Текст книги "Записки из дома на песке"

Автор книги: Карстен Хенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

21. Все хорошо

В углу большого настенного календаря Пауль с гордостью вывел цифру 23 – столько лет он уже работал сторожем и смотрителем на пивоварне. Для каждого, кто проходил мимо его застекленной будки – он называл ее аквариумом, – у него всегда находилось теплое слово. Он был готов поболтать со всеми желающими.

А тех, кого особенно любил, Пауль угощал финскими пастилками из соленой лакрицы. Он специально их заказывал.

Последние несколько недель Пауль то и дело забывал какое-нибудь имя или слово, но с кем такого не случается? Он привык улыбаться и списывать все на возраст. Иногда даже шутил по этому поводу: «У меня ведь все равно еще достаточно слов в запасе!»

– Доброе утро, Пауль.

– Доброе утро, герр… генеральный директор. – Пауль рассмеялся.

Мужчина тоже рассмеялся.

На пивоварне не было генерального директора.

Собака Пауля, как всегда, лежала в своем углу на старом, истрепанном махровом полотенце, которое Паулю не разрешалось стирать. Однажды, много лет назад, он рискнул это сделать, и в результате ужасно расстроил своего золотистого ретривера, который без устали терся об это полотенце, пока через пару недель оно наконец не стало снова вонять как положено.

– Доброе утро, Пауль.

– Доброе утро, фрау… начальница.

– Хотелось бы! – Снова смех. Рядом с Паулем часто смеялись.

К четверти девятого все были на месте.

Теперь Паулю предстояло пройтись по списку дел.

В нем значилось: заменить неработающую лампочку в кладовой для канцелярских принадлежностей, проверить правый туалет для посетителей (он постоянно ломался, а остальные – никогда), отполировать паркет в конференц-зале (это задание Паулю особенно нравилось, так как за один раз удавалось проделать большую работу и результат был сразу виден).

Уже к полудню он разобрался со всеми делами.

Сегодня Пауль принес с собой в термосе гуляш с отварным картофелем, как и каждый второй четверг.

Для пса он отдельно упаковал мясные обрезки.

Тот сразу почуял еду и подбежал к хозяину, пыхтя и радостно виляя хвостом.

– Тебя покормим первым, мой хороший…

Собачья кличка вылетела из головы.

Пауль искал ее во всех уголках своей памяти, уж это имя он точно не мог забыть. Они проводили вместе каждый день, каждый час, собака стала его лучшим другом. С тех пор как он взял пса из приюта, они не разлучались. Это единственное существо на свете, которому Пауль мог доверить что угодно, даже свои неудачные шутки.

Золотистый ретривер наклонил голову набок.

– Вот, держи, мой хороший… мальчик.

Пса совершенно не беспокоило, что хозяин не произнес его имя. Он чувствовал любовь к себе в каждом слове Пауля. Но сегодня в них сквозило еще и много грусти. Поэтому после еды – она всегда была на первом месте – он поставил лапы на колени Пауля и вылизал ему все лицо.

– Хороший мальчик, – еще раз сказал Пауль. А разве его не всегда так звали?

Да, наверняка.

Ведь собака так радовалась, когда он это говорил.

Значит, все хорошо.

Пауль уже давно забыл тот день.

Три месяца спустя его уволили.

22. Теория хаоса

До сих пор Йонас почти не обращал внимания на большую гостевую парковку у «Краба», так как въезд перекрывал шлагбаум с красным знаком «Въезд воспрещен». Стелла просто подняла его, чтобы машина скорой помощи смогла проехать по бетону, сквозь который уже пробилось множество ростков дюнной травы и песколюбки. Лампочке единственного уличного фонаря полагалось бы перегореть еще много лет назад, но она наотрез отказывалась сдаваться и мужественно продолжала светить. Никто из администрации не догадался отключить линию электропередачи. Раз в год они посылали кого-нибудь почистить запрещающий знак на шлагбауме.

После того как скорая помощь с Паулем на борту уехала, произошло нечто необычное.

Посреди окутавшей все черным бархатом ночи, в желтом свете одинокого фонаря Стелла обняла Йонаса за шею.

– Мы спасли его, Йонас! Он выжил! Благодаря нам! – Она чуть ли не задыхалась. – Место, где мы его нашли, полностью затопило приливом. На целый метр!

Эмоции по своей природе беспорядочны. Они часть хаоса во Вселенной. Поэтому иногда вырываются наружу внезапно. И вот, посреди радости от спасения Пауля, Йонаса внезапно охватила ярость. Ему казалось несправедливым, что Стелла так радуется после того, как поступила с ним самим. В обычных обстоятельствах Йонас приберег бы эту ярость на потом и позже преподнес ее в подарочной упаковке, но сегодня у него не хватило на это сил.

– Почему вы мне не рассказали?

– О чем вы? О том, что Пауль чуть не умер? Я сказала об этом только что. Пойдемте скорее к «Крабу», мне холодно. – Она взяла его под руку.

Йонас тоже замерз в промокшей одежде, но из-за гнева этого не чувствовал.

– О том, что я похож на Густафа, вот о чем!

Стелла оцепенела.

– Что за ерунду вы несете?

– Я выгляжу как ваш умерший сын.

– Вы совсем на него не похожи. Какая абсурдная мысль!

– Я видел фотографии. Казалось, будто я листаю свой семейный фотоальбом.

Стелла отстранилась от него, отступила назад по покрытому вмятинами бетону.

– Где вы видели фотографии Густафа?

– Да какая разница! Почему вы мне об этом не сказали?

– Где вы видели его фотографии?

Луч света словно начал сужаться, и тьма все теснее сжималась вокруг них.

Отрицания Стеллы разозлили Йонаса еще сильнее. Эта наглая ложь – настоящее неуважение, можно сказать, оскорбление.

– Я был у вашего бывшего мужа, чтобы…

Стелла вытянула указательный палец и направила его на Йонаса, как колющее оружие.

– Вы не имеете права разговаривать с Филиппом! Я вам не разрешала! Это наглость! Невообразимое злоупотребление доверием!

– Еще он рассказал мне, что на самом деле случилось тогда с Густафом.

– Это все ужасно неправильно! Вы ужасно неправильный! – Стелла ткнула пальцем в грудь Йонаса. – Вы никудышный биограф, ясно вам? Другие делают снимки, чтобы достоверно описать дом, или составляют хронологию, чтобы правильно расположить события жизни во времени. Настоящие биографы работают с анкетами, с их помощью они задают правильные вопросы. А вы ничего из этого не делаете! Вы жалкий дилетант!

– А вы врете о своей жизни!

Голос Стеллы поднялся на октаву:

– Знаете, что? Вы уволены! Слышать о вас больше не желаю. И только попробуйте потребовать гонорар! Ни пфеннига от меня не получите!

– Теперь они называются центами!

– Вы глупое, нелепое дитя! Только и всего!

Один из величайших парадоксов заключается в том, что если любишь человека, то злишься на него с особой силой. Ведь ты злишься не только из-за того, что произошло, но и из-за того, что злишься на человека, которого все равно любишь. Почему вообще любимый человек заставил тебя испытывать такие чувства?! Но больше всего ранит, что любви недостаточно, чтобы раз и навсегда искоренить злость?

– Глупое, нелепое дитя, которое выглядит как ваш сын… – проворчал Йонас себе под нос.

Но Стелла его услышала, и ее лицо так побагровело от возмущения, что это было видно даже в тусклом свете фонаря.

Она безо всякого предупреждения влепила ему пощечину.

– Вы ни капли не похожи на моего Густафа!

Затем она растворилась в темноте. Йонас не услышал ни ругательств, ни рыданий, вообще ничего.

Стелла Дор исчезла из его жизни.

В мокрой одежде он шел сквозь ночь к автобусной остановке, где его встретил жужжащий фонарь, вокруг которого кружились самые разные насекомые. Ни одно из них не находило того, что искало.

Миндаль исчез, вместо него на сиденье лежала сложенная бумажная лодочка. Только присмотревшись, Йонас заметил на бумаге какие-то надписи. Он осторожно ее развернул.

Спасибо за жареный миндаль! Я совсем забыла, какой он вкусный. Невероятно, правда? Как такое вообще может случиться?

Пока я его ела, ко мне даже вернулись воспоминания о детстве, о тех днях, когда мы ходили на ярмарку. О белом пакете с еще теплыми орешками и о том моменте, когда разгрызаешь сладкую карамель и чувствуешь вкус миндаля. Я всегда боялась сломать об орехи молочный зуб. Но все равно их ела! Минутный страх того стоил. Мы не всегда это осознаем, но моменты из детства остаются с нами на всю жизнь. И некоторые из них так же сладки, как жареный миндаль.

Йонас поднял глаза, и в его сознании всплыло воспоминание.

В последний день перед тем, как мама легла в больницу, родители пошли с ним на праздник урожая, и Йонас очень захотел жареный миндаль. Отец был против – мальчик не должен есть столько сладкого. К тому же после этого у него всегда были липкие руки.

– А если мы и тебе купим орешков? Целый пакетик только для тебя? – спросила отца мама.

– Это будет подкуп! – с наигранным возмущением отозвался тот.

– Значит, так тому и быть.

Вскоре уже два Энгельбаума ходили с липкими руками – и счастливыми лицами.

Воскресшее воспоминание согрело Йонаса изнутри и в этот холодный вечер окутало его, как мягкое одеяло. В котором он сейчас очень-очень нуждался.

Послание Бентье заканчивалось словами:

«Берегите себя, ожидается штормовой прилив!»

Йонас посмотрел в сторону моря. Шум прибоя, вздымающиеся волны и резкий свист ветра вдруг зазвучали куда более грозно.

23. Гость

Вернувшись в пансион «Прилив и отлив», Йонас тут же начал собирать вещи.

Когда, закончив, он плюхнулся на кровать, ветер со всей силой колотил в окно. Йонас покрутил головой в попытке справиться с напряжением. Но ничего не вышло. Йонас знал почему. Причина крылась глубоко в его душе.

Он смотрел в потолок, отмечая трещины и паутину, а снаружи все сильнее бушевали ветер и дождь.

Возможно, Стелла была права, и эта работа оказалась ему не по силам. Он даже не знал всех упомянутых ею методов, а визит к бывшему мужу заказчицы действительно можно расценивать как подрыв доверия, которого не должно было произойти. На самом деле Йонас только утверждал, что может написать автобиографию. Доказать свои слова он ничем не мог. Он приехал совершенно неподготовленным, не имея ни малейшего представления о том, что его ожидает.

Приехал туда, где Стелла Дор вверила ему историю своей жизни.

Нечто невероятно ценное.

Ведь, кроме этого, что еще у нее осталось? Во всяком случае, Стелла вела себя так, будто уже давно подошла к эпилогу жизни.

И все же это не оправдывало того, что она не рассказала Йонасу о его сходстве с ее умершим сыном. И что именно оно послужило причиной, по которой пожилая актриса его наняла. На самом деле она просто хотела рассказать о своей жизни Густафу.

Йонас встал и записал в ноутбуке все, что узнал за этот долгий день. Версию событий, изложенную Филиппом, он выделил курсивом, поскольку она не совпадала с версией Стеллы. Он не знал, что с этим делать.

Но хотел это записать.

Наконец Йонас закрыл ноутбук и покачал головой. Что он вообще делает? Все кончено, завтра он уедет и весь следующий год будет работать в ресторане отца.

Он лег в постель.

И задумался о завтрашнем дне.

Иногда при свете дня все выглядит лучше. В других же случаях дневной свет позволяет по-настоящему осознать масштабы катастрофы.

Закрыв глаза, Йонас попытался представить у себя во рту вкус жареного миндаля.

Поскольку будильник он не ставил, на следующее утро его разбудили щекочущие ухо солнечные лучи. Один взгляд на мобильный, и Йонас понял, что время завтрака уже прошло и ему придется поторопиться, чтобы сестры сжалились и все-таки что-нибудь ему приготовили.

Когда Йонас сбежал вниз по узкой и крутой лестнице с выкрашенными в белый цвет деревянными ступенями, в дверях столовой внезапно выросла Имке и сморщила острый нос.

– Вы опоздали.

Рядом с ней возникла Бритта.

– В порядке исключения мы еще не убрали вашу тарелку!

– Но блюд из яиц уже нет.

Бритта понизила голос:

– У вас гость.

В одно мгновение сон как рукой сняло.

– Неужели она специально сюда приехала?

Сестры покачали головами и расступились, при этом внимательно наблюдая за Йонасом. Тот пытался собраться с мыслями и обдумывал, что сказать Стелле. Извиниться самому? Потребовать извинений? То и другое по очереди? А если так, то в каком порядке?

Однако за столом сидела не Стелла Дор.

И не какая-то другая женщина.

За столом сидел мужчина, высокий и полный. Он тяжело и неуклюже поднялся и протянул руку, неуверенно улыбнувшись.

– Папа, что ты здесь делаешь?

– Привет, сынок. – Отец пожал ему руку. Андреас Энгельбаум не умел обнимать сына, его собственный отец никогда его этому не учил. Но он накрыл второй ладонью руку Йонаса и таким образом по-своему обнял его. – Рад тебя видеть.

Жена всегда называла его «Буйвол», потому что он был высоким, волосатым и добродушным. Сам он, впрочем, никогда себя таковым не ощущал. Особенно когда она умерла, и всей его мощи, и всей его воли не хватило, чтобы спасти ее.

– Чаю? Как всегда? – спросила Имке, которая внезапно очутилась рядом с Йонасом.

– Э-э, да, и для моего отца тоже, пожалуйста.

– Он уже выпил, мы же знаем, как следует вести себя с гостями. – Имке улыбнулась. – Сразу видно, что вы родственники.

Ничего подобного. Никто этого не видел, даже они сами, хотя оба усердно искали сходство, чтобы иметь наглядное доказательство, что они хоть в чем-то похожи друг на друга. Но этого сходства не было. От отца Йонасу досталась лишь эпизодическая неловкость, когда он путал лево и право, а еще дальнозоркость и высокий подъем стопы.

– Пойдем, давай позавтракаем. – Отец Йонаса сел и жестом пригласил его сесть напротив. – У тебя наверняка есть вопросы.

В моменты неуверенности он всегда теребил мочку правого уха. Вот и сейчас она уже вся покраснела.

– Папа, я… я правда рад тебя видеть. Хотя сегодня для этого не самый подходящий день.

– Что случилось, сынок?

Йонас отмахнулся.

– Дела идут неважно. Но все наладится. – Как же безвкусно звучат слова, когда сам в них не веришь.

– Вот, ваш чай! – Имке поставила на стол чашки. – Очень горячий.

Она замерла, ожидая, пока мужчины попробуют. Хотя обычно так не делала.

– Чай у вас очень хороший. – Андреас Энгельбаум доброжелательно кивнул, а затем снова обратился к Йонасу: – Я могу чем-то помочь? Ну, с твоей проблемой?

– Нет, вообще-то я сегодня хотел… – Он сделал глоток. – Что-то случилось дома? Или почему ты сюда приехал? – Только сейчас Йонас заметил, что Имке до сих пор стоит у стола. – Мне чай тоже очень нравится.

С довольной улыбкой она ушла.

Андреас Энгельбаум сложил руки, как будто собрался помолиться, хотя давно уже утратил веру. Последнюю ее толику он потерял, когда Моника так рано его покинула. Но переплести пальцы все равно казалось ему правильным жестом. Будто он совершал магический ритуал, не нуждающийся в религиозной подоплеке.

– Йонас, я…

– Пап, не надо. Сейчас совсем неподходящий момент.

– Мне пришлось дать твоей маме обещание! В больнице. У ее постели. За два дня до…

– Я знаю.

– Для нее это было очень важно, вот почему теперь это так важно для меня. Это мой долг перед ней. Неужели ты не можешь понять?

Йонас сделал еще глоток чая, чтобы выиграть хотя бы пару секунд на раздумья.

– Момент должен быть подходящим. А сейчас это не так.

– Он никогда не был подходящим, Йонас. И никогда не будет. Во всяком случае, не в полной мере. Когда ты посмотришь фильм, это и будет подходящий момент.

Рядом с ними появилась Бритта.

– Мы специально сварили для вас яйца. – Она поставила на стол два яйца в фарфоровых подставках с маленькими тканевыми грелками в форме курочек.

– Большое спасибо, это очень любезно с вашей стороны. – Андреас Энгельбаум улыбнулся ей.

– Да, спасибо, – сказал и Йонас.

Уходила Бритта необычайно медленно.

Йонас снова перевел взгляд на отца.

– Дай мне еще немного времени. Скоро я вернусь домой, и мои мысли придут в порядок.

– Знаешь, что тогда сказала мне одна из медсестер в больнице Святой Хильдегарды?

– Давай поговорим об этом в другой раз? Пожалуйста… Здесь действительно неподходящее место. – Краем глаза Йонас видел, что Имке и Бритта неподвижно стоят в конце столовой и прислушиваются. В желтых фартуках они буквально сливались с обоями.

– Я не могу избавить тебя от этого и не хочу. Медсестра рассказала мне, что большинство людей осознает в конце жизни: что стоило меньше работать и больше времени проводить с близкими. Больше ценить здоровье, пока оно еще было. – Он опустил взгляд. – Сейчас я пока еще здоров и могу посмотреть этот фильм с человеком, которого люблю больше всех на свете.

Глаза Андреаса затуманились, но буйволы не плачут. Он всегда хотел быть сильным, не показывать слабость, поэтому запретил слезам литься. Годами, десятилетиями они хранились где-то глубоко внутри.

Он плакал только после смерти жены и позже, во время траурной процессии, едва успев уйти с похорон. Из-за этого Йонас остался у могилы один, чтобы вместе с бабушкой и дедушкой принимать соболезнования. А Буйвол тем временем скорчился за контейнером для садового мусора, сотрясаясь от рыданий.

– Я закрыл ресторан, чтобы у нас было достаточно времени. Это важно для нас, сынок. Это последние слова твоей матери. Мы должны дать ей их сказать. И должны ее выслушать. Ни один из нас не сможет сделать это в одиночку. Только вместе.

Йонасу стало нечем дышать, и он вскочил с места.

– Давай продолжим разговор в другой раз. Когда я вернусь домой. – Он подвинул яйцо к отцу.

– Я останусь здесь, пока мы не посмотрим фильм. Сейчас нет ничего важнее этого, мальчик мой.

Опустив голову, Йонас вышел из столовой.

Буйволы очень редко плакали, и с Йонасом была та же история. Кроме того, он тоже предпочитал делать это в одиночестве.

Именно поэтому он отправился к берегу моря, вода которого была настолько соленой, будто в нее уже пролито несметное количество слез.

Уже два часа Стелла сидела за обеденным столом, перед ней стояла коричневая керамическая чашка, наполненная холодным кофе с молоком.

В «Крабе» никогда не наступала полная тишина: ветер вечно скребся о дом, а вдали шептало или шуршало море. Но сейчас царила тишина, наполненная недосказанностью.

Стелла посмотрела на оставшиеся листочки – обрывки воспоминаний, которые ждали, когда их спрячут в безопасное место, в книжный переплет. Вчера вечером в порыве гнева она планировала купить компьютер и самостоятельно записать историю своей жизни.

Но когда адреналин схлынул, стало ясно, что для нее уже будет достижением найти кнопку включения.

Стелла встала и вышла за дверь, не надев пальто, невзирая на прохладную погоду. Пляж был пуст, только ветер гонял по нему парочку засохших водорослей, как перекати-поле в вестернах.

Рядом с «Крабом» стоял сарай, в котором раньше на зиму складировали садовую мебель. Ржавый навесной замок к этому моменту служил разве что украшением: Стелла отперла его одним движением и распахнула белую деревянную дверь с местами облупившейся краской. Электрического освещения внутри не было, только слабый дневной свет пробивался сквозь щели между деревянными рейками. Стелла оставила здесь несколько столов, стульев и пепельниц, а также большой морозильный ларь, в котором когда-то хранили колотый лед. Раньше он был подключен к электричеству, но теперь уже нет. На нем лежали две тяжелые металлические подставки для зонтов.

Чтобы обезопасить то, что было внутри.

С поразительной целеустремленностью она приступила к делу. Стелле понадобилась вся сила ее тонких рук, чтобы снять подставки.

Когда она открыла крышку, поднялась пыль, и из морозильника вырвался неприятный, тяжелый запах пластика. Внутри лежал единственный пакет с логотипом дискаунтера, дизайн которого с тех пор уже не раз поменялся.

Стелла смотрела на пакет с таким страхом, будто перед ней было дикое животное, которое в любой момент могло наброситься, укусить, ранить.

Затем она осторожно вытащила пакет и извлекла содержимое.

Впервые за четверть века.

Темно-зеленый фотоальбом из мягкой искусственной кожи. «Open the Dor»[20]20
  Фамилия героини (Dor) созвучна с английским словом «дверь» (door), отчего предложение звучит как английское «открой дверь» (Open the door).


[Закрыть] – написал когда-то на нем Филипп черным фломастером, из-за чего Стелла с ним поругалась.

Она взяла один из нагроможденных здесь стульев и поставила его возле открытой двери, чтобы хватало света.

А потом села, чтобы посмотреть в глаза своему сыну.

24. В животе у кита

Когда вечером, после целого дня бесцельных блужданий по поселку, Йонас подошел к пункту велопроката «Железный табун», его витрины оказались завешены газетной бумагой. Тем не менее изнутри пробивался слабый свет, а значит, вероятно, там все-таки кто-то был.

А именно – Несса, ведь их пятничное свидание должно было вот-вот начаться.

В течение дня Йонас несколько раз набирал на телефоне сообщение, чтобы отменить встречу, но каждый раз его удалял.

Прощаться нужно лицом к лицу.

Поднимая руку, чтобы постучать в дверь, он вдруг почувствовал, что она стала слишком тяжелой, и опустил ее.

В неправильных ситуациях не существовало правильных моментов.

Внезапно дверь открылась сама. Перед Йонасом появилась Несса в большой федоре, которую он ей подарил. Неизвестно, каким образом ей это удалось, но сегодня шляпа сидела на ней идеально.

– Я увидела твой силуэт, заходи.

Йонас замешкался.

– Я…

– Давай же, заходи, чего ты ждешь? Или хочешь еще постоять на холоде?

Он переступил порог.

– Почему здесь так… сине? – Только теперь он как следует разглядел Нессу. – И почему на тебе водоросли?

Она покрутилась на месте.

– Они искусственные. У меня возникла идея, и очень кстати освободилось много лишнего времени.

В углу комнаты стоял торшер, на лампочку которого Несса наклеила синюю пленку.

Однако это было далеко не самое необычное в помещении, где по-прежнему отсутствовали велосипеды. В другом углу Несса соорудила из одеял своего рода туннель в человеческий рост, внутри которого вокруг походной лампы валялось множество подушек.

Она выжидательно смотрела на Йонаса, приподняв брови.

– Э-э… Очень плохо, если я не понял концепт? – Его взгляд последовал за Нессой, которая уселась на подушки, а затем указала вверх.

– Что это?

Он медленно подошел к ней.

– Палатка? В любом случае выглядит очень уютно.

– А что висит там и там?

Йонас наклонил голову набок.

– Картонные тарелки, на которых нарисована черная точка?

– Очевидно же, что это глаза! А что висит над входом в так называемую палатку?

– Белые нитки?

– Усы. Как у всех усатых китов. – Она улыбнулась. – Добро пожаловать в кита, Йонас!

– Это одновременно и мило, и очень остроумно. – Он не смог сдержать улыбку.

– Скажи же? Иди сюда, садись. У нас есть рыба и водоросли, как и положено в чреве кита. – Она подвинула вперед тарелку. – В поселке нет ни одного японского ресторана, поэтому я уговорила Костаса из «Диониса» сотворить что-нибудь похожее на суши. Некоторые с начинкой из гироса, а это не васаби, а дзадзики, но в животе у кита приходится довольствоваться тем, что есть.

– Ты действительно…

– …чудесная? Уникальная? Вызывающая восхищение?

– Странная.

– Это уже что-то А теперь ты наконец присоединишься? Или мне придется съесть все одной?

Йонас присел на подушку рядом с Нессой – и удивился странным звукам. Потому что на заднем плане из Bluetooth-колонки доносился шум гавайского моря. Сначала Несса пробовала пение китов, но оно очень быстро начало действовать ей на нервы. Вообще-то она хотела еще развесить под потолком лампочки, имитирующие звездное небо над открытым морем, но у старой елочной гирлянды сломался разъем, поэтому она так и осталась в коробке с рождественскими украшениями.

– Это очень мило с твоей стороны.

– Странно мило?

– Нет, просто мило. Хотя немного странно, что ты для меня это приготовила.

– Наверное, на то есть своя причина.

У Йонаса не было аппетита, но он все равно взял одну порцию суши. Если вкусовые рецепторы его не обманывали, внутри оказалась мусака.

С каждым укусом он расслаблялся все больше и с каждым кусочком как будто проглатывал тяжесть прошедшего дня. Но в то же время в животе у него разливалась тоска. Йонас задавался вопросом, как сказать Нессе, что завтра он уезжает. Возможно, признание в чувствах помогло бы легче с этим смириться, хотя подобные слова никогда не давались ему легко. Поэтому он не мог смотреть ей в глаза.

– Ты – лучшее, что со мной здесь случилось. Правда.

Несса промолчала и тоже принялась за греческие суши.

Йонас нежно взял ее за руку.

– Спасибо. За все. Мне на самом деле очень приятно.

– Здорово.

– Но от этого не проще тебе кое о чем рассказать.

Несса выпрямилась.

– О чем именно?

– О Стелле…

И Йонас признался, что теперь он безработный и у него больше нет причин и дальше здесь оставаться.

– Как долго ты еще тут задержишься?

– До… завтра.

– Нет.

– В смысле нет?

– Так не пойдет. У нас же только первое свидание.

– А сколько их нужно, чтобы я мог уехать?

– Четыре. Нет, пять. Здесь, на побережье, это закон.

– Несса, мне действительно очень жаль, но мой отец…

– Стелла просто вздорная старушка с переменчивым настроением! Она наверняка передумает. На море погода меняется быстро, вот увидишь.

– Дело не только в том, чего хочет Стелла. Все, что касается ее сына, так… странно. Мне от этого не по себе.

Несса взяла бутылку вина и наполнила два бокала до краев. Костас специально подарил ей две бутылки своего любимого вина – асиртико с Санторини. Прежде чем заговорить, она сделала большой глоток, и Йонас последовал ее примеру.

– Ты вообще в курсе, насколько ненадежны воспоминания? Я читала, что человек вспоминает само событие всего лишь раз, а затем – предыдущие воспоминания о нем. Как копия копии копии. Так что неудивительно, что Стелла даже не осознавала, как ты похож на Густафа, – ведь ею руководило подсознание.

– Может быть, она действительно уже не помнит лицо Густафа. В конце концов, в «Крабе» нет ни одной его фотографии.

– Вот видишь! Выпей еще. И пожалуйста, съешь суши с гиросом, я их вообще не могу проглотить.

Две бутылки асиртико спустя они растянулись рядом на подушках и, лежа на спине, смотрели сквозь усы кита на торговый зал велопроката, освещенный синим светом. Алкоголь высвободил их мысли и мечты.

Поэтому Несса вдруг сказала:

– Если бы мы встречались – чисто гипотетически, – то могли бы создавать общие воспоминания. Это правильное слово? «Создавать»?

– «Переживать»? «Творить»? – Йонас повернулся к Нессе и посмотрел на ее красивое лицо, освещенное с одной стороны синим, а с другой – теплым белым светом.

– Так или иначе, мы обязательно должны были бы их документировать и приходить к общей версии событий.

– Каждый получил бы печать и утверждал ею воспоминания с указанием места и даты, иначе их не разрешалось бы должным образом заархивировать.

– Моя была бы синей, – быстро выпалила Несса.

– Увы, не выйдет, синий – мой любимый цвет.

– Сочувствую, я первая сказала.

– Мы же не в школе. Тут это правило не действует.

– О, еще как действует. Стопроцентно. И я сказала первая. Моя печать будет синей. Можешь выбрать себе фиолетовую.

– Неплохое начало, однако! Это общее воспоминание я точно не проштампую.

– Не вредничай… – Несса придвинулась ближе.

– Нужно пресекать это в зародыше!

– Мы могли бы оба пользоваться синими печатями. В конце концов, это же общие воспоминания.

– Окей, меня устраивает. Я готов штамповать вместе с тобой.

Несса рассмеялась.

– Звучит очень двусмысленно и одновременно супернесексуально.

– Пусть кто-нибудь попробует это повторить. Наконец-то мое неоконченное обучение на факультете германистики принесло хоть какую-то пользу.

Они посмотрели друг на друга, улыбнулись и поцеловались. А поскольку им обоим очень понравилось, они решили продолжить поцелуй.

И только когда они отстранились друг от друга, Йонас понял, что эти поцелуи лишь усложнили ситуацию. Время его пребывания здесь безвозвратно истекало. Если он уедет не завтра, то послезавтра, а может, через три дня. Но в любом случае – скоро.

– Если бы мы только не поехали к Филиппу Дору! – вздохнул он. – Если бы он только не вызвался поговорить со мной. Все было бы так хорошо!

Несса села и откашлялась.

– Не вини себя. Он же буквально сам об этом попросил. Ты тут ни при чем. – Она взяла свой мобильный. – Включу-ка я музыку, шум волн со временем усыпляет. Не представляю, как потерпевшие кораблекрушение выдерживают его в животах у китов. – Положив смартфон на подушку, она с трудом встала, слегка пошатываясь. – Сейчас вернусь, только быстренько… освежусь.

Вероятно, из-за слабого освещения в зале – или из-за перебора с асиртико – Несса случайно запустила не плейлист, а последнюю сохраненную аудиозапись.

Она уже скрылась в туалете и заперла дверь, когда зазвучало сообщение из голосовой почты.

– Это Филипп Дор. Вы же от меня не отстанете, да? Я совсем не хочу разговаривать с этим биографом; но раз вы все равно не даете мне покоя, приезжайте с ним сюда. Только пусть не затягивает! И не ждите теплого приема. Своими бесконечными телефонными звонками вы не оставляете мне выбора и наверняка сами это понимаете. Не знаю, почему для вас это так важно. Поверьте мне, из этой затеи с автобиографией ничего хорошего не выйдет. Но вам, похоже, все равно на мои предупреждения.

За этим последовал гудок.

Сердце Йонаса тяжело ударялось о грудную клетку. Он посмотрел в темноту, в которой исчезла Несса. А потом встал и вышел из кита.

Одно дело – ложное воспоминание. Но обман – совсем другое. Он как зыбучий песок. На нем невозможно построить отношения.

Пора навсегда покинуть это место.

Как можно скорее.