Текст книги "Записки из дома на песке"

Автор книги: Карстен Хенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

13. Тарт Татен

Сближение планет почти невозможно заметить невооруженным глазом. Но в какой-то момент они начинают сиять вместе на ночном небе.

Иногда так же происходит и с людьми.

Как с этими двумя в «Крабе», которые только что закончили писать очередную главу. Стол был усыпан листочками и заметками, а жизнь Стеллы Дор заполняла страницу за страницей.

Но к пляжному павильону уже летели две кометы под именами Бритта и Имке.

У тандема Йонаса утром спустило колесо, и он не успевал его починить, поэтому отправился пешком. Хозяйки пансиона предложили забрать его во второй половине дня и тут же сами приняли свое предложение.

А сейчас, энергично постучав в дверь и не дожидаясь ответа, сестры так же сами пригласили себя войти.

Йонас не разбирался в женских прическах, но почти со стопроцентной уверенностью мог сказать, что у Бритты раньше не было столько локонов, а волосы Имке стали светлее. А оделись они в… Йонасу не хватало слов. Что это – тюль, шифон или органза? Так или иначе, такое, возможно, носят на красной ковровой дорожке в Голливуде, но уж точно не в пляжных павильонах.

Бритта держала в руках серебряное блюдо для торта, причем с таким видом, будто она одна из трех волхвов и преподносит дар Спасителю.

– Испекли специально для вас, фрау Дор. Даже на нормандском масле!

– В интервью журналу «Штерн» вы как-то рассказывали, как сильно любите тарт Татен с тех пор, как снимались в Париже в фильме «Девушка и инспектор», – поддержала сестру Имке.

Стелла щелкнула языком и, явно забавляясь, посмотрела сначала на одну гостью, потом на другую.

– Я так сказала? Правда? Не помню такого. – Она поднялась и великодушно протянула обеим руку. Йонас видел, что она в равной степени раздражена и польщена этим фанатским налетом.

– А поскольку есть пирог всухомятку – это не дело, и вы любите шампанское… – Имке протянула Стелле бутылку, которую до этого прятала за спиной.

– Неужели? Вы знаете обо мне гораздо больше, чем я сама. Может быть, вам стоит написать мою автобиографию?

Бритта и Имке рассмеялись. Прозвучало это как радостное кудахтанье после успешной кладки яиц.

– С удовольствием поможем, чем сможем!

Стелла Дор устремила взгляд на Йонаса, который как раз захлопнул ноутбук.

– Слышите? Повезло вам с хозяйками пансиона.

– Это ваша любимая марка! – Имке сияла, снимая проволоку с пробки жидкого подношения. – Та, с цветочками. Недешевая, но это, наверное, отражается на вкусе.

Бритта, ковыляя на каблуках, направилась к бывшей барной стойке.

– Я сейчас разрежу тарт – свежий он всегда вкуснее. Я же видела, с каким восторгом вы смотрели на этот шедевр – как тогда Гёц Георге в фильме «Три высоких ели»! Это кухня, да? Я уже сориентировалась.

– Да, это кухня, и да, это был Гёц, но мне всегда казалось, что он смотрел на меня с гораздо большим восторгом, чем я на него. И не без причины.

– Вы обязательно должны рассказать нам об этом во всех подробностях! – заявила Имке и откупорила бутылку шампанского. – Ой, как громко хлопнуло. Как раз в духе Гёца Георге!

– Имке, ну пожалуйста! – Бритта прикрыла рот рукой. – Что же теперь фрау Дор о нас подумает?

– Что вы обе – крайне непристойные маленькие развратницы.

Повисла неловкая тишина.

Затем Стелла Дор так расхохоталась, что у нее даже выступили слезы.

– Это всего лишь безобидная шутка, дамы. Как хорошо, что вы понимаете юмор.

– Да, понимаем, – откликнулась Бритта, которая чуть не уронила свой тарт Татен.

– Если кто и понимает юмор, то это мы. – Имке дрожащими руками достала из шкафа бокалы для шампанского и наполнила их.

Стелла шелковым платочком вытерла слезы со щек.

– Шампанское вообще не сочетается с этим пирогом, но сегодня давайте не будем придираться. – Она подняла бокал. – À notre santé![15]15
  За наше здоровье! (фр.)


[Закрыть]

А потом залпом выпила свое шампанское и протянула бокал Бритте, чтобы та снова его наполнила. Сама Бритта не сделала еще даже глотка.

Затем они начали есть тарт, который, по мнению Йонаса, получился просто отменным. Стелла Дор милостиво охарактеризовала его как «вполне съедобный». Большую часть времени разговаривали сестры, выдавая один комплимент за другим. Стелла Дор принимала их с мягкой улыбкой, не забывая периодически наполнять свой бокал.

– Дно бокала с шампанским никогда не должно оставаться сухим! В Версале это каралось смертной казнью.

Бритта не решилась выпить второй бокал шампанского, потому что иначе бутылка слишком быстро опустела бы из-за того, как быстро пила Стелла Дор.

– Как у вас дела с автобиографией? Герр Энгельбаум так мало рассказывает. – Она съела еще один кусочек тарта, стараясь слегка отгибать мизинец.

– Ах, неужели?

– Нет, вообще-то нет.

Стелла Дор улыбнулась Йонасу.

– Большое спасибо, что заехали за Йонасом, дамы. – Она встала и развернулась к ним спиной.

– Еще один вопрос. – Имке поднялась. – Потому что у нас с Бриттой разные мнения по этому поводу.

Стелла Дор снова повернулась к ним.

– Вы меня заинтриговали…

– Вы часто встречаетесь с Барбарой Шнайдер? Она ведь живет прямо у большого приливно-отливного шлюза в…

– Не знаю такую. Никогда о ней не слышала.

– Но вы же вместе снимались в фильме «Девушки с последней парты»!

– Нельзя же требовать от меня, чтобы я запоминала каждую статистку.

– Но Барбара Шнайдер играла главную роль.

– И то и дело белый слон мелькает! – С этими словами Стелла Дор ушла в свою спальню и закрыла дверь.

Бритта и Имке переглянулись, затем посмотрели на Йонаса. Тот лишь пожал плечами.

На обратном пути он все-таки спросил у сестер – переполненных гормонами счастья, несмотря на столь резкий уход звезды, – что это за история с Барбарой Шнайдер. Потому что ему хотелось завтра устроить Стелле Дор сюрприз.

На следующий день с полудня Йонас взял отгул, что для Стеллы послужило поводом усомниться в его трудовой этике, жизненных принципах и психическом здоровье.

При этом следует отметить, что Йонас сообщил ей об этом только после того, как уже отправился в путь – автоматически лишив ее возможности запретить ему уезжать. А поскольку Йонас хотел, чтобы Несса тоже слышала разговор, они включили громкую связь.

После того как он повесил трубку, она сквозь смех стукнула его по плечу.

– Ай, больно же!

– Ты это заслужил! Нельзя же вести такой разговор, не давая мне посмеяться. Это мне было больно, диафрагма чуть не лопнула.

– Меня мучают угрызения совести, но я же делаю это ради нее. Потому что мне нравится Стелла с ее упрямой…

– Эгоцентричной…

– Звездной… – Йонас театрально откинул волосы назад.

– Стильной…

– Именно, при этом всегда стильной манерой. Мне правда интересно, как ведут себя другие дивы в ее возрасте.

Несса включила поворотник своего «Опеля Корса», который когда-то был красным, но с течением времени потускнел до кораллового оттенка. На приборной панели были приклеены образ святого Христофора, рука Фатимы, улыбающийся Будда и греческий Назар – амулет от сглаза в виде глаза. В вопросах духовной защиты она предпочитала перестраховаться.

– Шнайдер определенно не будет похожа на Стеллу, – решительно заявила Несса. – Такая может существовать только в единственном экземпляре!

– Наверное, мне все-таки стоило сначала позвонить.

– Нет, доверься мне. В обеденное время пожилые люди сидят дома за столом. А за час до этого готовят еду. Это закон.

– Если только не уезжают в отпуск.

– Шнайдер не в отпуске, поверь ты мне уже наконец.

– А если она нас сразу выгонит?

– Мы фанаты, как вчера сестры Розе у Стеллы. Фанатов не выгоняют. Это наше прикрытие. – Несса подмигнула ему, и Йонас почувствовал, как к щекам прилила кровь.

Барбара Шнайдер жила в уединении в конце проселочной дороги в черно-белом фахверковом доме, соломенная крыша которого почти полностью заросла мхом. Он лежал на ней густыми островками, напоминая чешуйки, и придавал зданию сходство с огромным зеленым драконом.

На лугу вокруг поместья паслось несколько овец, которые, судя по всему, проявляли большой интерес к огороду с травами, благоразумно обнесенному забором.

Звезда фильма «За дело, дорогая» сидела в фартуке на старой деревянной скамейке у входа в дом и чистила картошку. На обед будет пюре с сельдью. Блюдо, которое и сегодня имело тот же вкус, что и десятилетия назад. Барбара Шнайдер это ценила.

– Просто оставьте посылку у двери. Скорее всего, она все равно для моего мужа. Нужно где-то расписаться? – Она вытерла руки углом кухонного полотенца, лежавшего у нее на коленях.

Йонас с улыбкой подошел к ней.

– Фрау Шнайдер?

– Да, это я, вы приехали по адресу. Хотя здесь и нет ни номера дома, ни таблички с фамилией.

– Мы… – Йонас запнулся. Лгать он не умел, а играть роль для него в некотором роде тоже было формой лжи.

Заметившая это Несса перехватила инициативу.

– Мы не из службы доставки. Мы ваши фанаты и хотели попросить у вас автограф. – Она показала большую фотографию звезды, которую специально распечатала утром.

– Фанаты? – Барбара Шнайдер улыбнулась. – Неужели они у меня еще остались? Что ж, для начала присаживайтесь. Хотите что-нибудь выпить? Любите подмаренник? Я добавила пару высушенных стебельков в кувшин с водой. Из моего сада.

– Звучит замечательно! – Несса тут же села, Йонас последовал ее примеру.

– Пойду принесу стаканы. – Актриса встала и пошла в дом.

Йонас заметил, что Барбара Шнайдер, несмотря на сухую фигуру, все же излучала тепло. В ее движениях еще сохранилась толика элегантности, хотя тяжелый труд последних десятилетий оставил свой отпечаток. Весьма своеобразная смесь. Она производила впечатление старой крестьянки, тем не менее способной пройти несколько шагов по канату.

Когда женщина вернулась с двумя стаканами, Йонас заметил, что они с Нессой сидят с идеально прямыми спинами, словно в первый день в новой школе.

– И это я должна подписать? Эту ужасную фотографию?

Несса посмотрела на снимок.

– Вы были такой красавицей. В смысле, вы и сейчас красивая.

Барбара Шнайдер налила им воды.

– Не надо, дорогая. Фотография, собственно говоря, вполне нормальная, но я до сих пор помню, каким тяжелым выдался тот день. Я страдала от сильных болей внизу живота, но съемки все равно продолжались, причем до позднего вечера. Улыбаться, когда на самом деле хочется плакать, требует огромных сил. А мой организм очень мстительный. В ту ночь он устроил мне настоящий ад. Так что я вижу совсем не то, что вы, – я помню историю, скрытую за этой фотографией. У вас есть ручка?

Несса подготовилась. Даже взяла черный фломастер, как настоящая охотница за автографами.

– Будут какие-нибудь пожелания? Написать ваше имя?

– Нет, вашего будет достаточно.

– Собираетесь продать его в интернете? Только не много вы за него получите. Старые немецкие кинозвезды пользуются примерно таким же спросом, как… – Она демонстративно посмотрела на картофельную кожуру.

– Нет-нет, вы ошибаетесь, например, вчера мы встречались со Стеллой Дор.

– А, Стелла. Значит, она еще жива? – Барбара Шнайдер покачала головой. – Не думала я тогда, что она продержится так долго.

– Почему? – спросил Йонас.

– То были другие времена. По крайней мере, я надеюсь, что они были другими, а сегодняшние – лучше.

– Стелла Дор рассказала нам, что в свое время ее заметили в бутике. А как это случилось с вами?

Барбара Шнайдер сухо рассмеялась.

– Заметили в бутике. Да, прямо как в сказке. Какая красивая история.

– А что, есть другая? Мы с удовольствием бы ее послушали.

– Не уверена, хотите ли вы на самом деле ее услышать. Ведь мы все предпочитаем считать звезд безупречными, не так ли? И хотя Стелла так и не стала звездой, ей все равно пришлось заплатить самую высокую цену. Я правда не знаю, стоит ли об этом рассказывать. Ведь вы же приехали ради меня.

– Нас интересует все, что касается того периода в истории немецкого кино, – быстро сориентировалась Несса.

– И ваше мнение об этом очень ценно, – добавил Йонас.

Внезапно Барбара Шнайдер несколько раз медленно хлопнула в ладоши, а затем с ухмылкой фыркнула.

– Бритта и Имке рассказывали мне о вас. Уважаю вас за такое выступление. Воистину достойно большого экрана, а я знаю, о чем говорю.

– Но… – Почувствовав себя неловко, словно его поймали на месте преступления, Йонас выпрямился.

– Не лгите, я обижусь. Я расскажу вам эту историю, чтобы вы лучше поняли Стеллу и смогли написать для нее более качественную книгу. Она заслуживает хорошей книги, настоящей.

Йонас и Несса кивнули.

– Впервые Квасте привел ее с собой на съемочную площадку фильма «В тот день, когда пошел град».

– Разве первый фильм Стеллы не «Мертвец из Темзы»?

– Это ее первая роль со словами, но перед камерой она появлялась и раньше. В любом случае мы тогда снимали сцену ограбления банка. Стелла должна была сыграть испуганную прохожую и закричать. Я до сих пор ясно вижу ее перед собой: такую невероятно молодую, восторженную и запуганную, но при этом полную решимости воспользоваться выпавшим шансом. Этот блеск в глазах, почти смешной в своей невинности.

– Стелла хорошо сыграла?

– Скажем так, она справилась неплохо. Но ничего особенного ее игра из себя не представляла. Квасте, конечно, считал иначе. Он восклицал: «Великолепно! Просто потрясающе!» И неистово аплодировал. «Какая харизма, какой талант! Уже много лет такого не видел. A star is born!»[16]16
  Звезда родилась! (англ.)


[Закрыть] Всем остальным тогда тоже пришлось поаплодировать. Хотя, пришлось ли?.. Они делали это, подыгрывали, прекрасно зная, что случится дальше, ведь это повторялось из раза в раз.

– О нет… – Несса сжала губы.

– Кабинет Кваста в кулуарах называли не иначе как «логово порока». Полагаю, он пригласил ее туда, усадил на диван. Дверь он всегда запирал, ключ клал в один из передних карманов брюк. А потом… В общем… Сценарий всегда развивался одинаково. «Просто будь со мной поласковей»; «Не притворяйся, ты и сама этого хочешь, я же вижу!»; «Сначала строишь мне глазки, а теперь вдруг изображаешь фригидную. Не дури мне голову!»; «Мне нравится, когда вы сопротивляетесь». Или: «Если сейчас начнешь выделываться, то с твоей карьерой будет покончено, обещаю тебе. Ты больше никогда не сможешь заявить о себе в этой индустрии. Уверена, что хочешь упустить свой шанс? Вот увидишь, я фантастический любовник. Просто приласкай меня немного, и все. Это ведь совсем не больно».

– Вы так это описываете, будто сами находились в той комнате, – заметил Йонас, который в тот момент сам не до конца осознавал намек в своих словах.

Барбара Шнайдер подняла стакан и сделала большой глоток воды с подмаренником.

– Одним разом это не ограничилось. Ведь стоило Квасте понять, что ему все сходит с рук, он начал поступать так снова и снова. Потом он даже угрожал, что объявит всем, будто она соблазнила женатого мужчину. В те времена скандал такого рода нанес бы ущерб только женщине. А впрочем, наверное, мы и сейчас не так уж далеко от этого ушли. – Барбара Шнайдер взяла нож. – Что ж, мне нужно дочистить картошку, ведь хорошее пюре само собой не приготовится.

Йонас не находил слов, и, что удивительно, Несса тоже. Все они казались слишком ничтожными перед лицом такой огромной несправедливости.

– Или, может, вы хотите с нами пообедать? В таком случае мне нужно будет начистить побольше.

– Это очень… но нет, спасибо. – Йонас снова обрел дар речи. Мысленно он переместился к «Крабу» и к Стелле. И ко всему, что осталось невысказанным. – Передать Стелле от вас привет?

Барбара Шнайдер поджала губы. Затем кивнула.

– Да, передайте. Пожелайте ей от меня всего наилучшего… и ухудшения памяти. Это одна из немногих милостей, которые дарует старость.

14. Скрипучая лестница

Вернувшись домой, Стелла первым делом сняла туфли, поскольку старая деревянная лестница их многоквартирного дома только и ждала повода, чтобы заскрипеть. Хорошо бы родители не услышали, когда она откроет дверь. Взгляды коллег по студии до сих пор пронзали ее, словно острые шипы, глубоко врезавшиеся в плоть. В них отражалось презрение, даже отвращение при виде нее, выходящей из крыла, в котором находился кабинет Дитриха, и пытающейся скрыть следы случившегося. Красные пятна на шее, растрепанные волосы, разорванные колготки.

У некоторых в глазах мелькнуло сострадание, но они старались его скрыть, чтобы не выдать себя.

Стелла бесшумно отперла входную дверь, осторожно прикрыла ее за собой и направилась в свою комнату.

– Ты что, родителям даже «добрый вечер» не скажешь? – раздался голос отца.

Только сейчас Стелла обратила внимание, что дверь в гостиную открыта. Она вошла: отец сидел в кресле с сигарой в руке, а мама вязала крючком на диване. По телевизору показывали викторину.

– Хорошо сегодня поработала?

– Конечно, папа.

– Ты старалась и делала все, чего от тебя хотел герр Квасте?

Стелла кивнула – на большее она была не способна.

– Смотри у меня, не смей разочаровывать этого Квасте. Он поручился за тебя своим добрым именем.

– Да, папа.

– И чтобы никаких жалоб!

– Да, папа.

– Вы, женщины, думаете, что достаточно только похлопать ресницами – и вам будет все позволено. Будь послушной каждый день, даже когда дело касается такой ерунды, как кино. Нужно всегда выкладываться на полную силу! Закрой глаза – и вперед – нас это еще никогда не подводило!

Мама ничего не говорила, но ее веки слегка дрогнули. Неужели о чем-то догадалась? Даже если и так, она ничего не скажет. Будет держать рот на замке. Ведь того, что не произнесено вслух, как будто и не было. А то, чего не было, со временем просто исчезает.

– Я пойду спать, завтра рано вставать.

Мама прочистила горло.

– Разве ты не хочешь есть, моя дорогая?

– Нет, не хочу. Спокойной ночи.

Стелла мечтала принять душ, чтобы по крайней мере снаружи снова стать чистой. Избавиться от запаха пота и возбуждения Дитриха.

Но если она пойдет мыться вечером, то привлечет внимание, потому что обычно они так не делали. Поэтому ей оставалось только наскоро вытереться мочалкой и лечь в постель, чтобы закончить этот день. Покрыть его чернотой сна.

Однако ее голова, сердце и тело без перерыва прокручивали произошедшее. В том числе потому, что одно они знали наверняка: это повторится. А потом опять и опять.

Единственный способ спастись от Дитриха – стать настолько хорошей актрисой, чтобы он просто-напросто не мог закрыть перед ней все двери.

И поступить по примеру матери: не говорить об этом. Стереть это молчанием.

15. Пляж, утопающий в огнях

На обратном пути они почти не разговаривали, потому что тишине нужно было пространство. Тишине между вопросами, которыми задавались Йонас и Несса.

Несса остановила выцветший «Опель Корса» перед огражденной парковкой, которую когда-то построили для посетителей «Краба». Они с Йонасом вместе пошли по песку к пляжному павильону. Несса сама не знала почему, но ей захотелось взять его за руку, чтобы утешить, одним прикосновением показать, что он не один.

Держать Йонаса за руку и чувствовать легкое давление его пальцев было приятно. Совершенно естественно и абсолютно нормально. А ведь иногда человек забывает, насколько прекрасным может быть что-то нормальное, само собой разумеющееся. То, что кажется фоновым шумом жизни, на самом деле ее истинная мелодия. Но у входной двери «Краба» Йонас отпустил ее ладонь, чтобы привести в порядок свои взъерошенные ветром волосы.

Он уже собирался постучать, но вдруг замешкался, обнаружив на двери записку, прикрепленную желтой кнопкой. Она была написана размашистым и витиеватым почерком.

Возвращайтесь сегодня вечером!

Ровно в 20:00.

Ни в коем случае не опаздывайте!!!

– Ты понимаешь, о чем речь? – Несса провела кончиками пальцев по буквам, будто ожидала почувствовать рельеф – настолько густыми были черные чернила.

– Понятия не имею. До сих пор меня никогда не просили прийти вечером.

– Может, Барбара Шнайдер сообщила ей, что мы приезжали? И теперь она злится?

– С чего бы Шнайдер это делать?

– А ты всегда можешь объяснить поступки людей? Особенно престарелых киноактрис?

– Один – ноль в твою пользу.

На обратном пути к машине у Нессы уже не было повода снова брать Йонаса за руку. И она вдруг поймала себя на мысли, что совсем не против того, чтобы над его душой снова нависла темная туча – и ей тут же стало за это немного стыдно.

Когда Йонас вернулся в пансион, сестры Розе ждали его у входной двери.

– Герр Энгельбаум, нам нужно с вами поговорить, – начала Имке.

– Срочно, – подхватила Бритта. – Это важно!

– Вообще-то я собирался…

– Мы тоже хотим, чтобы за нас написали автобиографию!

– Нам есть о чем рассказать. Вы не поверите, сколько всего с нами произошло в этой жизни.

– И кто только не гостил в нашем пансионе!

– Конечно, настоящие имена гостей называть нельзя, но вы же можете их изменить.

– И мы не хотим, чтобы получилось… как бы это сказать… чересчур интимно. О слишком личном писать не нужно. Только о жизни двух женщин, которые управляют процветающим пансионом на берегу моря.

– И разумеется, о том, как мы его обустраивали. Все это – плоды нашего труда! Поэтому в книгу должны войти и фотографии.

– Мы уже отобрали детские снимки. Бритта на них такая милашка.

– И ты тоже! – улыбнулась сестре Бритта. – Настоящий маленький ангелочек.

Обе просияли, снова повернувшись к Йонасу.

– Ну, я, честно говоря, еще не совсем определился со следующими проектами… но… с удовольствием, конечно. В таком случае я лучше дам вам… – он порылся в кармане пиджака и выудил оттуда кошелек, – …свою визитку. Здесь указан мой сайт, где вы найдете дополнительную информацию. Буду рад, если вы доверите мне записать историю вашей жизни.

– То есть ее первую часть, – уточнила Имке.

– Мы ведь еще молоды. Наша жизнь – это роман-сериал. Мы наверняка еще не раз с вами увидимся.

– Как… здорово.

– Кстати, вам пришло письмо. Но оно немного странное.

– В каком смысле «странное»?

– Конверт выцветший, а адрес написан двумя разными почерками. Сами посмотрите.

– А мы пока поищем еще фотографии. Чтобы у вас был выбор! Обязательно нужно добавить что-нибудь с Дня рождения порта, когда мы нарядились русалками!

Продолжая оживленно болтать, женщины снова исчезли в гостиной, а Йонас быстро поднялся по крутой лестнице.

Письмо лежало на подушке.

Подписанное почерком матери, которая вывела на конверте его имя, и почерком отца, который добавил остальное, чтобы письмо до него дошло.

Йонас замер, не сводя глаз с письма и не смея пошевелиться, но мышцы при этом все равно так сильно напряглись, что сразу заныли.

Он не хотел даже прикасаться к бумаге.

Сегодня ему и так уже хватило путешествий в прошлое.

Он отвернулся и пошел в душ.

Затем сушил волосы феном гораздо дольше, чем нужно.

А вернувшись в комнату, по-прежнему старался держаться подальше от письма, будто оно могло на него наброситься.

И тут в памяти снова всплыло сообщение отца: «Я тоже тебя люблю, сынок! И всегда старался любить тебя за двоих».

Пришло время ответить тем же.

А это означало, что нужно прочесть письмо.

Не ради мамы. Не ради себя. А ради отца, который до сих пор жил семьей, которой уже давно не существовало.

Бумага захрустела, когда он ее развернул.

Дорогой Йонас!

Тебе исполнилось девятнадцать, и я очень за тебя рада! Это прекрасный возраст! Я в свои девятнадцать созрела для переезда из родительского дома, и, поскольку мне кажется, что ты пошел в меня, а не в своего отца-домоседа (без обид!), я уверена, что сейчас ты готов вспомнить. Меня. Я так этого хочу! Все те моменты, которые ты забыл, потому что был еще совсем маленьким и в твоей крохотной головке не хватало места, чтобы все сохранить.

Скоро ты увидишь много прекрасного: теплые моменты, счастье в чистом виде. Ты увидишь любовь ребенка к родителям и любовь родителей к своему ребенку – к тебе. Но, помимо этого, ты увидишь и меня в больнице, на белой металлической койке, которая станет моим последним пристанищем на этом свете.

Йонас тяжело вздохнул. Теперь он понял: последний подарок его матери – это фильм. Конечно, фильм, что же еще. Она была монтажером и работала в телесериалах. Ее девиз звучал так: «Только если отобрать правильные сцены, сырой материал превратится в историю, только тогда все обретет смысл».

Но как бы она ни монтировала собственную жизнь, финал все равно не имел смысла.

Йонас снова опустил взгляд на лист бумаги в руках, слегка пожелтевший по краям. Буквы в следующей строке наклонялись то в одну, то в другую сторону, словно их гонял беспокойный ветер.

Когда ты был маленьким, я не хотела, чтобы ты видел меня такой – увядшей, как лист, который вот-вот упадет с дерева. Поэтому наши встречи неизменно проходили только в той уютной комнате, где на столах с моющимися столешницами стояли букеты цветов. Мы пили кофе, а ты – какао. Хотя на самом деле я тоже не пила кофе, просто притворялась, потому что мой организм его больше не переносит.

Раньше мне всегда удавалось собраться с силами на полчаса, но теперь уже не получается. Я стала для этого слишком слаба.

А значит, пришло время прощаться с тобой.

Еще раз обнять тебя и прижать к себе из последних сил, которые у меня еще остались. Скоро ты придешь в последний раз, и ради этого меня специально красиво нарядили. Одна из медсестер меня накрасила, чтобы я выглядела так, какой ты должен меня запомнить.

В фильме ты увидишь, как я выглядела на самом деле.

Теперь ты достаточно силен, чтобы помнить и об этом. Ты мой большой мальчик, и этот фильм – мой последний подарок тебе.

Как бы я хотела быть рядом с тобой. Как бы хотела поддерживать тебя, когда тебе нужна моя помощь. Это страшнее всего. То, что я больше не смогу быть твоей мамой.

Расстояния между буквами стали больше, они перестали лежать на одной линии и начали разбегаться по бумаге.

Я пишу тебе это письмо, чтобы ты как следует подготовился к просмотру фильма. Налей себе горячего молока с медом, как я всегда делала тебе раньше. Добавь немного корицы. И не забудь к нему печенье – слоеные ушки, которые ты так любишь.

Тогда будет казаться, что я с тобой.

Обещаешь?

Твоя мама

Йонас опустился на пол и закрыл глаза.

Стелла услышала скрип тандема Йонаса еще издалека – он походил на крики раненой чайки.

– Вы опоздали! – крикнула она, пока парень в темноте пристегивал велосипед к забору.

Вдоль морского берега были расставлены открытые стеклянные банки с чайными свечами. Ветер то и дело протягивал к ним холодную руку, чтобы задуть пламя. Некоторые из свечей уже погасли.

Запыхавшись, Йонас подбежал к Стелле Дор.

– Простите, я…

Она подняла руку.

– Никаких извинений! Жизнь для них слишком коротка. Особенно если они неискренние.

Хотя Стелла видела, что молодой человек говорит искренне, сейчас она не желала слышать оправданий. Напротив, ей хотелось немного уколоть Йонаса. Ее задело его поведение, и, даже если на то были веские причины, это причиняло боль.

Особенно сегодня, когда она была уязвима, как тонкий пергамент, и не могла ни от чего защититься.

Йонас достал что-то из кармана куртки и протянул ей.

– Грецкие орехи? Зачем вы даете мне грецкие орехи? У вас, молодых, теперь так принято? Вести себя неподобающим образом?

– Нет, просто… Ну, на автобусной остановке, там…

– И то и дело белый слон мелькает!

Йонас подошел к одной из свечей, и в его глазах отразились многочисленные язычки пламени.

– Вы их все… Сколько их?

– Двадцать три. По одной на каждую церковь в городе. – Стелла направилась к свободному пространству посреди горящих свечей. – Я потом все вам объясню. А сейчас мне нужно немного побыть наедине с собой.

Женщина повернулась к нему спиной, глядя на темное море, которое сегодня тихо шелестело, а волны были словно из пуха.

Йонас ждал.

И, лишь много раз глубоко вздохнув, Стелла снова заговорила.

– Мой сын Густаф погиб ровно в этот день в этом море. Тогда было необычайно жаркое бабье лето.

Йонас огляделся. Несмотря на окружавшие их огни, пляж вдруг показался ему гораздо темнее.

– Не здесь, не конкретно на этом участке пляжа, но недалеко отсюда. – Стелла покачала головой. – Нет, не совсем так. Он умер в больнице, но именно здесь произошел несчастный случай, во время купания. Здесь Густаф потерял сознание и больше не очнулся.

Йонас молчал. Стелла знала, что порой молчание несло в себе просьбу все рассказать. Она и сама хотела все рассказать. В «Крабе» пряталось столько записок, которые она до сих пор старалась обходить стороной, так как они касались Густафа.

Затем Стелла продолжила вполголоса:

– Это случилось во время летних каникул[17]17
  В некоторых землях Германии летние каникулы длятся до середины сентября.


[Закрыть]. Густафу тогда было восемь, и он хотел искупаться. Он очень любил плавать. Я, как всегда, пошла с ним в воду и не отдалялась от сына больше чем на пару метров. В тот прекрасный день на небе не было ни облачка, но дул легкий ветерок, и волны пенились. – Стелла пыталась говорить так, будто это случайная история, роль в сценарии, текст на невидимом листе бумаги, будто она сама там не присутствовала. – Густаф получил тепловой удар и потерял сознание. Он упал лицом в воду. Я немедленно кинулась к нему, вытащила на берег и сделала все, чтобы заставить его сердце снова биться. Но…

Воспоминание подобралось совсем близко, отодвинуло занавес многих лет и заглянуло Стелле прямо в глаза.

– Муж сразу же вызвал скорую помощь, – с трудом произнесла она. Дыши! Глубокий вдох, медленный выдох. Она всегда забывала, что нужно дышать, когда вспоминала события того дня. В такие моменты ей так же не хватало воздуха, как Густафу в тот день. – Его с сиреной и мигалками отвезли в ближайшую больницу, подключили к трубкам и аппаратам. Пока он лежал в искусственной коме, я бегала по всем церквям города и ставила свечки.

Стелла обвела взглядом пляж. Огоньки тянулись вверх, словно стремились к небу.

– Столько свечей, и все ради того, чтобы Густаф нашел дорогу обратно. Мой мальчик оказался в темноте, а я пыталась подать ему световой сигнал! Какая глупая мысль, какой же глупой женщиной я была. – Она не заметила, что заплакала, но почувствовала, как соленые слезы текут по морщинам сухой кожи. – Наверное, свечей не хватило. Густаф не нашел дорогу назад и умер на следующее утро.

Стелла устремила взгляд на одну из погасших свечек. За ней последовала еще одна. Как на праздничном торте, когда никто не загадывает желание.

Услышав шум за спиной, Стелла обернулась. Это был Йонас, о чьем присутствии она на мгновение совсем забыла.

Уже очень давно Стелла не проводила этот вечер не в одиночестве.

– С тех пор я больше не снималась в кино. Просто не могла.

Волны накатывали на берег, а свечи, одна за другой, беззвучно гасли.

– В каждую годовщину смерти моего маленького Густафа я ставлю для него двадцать три свечи. Он, конечно, уже не отыщет дорогу обратно, но я все равно зажигаю для него свет, чтобы он знал: здесь есть человек, который его очень любит. Любит больше всего на свете, хотя он уже очень давно не живет тут, внизу.

Йонас неуклюже погладил Стеллу по руке. Та улыбнулась.