Текст книги "Записки из дома на песке"

Автор книги: Карстен Хенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Йонас закинул руку за голову и потер шею.

– Завтра я закончу книгу. И отцу срочно нужна моя помощь в ресторане.

– Но я думала, ты хочешь заниматься писательством…

– Да, но это придется отложить. Семья важнее. И тот короткий отрезок времени, который нам отпущен с близкими.

Йонас прикусил нижнюю губу, осознав, кому он только что так небрежно это сказал.

Но Несса утвердительно кивнула.

– Ты совершенно прав. Время с ними не купишь ни за какие деньги мира. Остается только вспоминать. Но нужно внимательно следить за тем, чтобы воспоминания не причиняли только одну боль. Надо, чтобы они вызывали и смех.

– Прости…

– Не извиняйся. Моя семья – часть меня, очень важная часть. Все могут говорить о своих родных, и, по-моему, было бы несправедливо, если бы со мной дела обстояли иначе только потому, что я их потеряла. Это превратилось бы в двойное наказание. Когда-нибудь я узнаю о них все, что только можно узнать. Я больше никогда не смогу с ними воссоединиться, но стать чуть ближе к ним точно сумею.

Йонас подумал, что тоже хотел бы присутствовать при этом. На случай, если ей понадобится рука, на которую можно опереться.

– Стоп! – вырвала его из раздумий Несса.

– Что такое?

– Еще два шага, и ты ударишься головой.

Йонас осторожно шагнул вперед. Перед ним появилась «Бабусина поварня». Новый плакат с изображением поющей рыбы гласил: «Душе поможет морской воздух, а телу – бутерброд с рыбой!»

– Подожди минутку, я открою. – Несса разблокировала замок и включила свет.

– Ты что, специально привела меня сюда?

Вместо ответа Несса протянула ему руку и потянула за собой внутрь.

– С тех пор как я впервые тебя здесь увидела, мне хотелось поцеловаться с тобой за прилавком.

– В застоявшемся запахе фритюра и рыбы?

– Ужасно извращенная эротическая фантазия, да? Ну так что, рискнешь? Или у тебя другие планы?

– Нет. – Йонас покачал головой. – А главное, я даже представить себе не могу, чего бы сейчас хотел сильнее.

29. Мягкий песок

Когда на следующее утро Йонас вышел из пансиона, обрывки тумана, словно тонко растянутая сахарная вата, висели над морем и растворялись в лучах утреннего солнца. Когда он впервые побывал на побережье – ему тогда, наверное, было лет восемь, – Йонас думал, что вид на море бесконечен, что оно тянется, повторяя изгиб Земли. Позже он узнал, что эта «бесконечность» простиралась всего на пять километров. Дальше с пляжа море было не видно.

Йонас отстегнул свой тандем и сел на широкое сиденье.

Последняя поездка к Стелле, чтобы запечатлеть ее воспоминания, вызывала больше эмоций, чем все предыдущие. Йонас острее чувствовал прохладный ветерок на лице, море шумело громче, блики на воде сияли ярче, чем когда-либо, и казалось, будто все цветовые фильтры усилились до предела.

Тем временем Стелла проверяла перед зеркалом, как на ней сидит ободок с розовым пером. Она всегда считала, что нужно одеваться чуть наряднее, чем того требует случай. А сегодня случай был особый. Последнее выступление в ее жизни, ее dernière[26]26
  Здесь: «прощальный спектакль» (фр.).


[Закрыть], после которого – уход со сцены и аплодисменты.

Последний листочек.

Она приберегла его. Взяла разбег.

Он торчал из большого стеллажа, прямо посередине, словно клинок, вставленный туда и так и не извлеченный для исцеления.

После того как Стелла закончила прихорашиваться, она взялась за торт «Черный лес» и выставила его на своем лучшем фарфоре. Прощание должно быть таким же, как и приветствие, круг должен замкнуться. И даже если сейчас у «Краба» не хватало одной стены, его подлатали и зафиксировали, как сломанную кость.

Стелла то и дело переставляла столовые приборы, потому что все выглядело не так, как надо, хотя она прекрасно понимала, что истинная причина заключалась в беспокойстве и беспорядке внутри нее самой, от которых она стремилась избавиться, двигая посуду туда-сюда.

В дверь постучали.

– Входите, молодой человек. Я одета.

Переступив порог, Йонас протянул ей яркий букет, смотревшийся гораздо дороже десяти евро – наверное, потому, что его купила Имке, которая немного доплатила.

– Ну что вы, это было совершенно не обязательно, – сказала Стелла, принимая цветы. – Хотя женщин вообще нужно каждый день купать в цветах. Это полезно для их кожи, настроения и либидо. Но не бойтесь, Йонас!

Она кокетливо подмигнула.

– Это в знак благодарности… за все.

– Нет, теперь придется сделать все по новой. Букет для дамы никогда не должен быть благодарностью, даже если на самом деле таковой является.

– А что же он тогда должен означать?

– Это всегда комплимент ее красоте, грации, элегантности. Так что будьте добры… – Она отдала букет обратно. – Давайте, вы справитесь.

Йонас снова протянул ей букет.

– Это вам, Стелла, красивые цветы для… красивой женщины?

– «Для еще более красивой женщины» звучало бы гораздо лучше, но и это вполне сносно. Вы заслужили чашку чая. Я специально купила его для вас. Можете пока все приготовить?

Йонас сел, деревянное сиденье стула сегодня казалось особенно жестким. На столе стоял «Черный лес» – тот самый торт, который был здесь в его первый визит. Йонас узнал его по разрезу. Стелла положила ему на тарелку большой кусок. Улыбаясь ей, Йонас отправил в рот первую вилку. Из-за заморозки торт был абсолютно безвкусным.

– Кстати, я нашел копировальный центр, куда сегодня вечером отправлю файл, и завтра они пришлют мне экземпляр курьером. В смысле, в переплете, поэтому я уже переснял картину для обложки. Я мог бы отправить вам книгу по почте, но хочу вручить ее лично. Ведь для меня это тоже нечто особенное. Конечно, пока что это будет только черновой вариант. После этого я сразу же внесу все ваши исправления и отправлю в печать таким тиражом, каким вы пожелаете.

– Мне нужно два экземпляра. – Стелла вернулась с двумя чашками чая – одной для Йонаса и одной для себя.

– Что, простите? – Он, должно быть, ослышался.

– Два экземпляра. Для Филиппа и Марлен. Нет, четыре. Один положим на могилу Густафа. А один поставим сюда, на полку. Я ведь уже давно освободила для него место. Даже если они скоро снесут «Краба». Один должен быть здесь!

– А как же все ваши поклонники?.. – И его карьера биографа. Без публикации не будет рекламы. Без рекламы не будет новых клиентов.

Йонас был шокирован. Впрочем, шок очень быстро прошел. Четыре экземпляра – это то, чего хотела Стелла. А значит, это именно то количество, которое необходимо. Йонас удивился самому себе. И вдруг понял, что это уже давно не работа, а дружеская услуга. А они не тиражируются.

Стелла приподняла слишком темные брови.

– Разве поклонникам интересна моя жизнь? У них есть мои фильмы. Это все, что я могла им дать. А моя жизнь принадлежит только мне. За мою биографию! – Она подняла чашку. – Вообще-то нам следовало бы чокнуться шампанским, но, во-первых, я пью его только после полудня, а во-вторых, я уже опустошила свою последнюю бутылку.

Они чокнулись чаем.

Йонас сделал глоток и тут же поставил чашку обратно.

– Там же алкоголь!

– Конечно! Ямайский ром. В конце концов, нужно же хоть немного отпраздновать. Налить вам еще?

– Нет, этого уже… вполне достаточно.

Стелла отставила свою чашку, чересчур громко стукнув ею по столу.

– Итак, момент настал.

– Последняя записка.

– Достаньте ее, Йонас. Вы это заслужили.

Он встал и подошел к самому большому из стеллажей, заполненному автобиографиями. Осторожно вытащил книгу, из-под которой выглядывала бумажная салфетка. На обложке был изображен океанский гигант с четырьмя трубами, а перед ним в воде дрейфовали айсберги.

«Титаник».

– Существует две автобиографии выживших в той катастрофе, – пояснила Стелла. – Одна – полковника Арчибальда Грейси, пассажира первого класса, а другая – Лоуренса Бизли из второго.

«Гибель “Титаника”». Так называлась книга Бизли, которую Йонас поставил на место. Взяв бумажный платочек, он снова сел за свой ноутбук.

– Это первая записка, которую я написала. Пусть в ней и не было никакой необходимости.

– Почему?

– Потому что я никогда не забуду этот момент. Я скажу вам, что там написано, хотя не видела этих слов с тех пор, как вывела их тогда на бумаге: «Мягкий песок. Ветер. Руки Марлен. Отпустить».

Йонас разобрал поблекшие буквы и кивнул. Он протянул платочек Стелле, которая взяла его и осторожно разгладила.

Бумажный платок был невероятно легким, хотя слова на нем когда-то дались Стелле очень нелегко. Когда-то на него пролились слезы, но они давно высохли, влага много лет назад испарилась и улетела через окно к морю, чтобы пролиться над ним дождем.

Стелла поискала следы слез, но бумага казалась безупречной.

– Они оба собирали вещи все утро, а я пошла гулять, потому что не могла наблюдать, как они постепенно покидают меня. В то время мы жили в арендованной квартире, которую сняли для отдыха у моря. На похороны мы уезжали домой, но после этого мне потребовалось сразу же вернуться сюда. Они поехали со мной, хотя явно не хотели. – Рассказывая, Стелла заламывала руки. – Когда я вернулась с прогулки, они уже ждали меня с упакованными чемоданами. Я не осилила попрощаться с ними в дверях, это казалось ужасно неправильным. Поэтому мы пошли на пляж, на тот участок, где…

Нет, она не хотела говорить об этом снова. Некоторые несчастья теряют устрашающую силу, если рассказывать о них достаточно часто, превращая в историю, которая кажется нереальной. Но с этим событием, разделившим жизнь на до и после, такого никогда не должно случиться.

– Там мы попрощались – как семья, вчетвером. Они уходили от меня по мягкому теплому песку. Дул легкий ветерок, почти нежный, как сейчас помню. – Она сделала еще глоток чая, ром немного помог.

Йонас тоже сделал глоток, но его горячий напиток успокоить не смог. Он пытался сосредоточиться на работе, не дать чувствам взять верх. Сегодня его последний рабочий день в качестве автора, а значит, необходимо сохранять профессионализм. По крайней мере, так он себя убеждал, хотя с трудом справлялся с эмоциями.

– Почему на платочке написано: «Руки Марлен»?

– Малышка держала мою руку в своих… не хотела отпускать… тянула меня за собой, чтобы я пошла с ней к машине. Марлен рыдала и визжала: «Мама, мама, пожалуйста». Она не могла понять.

Люди с такой легкостью говорят, что у них разрывается сердце, но с того дня сердце Стеллы действительно разделилось на две части. Одна половина уехала с Марлен и Филиппом, другая осталась с Густафом у моря.

– Вы оттолкнули ее?

– Боже упаси! Нет, конечно! Филипп оттащил ее. Хотя она сопротивлялась. Не хотела уходить от мамы. Я мечтала, чтобы она осталась со мной, но это было невозможно. Это было бы хуже для нее.

– Но так ей тоже было плохо.

Стелла встала и подошла к полке, где оставалось пустое место для ее автобиографии.

– Нет, вовсе нет. Ей пришлось расти без матери. Но она была тем ребенком, о котором Филипп хотел заботиться Филипп. Ну а мне пришлось остаться с Густафом. Я знаю, о чем вы думаете… Можете даже не озвучивать. «Густаф мертв, а Марлен жива. Поэтому их нельзя сравнивать». Но тогда мое сердце чувствовало иначе.

Йонас не отрывал взгляда от экрана.

– Ваш муж сказал что-нибудь на прощание?

– Что он любит меня. И всегда будет любить.

– А вы?

– Что можно сказать, когда ты онемела от боли? В таком состоянии человеку не под силу произнести что-то столь прекрасное, столь жизнеутверждающее, как «Я тебя люблю». Ведь в тот миг он живет в мире, из которого высасывается вся любовь.

– То есть вы совсем ничего не сказали на прощание?

– «Всего хорошего», – вот что я сказала. А Филипп ответил: «Приезжай к нам сразу же, как только отпустишь. Мы ждем тебя!»

– И когда?..

Стелла скомкала платок.

– На этом записка заканчивается. Все уже сказано. – Она открыла окно и выбросила ее. – То есть… не совсем. – Стелла подошла к большому керамическому кувшину, на котором синей краской было написано «Соль», и вытащила оттуда снимок. – Филипп сфотографировал меня в тот день и чуть позже прислал мне это.

Она протянула снимок Йонасу. К фотокарточке прилипло несколько крупинок соли, но даже если бы она вся была в ней, Йонас все равно сразу бы узнал эту сцену.

Стелла, смотрящая на море. Только молодая.

В летнем оранжевом платье до колен с открытой спиной.

Точно как на картине Жеральдо. Но без «Заката № 5». Вместо него над морем расстилались бесформенные серые облака.

Если прищуриться, Стелла немного напоминала спасательный круг в пасмурный день.

Йонас перевернул фотографию и обнаружил слова Филиппа: «До встречи!»

Рядом было нарисовано сердце – намного крупнее, чем буквы.

– Об этом мы не будем писать в моей книге, – произнесла Стелла. – Это останется здесь, у моря.

30. Незабываемое

Когда он ехал обратно, Бентье снова сидела на автобусной остановке. Впервые за много дней. Йонас уже начал беспокоиться.

Он поставил свой красный тандем рядом и опустился на соседнее сиденье.

– Я скучал по вам.

Бентье улыбнулась.

– Ах, Йонас, неужели по мне снова кто-то скучает! Приятно знать. Хотя на самом деле это приносит только страдания. Давайте лучше скажем: «Как хорошо, что вы обо мне вспоминали». Воспоминания – это иногда радость, а иногда страдание.

– В случае с вами – только радость.

– Ну вот, вы заставили меня покраснеть. Давно со мной такого не случалось. – Она наклонилась к нему. – Я сейчас заметила одну вещь: вы не просто вспоминали.

– Нет?

– Вы вспоминали и что-то делали. Вы приходили ко мне, потому что вспоминали. – Бентье лукаво улыбнулась. – Ваши воспоминания… ожили. Простите старушку за странный юмор. Он состарился вместе со мной.

Бентье от души посмеялась над собственной шуткой.

– Почему вы так долго сюда не приходили? – спросил Йонас. – Я беспокоился.

– Старость. Как и детство, она приносит с собой много болезней. И как в детстве, организм недостаточно силен, чтобы им всем сопротивляться.

– Но вы же не ветрянкой заболели, правда? – подмигнул ей Йонас.

– Нет, не ветрянкой. Хотя мне понравилось ею болеть, потому что тогда мне давали столько мороженого, сколько я хотела. А я хотела много! Особенно торт-мороженое с шоколадным, ванильным и клубничным вкусом.

Йонас опустил глаза и грустно проговорил:

– Сегодня у меня нет для вас орехов.

Бентье взяла его за руку.

– Дело же не в орехах. Дело в том, что вы обо мне думали. Это гораздо более ценный подарок, чем орехи. Хотя они были очень вкусные.

– Я уезжаю домой.

– Как и все мы рано или поздно. Я рада и благодарна, что мы провели вместе несколько приятных мгновений. Хотелось бы, чтобы их было больше. Но это только доказывает, что мне повезло встретить вас здесь. Желаю вам всего наилучшего в жизни. Соберите много прекрасных воспоминаний, которые согреют вас в старости.

– Бентье, голос вашего мужа в автобусе… – Йонас замолчал. Нет, он не скажет ей. – А впрочем, неважно. Мне, к сожалению, пора.

Бентье крепко сжала его ладонь.

– На прощание я хочу раскрыть вам секрет. На самом деле в автобусах уже звучит не голос моего мужа. Его заменили много лет назад. Но знаете, что? Я до сих пор слышу своего Роберта. – Бентье взглянула на тонкие золотые часы на запястье. – Он как раз скоро приедет.

Она села ровнее. Йонас наклонился к Бентье и обнял ее так крепко, что ей потом пришлось поправить волосы.

– Надо же, какой вы эмоциональный! Ни в коем случае не теряйте это качество! По крайней мере, в нужные моменты. Спасибо за все, Йонас.

– Это я должен поблагодарить вас.

– Позвольте дать вам последний совет – это ведь одно из немногих преимуществ возраста, не так ли? От пожилых дам ожидают, что они чему-то научились в жизни и передадут свою мудрость дальше. К сожалению, сама я получила этот совет, когда было уже слишком поздно: проживайте каждый день так, как будто он последний. Тогда ваша жизнь станет незабываемой.

Эти слова упали в сердце Йонаса, как в большое тихое озеро, и разошлись широкими кругами. Он чувствовал, что им понадобится много времени, чтобы коснуться дна. Но не сомневался, что однажды они его обязательно достигнут.

Йонас благодарно кивнул Бентье.

– Пожалуйста, передайте от меня привет своему мужу, когда встретитесь с ним.

Бентье мягко улыбнулась.

– Скоро я снова его увижу. И мы больше никогда не расстанемся. Уже недолго осталось.

Но она сказала это так тихо, что Йонас не расслышал ее слова, заглушенные морским бризом.

Вечером, в двадцать минут одиннадцатого, сидя в своей комнате, Йонас поставил последнюю точку в рукописи. Готово. Вскоре после этого два файла помчались по цифровой магистрали, чтобы в другом месте превратиться в напечатанный на бумаге текст. В одном из них рассказывалось о том, что Филипп поведал о прощании у моря. О том, как Стелла накричала на него на глазах у маленькой Марлен: как он может уйти, оставив ее одну с этой болью, неужели он не скучает по своему сыну, неужели не скорбит? Во время недавнего телефонного разговора с Филиппом по его голосу было понятно, что он испытывает невероятное облегчение от того, что это последний вопрос о Стелле, который Йонас задаст ему. Йонас не мог судить, насколько правдивы воспоминания Филиппа. Он знал лишь, что две версии отличаются друг от друга. А если бы он спросил Марлен, то, вероятно, появилась бы еще и третья.

Возможно, ни одна из них не была на сто процентов достоверна. У Йонаса сложилось впечатление, что при каждом воспоминании события немного изменяются, примерно как ботинок слегка растягивается, пока не садится точно по ноге.

Чуть позже, выключая свет, Йонас все еще сомневался, какой экземпляр отдать Стелле.

31. Прожить полноценную книгу

На следующий день Йонас с раннего утра сидел на складном стуле перед пансионом в ожидании курьера. Несса составляла ему компанию. Осеннее утреннее солнце ласково поглаживало их лица, словно теплая рука заботливой матери.

– Настоящая пытка, – сказал Йонас уже в третий раз.

– Стелла должна узнать правду. Разве не ты недавно пафосно заявлял мне, что правда – всегда лучший вариант?

– Но я же предоставляю услугу. Стелла платит мне не за правду, а за то, чтобы я описал ее жизнь такой, какой она хочет ее запомнить.

– Но, кроме этого, ты еще и ее друг.

– Разве один друг должен лишать второго всех иллюзий? Разве мне не полагается оберегать ее от боли как раз потому, что я ее друг?

– Сначала, конечно, будет больно, но потом придет ясность, осознание.

– Не уверен, что за болью всегда следует ясность. Стелла сразу поймет, что большую часть информации я получил от людей, чьи воспоминания отличаются от ее.

– А тебе не кажется, что она и так давно знает, что другие видят ее историю иначе? Разве не в этом весь смысл ее книги? Убедить мужа и дочь, что их версии неверны?

– Она разорвет меня на куски! А если сообразит как, то разнесет меня в пух и прах еще и в интернете на сайтах с отзывами. Тогда с моей карьерой биографа будет покончено раз и навсегда.

– В таком случае зачем ты вообще написал вторую версию?

– Мне показалось неправильным ее не рассказать.

– Даже если ее никто не прочитает?

– Я ее прочитал.

– Йонас Энгельбаум, я тебе не верю. Ты пытаешься обмануть самого себя. На самом деле ты хочешь отдать ей ту, другую версию.

Он нервно потеребил воротник.

– Решу, когда увижу Стеллу. Положусь на интуицию.

Наконец у пансиона остановилась машина курьерской службы, и вскоре Йонас держал в руках обе книги. Одну в красном переплете, другую – в синем.

– Мне очень нравится картина, – произнесла Несса. – Но что это за название? «В свете прожекторов. Жизнь Стеллы Дор». Не-е-е. «Одна жизнь – это слишком мало», «Что я еще хотела сказать», «Искусство бежать вниз по склону» – вот хорошие названия.

– Ты что, порылась в отделе автобиографий в книжном магазине?

Несса ухмыльнулась.

– Пойдем. Ты же все еще хочешь идти?

Да, сегодня он хотел пройти этот путь пешком. Совершенно сознательно. И очень медленно. Прощание, часть вторая.

Несса взяла его за руку.

Йонас не сказал ей, но он не без причины шел последний отрезок пути по мокрому песку у кромки воды, внимательно наблюдая за тем, как разбиваются волны.

Он позволил морю принять решение за него.

Если вода коснется его ног, Стелла получит свою собственную историю. Если же прохладные волны до него не дотронутся, он отдаст ей другую версию.

Вода его коснулась.

Йонас решил, что нужно три прикосновения. Потому что один раз не считается.

Волны перекатывались одна за другой, и темная вода с шумом устремилась к берегу.

Когда они подошли, Стелла сидела на бульдозере. Босиком, в длинном белом платье, к которому надела золотые украшения с бриллиантами.

– И часто она так делает? – полюбопытствовала Несса, пока они приближались к ней со стороны прибоя.

– Не исключено. Но лично я такое вижу впервые.

– Похоже на произведение искусства, на перформанс.

– Вся жизнь Стеллы – это один большой перформанс. Даже в те моменты, когда она – единственная зрительница.

Они подошли к бульдозеру.

Только когда Йонас прочистил горло, Стелла их заметила.

– Ох, я думала, наконец-то приехала пресса, чтобы сфотографировать мой протест, а это вы. Вы что, держитесь за руки? Юная любовь, чудесно! Главное – не сдерживайтесь! Вы молоды всего лишь раз – и ваши тела тоже.

Йонас не ответил, но искренне надеялся, что Стелла быстро сменит тему. Ведь сегодня ему еще предстояло попрощаться с Нессой.

Это будет тяжелее всего.

– Ну же, дайте мне книгу, дайте мне мою жизнь во всем ее великолепии!

Йонас замялся. Какое решение правильное?

– Что такое? У вас рука затекла? Дайте же мне книгу! В конце концов, я хорошо за нее плачу. Мне не терпится ее прочитать. Наконец-то кто-то написал обо мне правду! – Она ему подмигнула.

Йонасу пришлось залезть на бампер, чтобы передать Стелле том в красном переплете.

– Вот, ваша биография.

Она взвесила книгу в руках.

– Не такая тяжелая, как я предполагала.

– Тонкая бумага.

– Такое ощущение, будто я недостаточно жила.

– Вы же еще живы. Через пару лет я к вам загляну, и мы напишем второй том.

– Ах, Йонас! Вы знаете, что это ложь, и я тоже это знаю. Того, что еще ждет меня впереди, хватит максимум на одну страницу. Причем отнюдь не самую увлекательную. Хотите получить деньги сразу? Оплата же производится при сдаче, верно? Правда, я сейчас не могу спуститься, вот-вот придет фотограф.

– Просто оформите переводом.

Стелла внимательно посмотрела Йонасу в глаза. Никогда еще он не видел в ее взгляде такой нежности.

– Значит, теперь это правда прощание?

– Да, я уезжаю, а правки мы потом обсудим по телефону.

Она наклонилась к Йонасу, взяла его лицо в ладони и поцеловала.

– Я буду очень по вам скучать, Йонас. – Стелла прочистила горло. – Я ведь на самом деле к вам привыкла.

– Я тоже буду по вам скучать. И никогда не забуду.

– О, я очень на это надеюсь! – рассмеялась Стелла. – А что это у вас в руке? Подарок на прощание? Надеюсь, не конфеты!

– Это… мой собственный экземпляр.

– Хотите, я его вам подпишу?

– Очень любезно с вашей стороны, но нет. – Йонас слез с бульдозера. – Лучше уже готовую, исправленную версию.

– Как пожелаете. – Стелла снова приняла позу русалки на скале. – Я совсем не умею прощаться. Ни в кино, ни в реальной жизни. Мне чужд мелодраматизм.

Йонас невольно улыбнулся. Но уголки его рта почти сразу опустились.

– Мне тоже. – Он поднял руку на прощание. – Спасибо за все.

Голос все-таки его подвел.

– Ну, вот вы и скатились в мелодраматичность! Всего доброго, Йонас. Поцелуйте свою милую подругу, это облегчит боль расставания. А теперь кыш отсюда, кыш! Мне ведь нужно читать! – Ее голос тоже на мгновение дрогнул, поэтому она сделала вид, что закашлялась.

Когда они отошли на несколько шагов, Несса наклонилась к Йонасу.

– Какую версию ты ей отдал?

Они прошли мимо мусорного контейнера возле «Краба», и Йонас бросил в него синий экземпляр.

– Ту, которая ей нужна.

Когда фотограф наконец ушел, Стелла открыла историю своей жизни.

Стелла Дор родилась в солнечное воскресенье.

Она читала, пока ветер не усилился и не начал все яростнее пытаться вырвать книгу из ее рук. По дороге к «Крабу» Стелла продолжала читать и наслаждалась тем, что воссоздала свою жизнь в переплете. От этого она чувствовала внутри покалывание, будто в душе лопались пузырьки розового шампанского. К тому же в ретроспективе все казалось настолько непреложным, настолько логичным, как будто иначе и быть не могло, как будто с ее рождением упала первая костяшка домино, повлекшая за собой все остальные.

Даже в «Крабе» она ни на секунду не выпустила книгу из рук и села с ней за обеденный стол. Стелла слышала, как у нее урчит в животе, и чувствовала, что у нее пересохло во рту, однако продолжала читать, потому что ей нравилась ее жизнь.

Затем последовало описание того дня, который разделил ее жизнь на две половины, словно внезапно разверзшаяся пропасть. Стелла сварила себе кофе и начала пить его настолько горячим, что обожгла язык, но все равно сделала еще один глоток, пока не почувствовала боль и на нёбе.

Она очень быстро прочла этот отрывок, практически не дыша, пока не добралась до конца. Стелла много рассказывала Йонасу о похоронах, о том, что на них подавали бутерброды и пирог с посыпкой, о том, что она все организовала сама и специально надела новое черное платье, которое с тех пор висело в шкафу. Она подробно описала надгробный камень с выгравированным на нем большим солнцем, ведь Густаф был ее солнышком. Стелла поделилась с Йонасом и тем, как складывала все вещи из комнаты сына в коробки, которые стояли друг на друге и отличались от других коробок с безобидным содержимым лишь написанным на них именем.

Его смерть была лишь мгновением. А то, что пришлось делать после нее, длилось гораздо дольше. Ведь смерть всегда несет с собой много дел.

При описании прощания с Филиппом Стелла уже не могла усидеть на стуле. Она читала, расхаживая по комнате кругами, как беспокойная планета.

После этого осталось не так много текста. Всего несколько страниц и почти ни одного события, о котором стоило бы вспомнить.

Как неравномерно годы ее жизни наполнены заслуживающими упоминания моментами. Воспоминаний о поздних событиях было значительно меньше. Казалось, ее последние годы были заполнены одной пустотой, которую незачем отражать в книге.

И вот она дочитала свою историю до конца.

Слишком быстро.

У нее было так много листочков с воспоминаниями, но все равно казалось, что столько моментов упущено, столько всего осталось недосказанным.

Но то, что написано, было написано правильно.

Поэтому Стелла с благодарностью закрыла книгу и прижала ее к груди. Она сидела так до тех пор, пока не успокоилось сердцебиение.

Дело сделано.

Она встала, медленно, словно в торжественной процессии, подошла к своим книгам и поставила собственную автобиографию на свободное место в центре стеллажа.

А потом наступила пустота. Стелла заполнила ее облепиховым ликером, налив себе полный стакан, хотя ликер так не пьют. И еще одним, потому что первый слишком быстро исчез во рту. И большой порцией щедро подперченных макарон с растопленным маслом, солью и крупно натертым пармезаном. После этого Стелла заполнила свою внутреннюю пустоту работой: прибралась и даже выровняла книги, которые десятилетиями стояли как попало. И наконец она вынесла мусор. Сначала то, что собиралось в черный контейнер, потом – в желтый, и наконец – она ходила за каждым пакетом по отдельности – в синий.

Она сразу бросилась Стелле в глаза – синяя книга лежала наверху, среди скомканной бумаги, словно в гнезде. Почему Йонас выбросил сюда свой экземпляр? С ним что-то не так?

Она достала его, раскрыла и прочитала первое предложение.

Стелла Дор родилась в дождливый понедельник.

Эти слова заполнили пустоту у Стеллы внутри, как горячий деготь. Больше ни на что не обращая внимания, она выронила бумажный мусор и продолжила читать, судорожно вцепившись в книгу, как человек, который не может выпустить из рук врачебное заключение о своем заболевании, каждая строчка в котором содержит приговор о жизни и смерти. От «Краба» до мусорных баков дотягивалось очень мало света, но Стелла лихорадочно читала дальше.

Вдруг ее посетила неожиданная мысль. Чтобы это написать, Йонас, должно быть, поговорил о ней со многими другими людьми. К тому же он точно знал, что она всегда заглядывает в мусорный бак, прежде чем что-то туда бросить, потому что много лет назад однажды случайно выбросила еще неоплаченный счет за электричество.

Когда ноги налились тяжестью, Стелла села на лестницу «Краба». А потом, по мере того как уставали глаза, пересаживалась все выше, по одной ступеньке за раз, ближе к свету.

После долгих часов чтения Стелла не прижала синюю книгу к сердцу.

Она положила ее рядом с собой на старые деревянные половицы.

Эта версия ее жизни изобиловала острыми краями, глубокими дырами, ранами, струпьями и шрамами.

Любой человек волен скрыться под маской, но рано или поздно она начинает натирать. Если и после этого продолжать ее носить, велик шанс, что снять ее станет невозможно и ты сам забудешь, как на самом деле выглядишь под ней.

Снимать маску, конечно, больно, но в тоже время это дарит свободу.

В словах других людей Стелла обнаружила понимание, а иногда даже любовь. Никаких упреков, никаких обвинений. Только несчастье во всей его суровости.

Она посмотрела в сторону поселка, туда, где в ночи виднелся бледный свет.

Туда, где находился Йонас.

Тот, кто поступил по-своему, наперекор ее воле.