишь разумное желание. На самом деле внешность не имеет значения.

Когда находишь свою, то она становится единственной возможной и никакая другая уже не существует.

Тот вечер должен был быть обычным. Поздний спарринг с другом, привычная усталость в мышцах, спокойствие после выброса адреналина. Я зашёл в кардио-зону, встал на дорожку, чтобы добить тренировку лёгким бегом и тогда это случилось.

Запах. Он ударил внезапно, такой густой, сладкий, живой. Спелая малина.

Меня будто с размаха приложили по голове. Воздух застрял в груди, мир на мгновение сузился до одной точки.

До неё.

Зверь проснулся мгновенно. Рванулся вперёд, яростно, жадно, не спрашивая разрешения. Волна собственнического инстинкта накрыла с головой.

Схватить, удержать, присвоить.

Сделать своей.

Сейчас.

Тело отозвалось раньше, чем разум успел вмешаться. Кожа пошла мурашками, под ней словно зашевелилась шерсть. Пальцы свело, ногти начали вытягиваться, грубеть, превращаясь в когти. Бурый поднимал голову и ему было всё равно, что перед ним хрупкая человеческая девушка. Что она не поймёт. Не примет. Не согласится. Он уже выбрал.

Я стоял позади неё, как вкопанный, тяжело дыша, и изо всех сил сдерживал оборот. Каждое движение давалось с усилием, каждая секунда, как борьба на грани.

Она ничего не замечала. Бежала, уткнувшись в телефон, иногда тихо хихикала. Такая живая, беззаботная, не подозревающая, какой шторм поднимается у неё за спиной.

А я, реально разваливался изнутри. Лёгкие работали, как меха, жадно втягивая этот запах, её запах. Руки свело судорогой, в горле застревало хриплое рычание, которое я с трудом давил.

Слишком близко.

Слишком сильно.

Слишком моя.

Когда стало ясно, что ещё немного и я не удержу зверя, то я сорвался. Резко развернулся и почти выбежал из зала, с трудом контролируя шаг, чтобы не перейти в звериную скорость прямо там, среди людей. Но уже в коридоре сдерживаться стало невозможно, поэтому понёсся к выходу.

Ночь встретила меня светом фонарей, резкими бликами фар, запахом гари и мусора – привычной городской вонью, которая теперь казалась спасением. Потому что медведь рвался назад. К ней. К её сладкому, дурманящему запаху спелой малины.

Я бежал, не разбирая дороги. Слышал гудки машин, чьи-то крики, чувствовал, как задеваю редких прохожих, сбиваю их с ног, но не останавливался. Если бы я остался, я бы вернулся. И тогда уже не смог бы удержаться и сохранить контроль.

В таком состоянии мне мог помочь только один человек – Иван Степанович.

Я думал, что спарринг выжал из меня все силы, но как же я ошибался. Город со своими бетонными домами давно остался позади, асфальт сменился жёсткой землёй с хрустом щебня под ногами, по сторонам уже мелькали редкие домики частного сектора, а мой медведь и не думал сдаваться.

Он рвался назад. К ней. К своей маленькой женщине.

Я ворвался в дом деда, насквозь мокрый от пота, задыхаясь, с горящими глазами. Вцепился в косяк двери, из последних сил удерживая оборот. Тело уже начинало ломать, кожа зудела, под ней шевелилась шерсть.

Иван Степанович всё понял сразу. Без лишних слов он схватил с полки таблетку, резко сунул мне в рот и гаркнул:

– Глотай!

С несвойственной его возрасту силой повалил меня на пол и придавил всем своим весом.

Я подчинился. Горечь разлилась по языку и сразу же почувствовал, как голова начала туманиться, а глаза мои закрываться.

Пришёл в себя там же, лежа на полу в маленькой комнатке у Ивана Степаныча и первое, что сделал – вдохнул.

Глубоко. Жадно. Пытаясь поймать её. Малину.

Во рту даже проступила слюна, будто я и правда чувствовал её вкус.

– Что почувствовал? – раздался сверху голос деда.

–Малину… – хрипло ответил я, не открывая глаз.

–Нашёл, значит.

–Нашёл.

Теперь я точно знал. Это была она, та самая девчонка маленькая и дерзкая, которая недавно отважно бросилась защищать проход в клуб от безбилетного вторжения. Тогда я лишь усмехнулся и едва не задохнулся от её резких духов искусственных и приторных. Этот запах потом ещё долго стоял у меня в носу.

А под ним оказывается, пряталась она, настоящая.

–Теперь начнётся самое сложное, – голос деда стал серьёзным. – Не напугать её и удержать Бурого, чтобы раньше времени дел не натворил.

Я кивнул, всё ещё глядя в потолок.

–Помнишь, что нужно, чтобы зверь не буйствовал?

–Чтобы она была рядом, – тихо ответил я.

–Верно. Иначе он будет рваться к ней постоянно. И ты его не удержишь. Постарайся как можно быстрее закрепить связь.

Я помолчал.

–С этим могут быть проблемы.

–Что, бойкая попалась? – хмыкнул дед.

–Маленькая она…

–Это возрастом или ростом? – прищурился он.

–И тем, и другим.

Дед усмехнулся.

–Раз медведь признал – значит, созрела. А рост в нашем деле не главное. Главное, чтобы приняла. – Он наклонился ближе. – И запомни: рядом с ней тебе будет легче. И тебе, и зверю. А она привыкнет.

Я медленно сел, проводя ладонью по лицу, будто стирая давнишнюю усталость.

– Понял, дед. Спасибо.

–И не дай тебе Бог выпустить Бурого, – уже жёстко добавил он. – Он побежит к ней. И там может случиться беда. Понимаешь я о чем? – серьезно глядя мне в глаза, спросил дед.

–Понимаю, не маленький.

–А раз не маленький, то держись и удачи тебе, – я кивнул и наконец, поднялся с пола.

–Такси вызовешь?

–Вызову, что ж не вызвать.

Домой я добрался уже на остатках контроля. Позвонил Олегу, попросил привезти вещи и телефон, оставленные в клубе. Потом душ, холодная вода, чистая одежда и сразу обратно. К ней.

Но меня ждало разочарование. Её не было. Ее смена начиналась только с обеда. Зверь внутри недовольно заворочался, поднимая волну нетерпения. Я с трудом выудил у администратора её график и поспешил уйти, пока не сорвался и никому не показал своего раздражения.

День тянулся мучительно долго. И вот я снова в клубе.

Алина стояла за стойкой такая строгая, сосредоточенная и невыносимо притягательная.

Маленькая.

Живая.

Моя.

Во мне мгновенно поднялось желание закрыть её собой, спрятать от всех. От мужчин в обтягивающих футболках, что ходят здесь и соблазняют ее своим видом, от тренеров, что слишком часто оказываются рядом. От любых взглядов. Хорошо, что я уже навел справки и знаю, что ни в чем таком она замечена не была.

От её серьёзного выражения лица я невольно улыбнулся и направился прямо к ней. Рука сама легла на её талию тонкую и хрупкую. Я притянул её к себе и вдохнул. Глубоко.

–М-м-малина-а-а, – прошептал я, чувствуя как наяву ее сладостный вкус, но насладиться этим моментом мне не дали.

Она вдруг вся напрягалась и начала просить кого-нибудь вызвать медицинскую помощь. Мы с медведем сначала опешили, а нас уже на стул усадили и начали раздевать.

Ну уж нет, если она сейчас не прекратит провоцировать, то я за нас точно не ручаюсь.

–Не надо скорой, – тут же подобрался я. Руки ее хоть и с трудом, но от себя убрал. – Со мной все в порядке, – излишне быстро поднялся и направился на выход.

–Точно? Вы уверены? – с беспокойством звучал ее голосок. Но отвечать я уже не стал, нужно было срочно убираться. Я буквально вырвался из круга её запаха, из опасной близости пока ещё мог контролировать себя. Каждая секунда рядом с ней расшатывала границы, за которыми начинался зверь.

Домой я возвращался под глухое, настойчивое рычание Бурого. Он не унимался, требовал вернуться. Немедленно.

Забрать.

Сделать своей.

Это было уже не просто желание, почти боль, тянущая, выворачивающая изнутри.

Вместе с этим я был озадачен, потому что понял, что ошибся и был слишком самоуверенным. Я привык, что стоит мне проявить интерес и любая женщина откликается. Всегда так было. Наш животный магнетизм трудно игнорировать, ему сложно сопротивляться, особенно здесь, в городе.

Только оказавшись среди людей, я понял, насколько выделяюсь. Я ловил на себе разные взгляды, от юных студенток до уверенных, зрелых женщин и почти всегда за этим взглядом следовало приглашение. И мне это чертовски нравилось. Я привык выигрывать.

Но Алина не отреагировала так, как я ожидал. Она не испугалась, но и не поняла моих намерений, просто не поддалась моим чарам. Это сильно смутило меня. Тогда я понял, что с ней не будет легко, что нужно менять тактику.

Я долго ходил по комнате, обдумывая, как действовать дальше, пытаясь утихомирить Бурого и одновременно не упустить её. И решение пришло само. Простое, логичное, слишком удобное. От меня требовалось только перевести её в головной филиал, поближе ко мне.

Там, где я смогу видеть её каждый день, контролировать ситуацию, привыкнуть к её запаху, а она – ко мне. Сменщицу можно отправить в другой филиал – формально всё будет выглядеть как обычная перестановка.

Да. Это действительно хорошая идея. Усмехнулся я, чувствуя, как зверь внутри одобрительно затихает, улавливая в этом плане главное – близость к паре.

– Скоро, – тихо сказал я вслух, словно обращаясь к нему. – Она будет рядом, – Бурый ответил глухим, довольным урчанием. Впервые за этот вечер.

Я лёг спать, всё ещё ощущая на губах призрачный вкус малины, закрыл глаза и наконец-то засыпал не с пустотой внутри, а с ожиданием.

7. Алина

Что такое не везёт и как с этим бороться? Именно эта философская мысль первой пришла мне в голову, когда меня отправили работать в главный офис.

Не то, чтобы я была сильно недовольна, все-таки и к дому поближе, а значит добираться быстрее и новый коллектив, может все же окажется более дружелюбнее, и мне не придется каждый раз перед трудовой сменой уговаривать себя собраться и все-таки войти в клетку со львами. Но, все же неизвестные лица вызывали у меня лёгкую тревогу, потому что сходиться с новыми людьми – это не мой конек.

Первый рабочий день, как и положено, начался в кабинете главного. Правда, не с инструктажа, а с тонкого, почти художественного намёка на то, что я воняю.

Сначала я решила, что это шутка. Потом, что это какой-то изощрённый тест на стрессоустойчивость. Но когда мне сообщили, что мои духи отвратительны и отныне мне запрещено пользоваться любым парфюмом, я окончательно растерялась. Духи, кстати, было жалко, потому что стоили половину месячной зарплаты.

Весь день за стойкой ресепшена я ощущала себя героиней фильма странного жанра, где-то между сюрреализмом и комедийной драмой с элементами психологического триллера.

А все из-за босса, который чуть ли не каждый час проходил мимо меня с шальной улыбкой на губах и норовил принюхаться. Было жутковато неудобно. В смущении, что от меня действительно плохо пахнет, я уже несколько раз бегала в туалет и мокрыми полотенцами обтирала тело.

Но кульминация дня наступила ближе к вечеру, когда этот современный викинг в узких классических брюках с острыми, как лезвие, стрелками и в кипенно-белой футболке, безжалостно подчёркивающей его спортивную фигуру, в очередной раз подошёл ко мне и, широко улыбаясь, предложил подвезти домой.

И вот тут я окончательно растерялась.

Потому что, при всей своей фантазии, я прекрасно понимала, что такой образец мужского совершенства вряд ли может заинтересоваться ничем не примечательной малолетней пигалицей вроде меня.

Ему достаточно было просто щёлкнуть пальцами и любая из местных богинь с идеальными ягодицами и уверенностью королевы с радостью упала бы в его объятия.

Я же в этой пищевой цепочке занимала примерно уровень декоративного фикуса. Не понимая мотивов столь щедрого предложения и предпочитая не участвовать в потенциально странных сценариях, я вежливо, но твёрдо Максиму Михайловичу отказала.

Следующий рабочий день оказался не менее богатым на странности. Видимо, у этого офиса был собственный план по моему психологическому закаливанию.

Босс своих привычек не изменил: всё так же регулярно оказывался в опасной близости от моей стойки, всё так же подозрительно втягивал окружающий меня воздух и всё так же улыбался открыто, почти соблазнительно, как человек, который знает что-то, чего не знаю я. А я, между прочим, очень не люблю, когда кто-то знает обо мне больше, чем я сама.

Я все это время смотрела на него и думала, что вижу трансляцию о жизни диких зверей. Раньше, работая в другом филиале, главный казался мне львом: серьёзным, грозным, чуть скучающим с ленцой, непробиваемым и уверенным в своём статусе. В нём всегда чувствовалась холодность и отстранённость, внутренняя сила и уверенность в превосходстве. Сейчас же в его жизни, будто появился интерес или он вышел на охоту, даже глаза его будто заблестели и стали ярче.

Не может же он охотиться на меня? Это просто смешно.

Господи, а может, он пытается поймать меня на употреблении спиртного? – внезапно осенило меня. Версия, конечно, была сомнительная, но на фоне происходящего выглядела почти логичной. Поэтому, когда он в очередной раз совершил свой фирменный манёвр с заходом «с подветренной стороны», я решила не тянуть и сразу прояснить ситуацию:

– Максим Михайлович, я не пью алкоголь. Тем более на работе.

Он замер. Посмотрел на меня так, будто я только что призналась в шпионаже. Медленно приподнял одну бровь. Идеально, кстати, приподнял, с чувством, с расстановкой но, судя по выражению лица, вообще не понял, о чём речь.

– Ну… вы просто подходите ко мне и каждый раз принюхиваетесь, – поспешила объяснить я, чувствуя, как начинаю звучать всё менее убедительно. – Вот я и подумала, что вы меня в чём-то подозреваете. И духами я больше не пользуюсь. Вам же они… сильно не понравились?

На это Максим Михайлович ничего не ответил. Только как-то странно, криво улыбнулся, будто сдерживал смех и довольно быстро ретировался, оставив меня наедине с ощущением, что я только что провалила очень важный, но неизвестный мне экзамен.

Впрочем, полностью от идеи изучения меня он не отказался. В течение дня он ещё несколько раз подходил, но теперь уже ограничивался более социально-приемлемыми действиями: спрашивал как у меня дела, всё ли в порядке и даже угостил конфетой.

Конфета, кстати, была с лимонной начинкой.

Сладкое я любила искренне и преданно, но организм – нет. С детства у меня аллергия на цитрусовые, поэтому, сколько бы слюна ни собиралась в знак протеста, съесть её я не могла. Пришлось тяжело вздохнуть и с видом человека, совершающего личную трагедию, отправить сладость в ярко-жёлтой обёртке в дальний ящик стола. Пусть лежит. На память о несбывшихся возможностях и чужих странных знаках внимания.

К вечеру всё стало подозрительно привычно. Максим Михалыч снова предложил подвезти меня до дома. И, следуя уже почти выработанной традиции, я снова отказалась, на этот раз, даже не удивляясь, потому что, если это и была какая-то игра, то правила в ней явно знали все, кроме меня.

Все оставшиеся до конца рабочей недели дни прошли в том же духе. Наш директор подходил к моей стойки, проводил свою загадочную ароматическую инспекцию, при которой просто втягивал носом воздух вокруг меня и улыбаясь блаженной улыбкой уходил. Приносил все те же конфетки с лимонной начинкой, а то и вовсе угостил апельсином.

Ей Богу, будто других фруктов кроме как из линейки цитрусовых в городе нет, – мысленно сокрушалась я, утирая слюни с подбородка.

Как расценивать его заходы и улыбки я так и не поняла, увы, этот квест был мне не по силам.