Текст книги "Записки из дома на песке"

Автор книги: Карстен Хенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

32. Пощечина

Йонас спал беспокойно. Время от времени ему казалось, что кто-то зовет его по имени. Но ветер умел обманывать слух, ему нельзя доверять.

Пансион еще спал, когда Йонас тихо спустился по лестнице и вышел на прохладный утренний воздух. Прогулка по пустынному пляжу пойдет ему на пользу, прежде чем он сначала проведет день с Нессой, а потом вернется к отцу.

Но на входной двери висела прикрепленная скотчем записка, которая перечеркнула все его планы.

Йонас должен немедленно прийти ко мне!

Подпись не требовалась – таким изящным почерком не писал никто, кроме Стеллы.

Значит, она нашла синюю книгу.

Йонас убеждал себя, что нельзя быть уверенным, заглянет ли Стелла в мусорный бак. То есть он доверился воле судьбы.

Но все же он знал, каковы шансы, что это случится. И знал, что ему придется отвечать за последствия. Не существует оправданий, которые Стелла приняла бы.

То есть карьера биографа ему не светит.

На самом деле он понимал это с тех пор, как начал писать вторую версию ее автобиографии. Книги ведь пишут не для того, чтобы их никто не читал.

Йонас выбрал путь по набережной, надеясь, что медленный ритм волн его успокоит. Однако это не помогло, и он ускорил шаг. И в конце концов перешел на бег, чтобы поскорее покончить с этим.

Когда он, запыхавшись, добрался до пляжа у «Краба», солнце уже взошло.

Стелла Дор танцевала на золотистом песке.

Из дребезжащих уличных колонок «Краба», когда-то установленных для развлечения гостей на террасе, доносилась громкая музыка. Йонас узнал голос Дорис Дэй, потому что его мать любила по воскресеньям смотреть фильмы с ее участием, сидя в пижаме, укутанная в одеяло, с фруктовым чаем и шоколадным печеньем под рукой.

Que sera, sera,

Whatever will be, will be.

The future’s not ours to see.

Que sera, sera,

What will be, will be[27]27
  Строчки из песни Дорис Дэй «Que Sera, Sera»: «Что будет, то и будет. / Что бы ни произошло, / Нам будущее видеть не дано. / Что будет, то и будет, / Что будет, то и будет».


[Закрыть].

Стелла танцевала не одна, а сразу с двумя партнерами. Одним из них был Пауль, который, несмотря на загипсованную ногу, на удивление элегантно кружил по пляжу, другим – Хороший Мальчик, который, радостно виляя хвостом, прыгал вокруг них. В нескольких шагах от танцующих за мольбертом сидел Жеральдо и рисовал это зрелище. Розовые ковбойские сапоги притопывали по песку в такт музыке.

И вдруг Йонас вспомнил, как танцевала мама, когда по радио играла подходящая песня. Она танцевала, пока готовила или полола сорняки и даже откладывала ради этого книгу. Йонасу запомнились какие-то странные песни из восьмидесятых и девяностых, под которые она вечно пыталась уговорить его потанцевать вместе с ней: «Потанцуй со мной макарену! Давай, Йонас, станцуем Cotton Eye Joe!» Но он никогда не поддавался на ее уговоры.

Сейчас он очень об этом жалел, и сожаление сдавливало сердце холодными пальцами.

Когда Стелла во время широкого поворота заметила Йонаса, она коротко помахала ему рукой, но продолжила танцевать. Лишь когда песня закончилась, она подошла к нему с раскрасневшимися щеками.

– Я по-прежнему в отличной форме!

Она изобразила пируэт, а Пауль и его золотистый ретривер продолжили танцевать, хотя музыка уже не играла.

– Вообще-то я хотела как следует отчитать вас, Йонас. Может, даже дать пощечину. – Стелла в шутку замахнулась – Во второй версии моей жизни написано столько глупостей!

– Все, что там написано, мне…

– Тс-с! Женщинам всегда нужно давать договорить!

Йонас покорно кивнул.

– Не все, что там написано, неправда. Поэтому я передумала. Это роскошь, правом на которую мы все обладаем, но слишком редко им пользуемся. Читая вторую версию, я как будто открыла глаза после долгого сна, и они сразу заболели от ослепляющих лучей солнца. Но к свету привыкаешь, со временем начинаешь различать очертания и снова ясно воспринимать мир.

– Я… на это и надеялся.

– Я прекрасно это понимаю. К тому же я успела немного вас узнать. – Она смахнула прядь волос со лба Йонаса. – В любом случае, я сегодня же поеду к мужу и дочери. Вещи уже собраны.

Стелла положила в чемодан и роман, который Йонас подарил ей в честь их знакомства. Она решила, что пришло время дать шанс кое-чему новому. В том числе роману с таким отвратительным названием, как «Старик и море».

– Вы подарите им свою книгу?

– Нет.

– Значит, подарите обе?

– Тоже нет.

– Вы просто хотите поговорить?

– Пожалуйста, перестаньте так неудачно гадать. Я еду к ним, чтобы вместе с ними записать нашу историю. Мы создадим нечто новое, общую книгу.

– Вам нужна моя помощь?

– Нет, мы справимся сами.

– О, конечно. Я тоже так думаю.

– Для вас же у меня есть другое задание!

– Но я ведь уже написал историю вашей жизни.

– Есть же и другие.

– Пауля? Жеральдо?

Стелла покачала головой.

– Ваша собственная! И история вашей матери. У меня сложилось впечатление, что вам есть о чем рассказать. Да не смотрите вы на меня так! Не желаю слышать возражений! Заплачу по той же ставке. На этом тема закрыта.

Рядом вдруг появился Пауль и вопросительно посмотрел на нее.

– Жеральдо говорит, что ты уезжаешь?

– Да, и Жеральдо будет за рулем. Он хочет узнать, как выглядят рассветы в деревне.

– А я что буду делать?

– Ты, естественно, поедешь с нами. Как мы и договаривались.

– А я даже не знал. Куда же мы поедем?

– Ты едешь со мной. Этого достаточно?

– Ну ладно. Тогда я поеду. Стелла?

– Да?

– Там, куда мы поедем, мы тоже будем танцевать?

– Каждый день.

– Тогда отправляемся немедленно!

– Мне еще нужно кое-что сделать. Скажи, пожалуйста, Жеральдо, чтобы он еще раз поставил песню Дорис Дэй.

– Кто такая Дорис Дэй?

– Просто передай ему мои слова. Жеральдо – это тот мужчина у мольберта.

– Да знаю я! – Пауль ушел, и Хороший Мальчик побежал следом.

Стелла снова повернулась к Йонасу.

– Пора мне о нем позаботиться. Он достаточно долго заботился обо мне. – Она вдруг что-то вложила в его руку. – Это ключи от «Краба». Можете жить здесь, сколько захотите. А если когда-нибудь решите вернуться домой, просто оставьте их в замке.

– Но как только муниципалитет узнает, что в «Крабе» больше никто не живет…

– Пусть сносят этот старый сарай! Он напоминает старую раковину улитки. Пора мне вырастить новую. К тому же все, что мне нужно, у меня с собой. Я с давних пор путешествую налегке. По крайней мере, это касается моего чемодана.

Дорис Дэй снова запела, и Стелла взяла Йонаса за руку.

– Пойдемте, потанцуйте с очаровательной пожилой дамой. Подарите мне этот танец.

– Я вообще не умею…

Стелла обхватила его за талию и повела.

– Танцевать может каждый, Йонас. Нужна только подходящая партнерша. Запомните это на всю жизнь, может, пригодиться.

Затем Стелла начала танцевать, и Йонас, хоть и не умел, танцевал вместе с ней.

Чуть позже, когда почти все вещи уже лежали в машине, Стелла еще раз вернулась к «Крабу». Осторожно вытащила через окно картину Жеральдо, завернула ее в шерстяной плед, чтобы не повредить, и уложила в багажник универсала.

– Я чрезвычайно рад, что вы забираете с собой «Закат № 5», – сказал Жеральдо, когда Стелла села рядом с ним. На заднем сиденье Хороший Мальчик прижался к Паулю и лизнул его в лицо.

– Ничего подобного, – откликнулась Стелла.

– Но…

– Закат или восход – это определяет зритель, смотрящий на картину, не так ли?

– Вообще-то… на самом деле это решает художник.

– Ты ошибаешься.

– Почему?

– Кто на картине стоит на пляже в потрясающем платье и смотрит на солнце?

– Ну, вы…

– Именно. Так кто же лучше меня знает, куда движется солнце? И я говорю: это утро чудесного дня.

Жеральдо кивнул и завел машину, чем заслужил радостный лай Хорошего Мальчика.

– Знаете, что я сейчас понял? – спросил художник.

– Что никогда не сможешь победить в споре кинодиву? – улыбнулась Стелла.

– Нет, хотя это, конечно, тоже правда. Но я говорю о том, что действительно впервые нарисовал восход солнца. Поэтому даю картине название… Нет, произнесите это, пожалуйста, вы, Стелла. Это же ваша картина.

Она улыбнулась.

– «Восход № 5»!

33. Только для Пауля

Стая. Каждую ночь ему снилась стая. Большая счастливая стая. В ней спокойно жила и суетливая такса, и даже один из чудаковатых терьеров – множество разноцветных собак.

Во сне они резвились все вместе. А засыпали, прижавшись друг к другу.

Проблема возникала в тот момент, когда он просыпался.

Потому что тогда он снова оказывался совсем один.

Из-за этого ему больше не хотелось просыпаться.

Когда кто-то приходил в приют, золотистый ретривер даже не шевелился. Никто не заберет его, чтобы он стал частью их стаи. И дело не только в том, что он уже давно не молодой пес.

Он просто лежал, свернувшись калачиком в углу своей клетки, уткнувшись мордой в потрепанное махровое полотенце в цветочек. И все равно не мог не слышать, как открывается решетка вольера какой-нибудь другой собаки и как ее выводят, а она радостно лает.

Щенком он чуть ли не сходил с ума, когда кто-то приходил. Он прыгал возле решетки, лаял, кружился на месте – едва не лопался от радостного предвкушения. Обычно проходило совсем немного времени, прежде чем кто-нибудь обязательно брал его на руки.

Как та девочка с вьющимися волосами, которой исполнилось всего пять лет, с липкими от сахарной ваты ручками – она ела ее на ярмарке в честь своего дня рождения. Он плакал от радости, когда она прижала его к себе, и лизал ей лицо, радостно виляя хвостом.

Она была счастлива, он был счастлив. Они нашли друг друга.

Осталось только пройти короткий осмотр у ветеринара, который мучил его своими жесткими, холодными пальцами. Но после этого его не пустили к девочке, а снова заперли в металлической клетке. Теперь на ней висела желтая табличка, сообщавшая всем заинтересовавшимся, что он хронически болен и должен ежедневно принимать лекарство.

Он, конечно, ничего об этом не знал и продолжал прыгать от радости при приближении любого человека, ведь тот наверняка пришел за ним!

Но его решетку больше никогда не открывали. Когда дети с широко раскрытыми глазами показывали на него, родители быстро их уводили.

И однажды он перестал прыгать.

Через год одна из сотрудниц приюта бросила ему в вольер старую игрушку – пластиковую бульдожку, которая и на вкус была пластиковой, даже если жевать ее достаточно долго, не обращая внимания на писк. Больше ему все равно нечем было заняться.

Он быстро прогрыз бульдожку и с тех пор больше не получал игрушек. Осталось только махровое полотенце, которое и стало его домом.

И вот он снова услышал шаги. Он еще плотнее свернулся калачиком, повернувшись к людям спиной.

Шаги одного их них он знал – это новый смотритель, другой ступал медленно и тяжело.

– А там тоже кто-то есть?

– Он всегда прячется в дальнем углу, уже довольно пожилой.

– Прямо как я. – Мужчина, его голос и смех, звучали дружелюбно.

– Он здесь уже целую вечность, его никто не берет. Все проходят мимо. Ему каждый день нужны лекарства.

– Прямо как мне. И меня тоже все обходят стороной. – Мужчина подошел ближе. – Мы отлично подходим друг другу!

Затем клетку открыли.

Так он и его потрепанное махровое полотенце оказались у Пауля.

Они стали всего лишь маленькой стайкой, включающей только их двоих, но оба могли полагаться друг на друга. Он охранял Пауля по дороге на работу, однажды даже защитил его от шипящего лебедя! В сторожке послушно лежал позади него на полотенце и следил, чтобы внутрь не проникли посторонние. А дома на диване он дарил Паулю много тепла.

У Пауля он выучил много слов. «Гулять» было одним из его любимых. Наряду с «завтрак» и «лакомство». «Крупнозернистая ливерная колбаса» звучало просто великолепно. «Купаться» он, напротив, не любил вовсе. А на слове «расчесываться» предпочитал поскорее спрятаться.

Но все это не шло ни в какое сравнение с набором слов, которые приносили ему столько радости, что казалось, будто весь мир состоит из счастья.

Сначала слово было всего одно: «Бродяга». Оно быстро превратилось в «Бродяжка» или «Бродяжище». Иногда к ним присоединялись другие слова: «Старый Бродяга», «Большой Бродяга». Вскоре появились «Толстяк» и «Вонючка». Еще Пауль любил их комбинировать. «Толстый Бродяга». «Бродячий Вонючка». «Толстый Вонючка-Бродяга».

Эти слова произносились и криком, и шепотом и звучали особенно приятно во время поглаживаний по голове.

А потом совершенно неожиданно исчезло слово, которое Пауль говорил ему чаще всего. Их самое старое общее слово.

Его заменило «Хороший Мальчик».

Он не знал истинного значения слов, но понимал, что Пауль хотел ими сказать. Слышал это по тону его голоса, который доставлял ему такое же удовольствие, как и поглаживания. Скрытое в них послание было очень простым: «Я тебя люблю».

У Хорошего Мальчика тоже был лай, предназначенный только для Пауля. И означавший то же самое. «Я тебя люблю». Когда его охватывал особенно сильный прилив чувств к своему человеку, он добавлял «Больше, чем любую косточку» или даже «Больше, чем грязную лужу с косточками на дне».

Но когда Пауль не выбрался из ямы в песке, Хороший Мальчик не понял, чего от него хотел Пауль. Он произносил новые слова. Очень громким и хриплым голосом.

Хороший Мальчик решил привести человека, который его поймет. Поэтому он побежал по пляжу, чтобы кого-нибудь найти. На горизонте он увидел небольшую стаю людей. Один из них, с длинной шерстью, привязал к животу крошечного человечка.

Но когда Хороший Мальчик подбежал к ним, они попятились. Он пролаял все слова, которые знал. Как хорошие – «кушать» и «гулять», – так и плохие. Даже провыл слово «ветеринар». Он пролаял и «Я тебя люблю», чтобы люди поняли: речь идет о Пауле. Но они прогнали его, а один и вовсе накричал на него и пнул.

Тогда Хороший Мальчик вспомнил единственного человека, который его поймет. Единственное существо, кроме него самого, которому Пауль говорил «Я тебя люблю».

Он выражал это одним коротким словом, которое звучало совсем иначе, нежели все те, что Пауль использовал для него, но означало то же самое. У него был особый звук, похожий на блеск моря на рассвете.

Это слово «Стелла».

Они втроем образовали стаю.

А когда стая вместе, возможно все.

34. В «Крабе»

День спустя Йонас сидел у окна в «Крабе» и смотрел на улицу. Строительная пленка, натянутая вместо исчезнувшей стены, громко шуршала и трещала, хотя он и укрепил ее дополнительными рейками.

Перед ним стоял раскрытый ноутбук, кончики его пальцев лежали на клавишах – неподвижно.

Имке и Бритта не расстроились, когда он выселился, совсем наоборот. Они даже совершенно бескорыстно вызвались каждый день приносить ему еду. А еще взяли на себя уборку «Краба», не выставляя за это счет, что подчеркнули во время сегодняшнего визита, тщательно осматривая все вокруг.

Йонас положил на плетеный пластиковый стул самую удобную подушку и сунул под ноутбук стопку старых виниловых пластинок, чтобы приподнять его на нужную высоту. Вид на море заряжал энергией, не отвлекая его слишком сильно.

И тем не менее.

Ни одного предложения.

Ни на следующий день. Ни через день.

Пора признать, что Йонас не мог ухватить свою собственную историю, как спрятанный конец нитки в клубке шерсти.

В «Крабе» хранилось много записок Стеллы, но ни одной его.

Когда Несса пришла к нему в павильон после смены в «Бабусиной поварне», вид у нее был напряженный. После очень долгого приветственного поцелуя она поставила чайник.

– Я хочу с тобой кое-что обсудить, – наконец произнесла она. – То есть я должна с тобой кое-что обсудить.

– Звучит нехорошо.

– Хочешь чай? – Чайник засвистел, и она налила горячую воду в две чашки с чайными пакетиками.

– Нет, лучше сразу выкладывай.

Несса села рядом с ним.

– В общем… я тут подумала… И прежде чем ты спросишь: у меня правда это хорошо получается. – Она взяла его за руку. – Йонас, тебе не удастся писать здесь, потому что для этого тебе нужно быть дома. И если ты уедешь обратно, я поеду с тобой. То есть если ты этого хочешь. Потому что я хочу… Я хочу и дальше быть с тобой, и у меня сейчас как раз есть на это время. Подожди, не отвечай пока! Я еще не закончила. Я могла бы помогать в ресторане твоего отца, мы бы поделили твои смены. Тогда у тебя будет достаточно времени для писательства, а у меня – для учебы. И у нас обоих будет достаточно времени, чтобы понять, что между нами. Ну, что скажешь?

Несса очень старалась, чтобы в ее словах не проскальзывала тревога.

Воздух замер, потому что прозвучал один из тех вопросов, ответ на который мог изменить движение молекул.

Йонас улыбнулся.

– Ты просто потрясающая, ты в курсе?

– Можешь говорить это чаще. Это значит «да»?

– Конечно, это «да». И «спасибо». И «поцелуй меня, черт возьми»!

Они поцеловались, черт возьми.

Этот поцелуй отличался от всех предыдущих. Словно они губами заключили молчаливый договор.

– Давай уедем завтра утром. Ты совершенно права, в «Крабе» была написана история Стеллы, но моя собственная разворачивается где-то в другом месте.

– В… ките? – ухмыльнулась Несса.

Йонас рассмеялся.

– Там хватит места для двоих! И еще для водорослей и гирос-суши.

– Идеально. Собираемся?

– Собираемся!

В чемодан Йонаса отправилось несколько автобиографий, банка из-под соленых огурцов, заполненная ужасно срочными письмами из муниципалитета, а также тарелка из кофейного сервиза, на которой Стелла подавала ему «Черный лес» в первый и в последний день (два кусочка до сих пор лежали в морозилке).

– Я скажу Имке и Бритте, что они могут забрать все, что захотят. – Йонас достал мобильный телефон. – Для своего маленького музея Стеллы Дор.

– Так ты одним махом осчастливишь сразу двух женщин. Хорошо, что ты это умеешь…

У Костаса в «Дионисе» они купили бифтеки[28]28
  Традиционные греческие рубленые бифштексы или котлеты из мясного фарша, приправленные ароматными травами и специями.


[Закрыть] и картошку фри с густым майонезом, а потом съели все это, сидя по-турецки на террасе «Краба».

На улице к тому времени так похолодало, что им пришлось тесно прижаться друг к другу.

Они молча смотрели на пляж, где не хватало резвящегося золотистого ретривера.

На следующее утро, прежде чем уехать вместе с Нессой, Йонас еще раз посмотрел в окно, рама которого выглядела как рама от картины.

Море казалось совершенно спокойным, а ночь сменялась первыми лучами нового дня.

Йонас улыбнулся.

Это был «Рассвет № 5».

35. Двери открываются

– Мне нужно тебе кое-что сказать, Йонас. Присядь рядом.

– Андре подарили новый футбольный мяч, мама! Из настоящей кожи.

– Это ненадолго. Но очень важно.

– Я что-то натворил?

– Нет, иди, садись. Поближе ко мне. Давай немножко пообнимаемся.

– Я люблю обниматься.

– Я тоже. Больше всего на свете.

– А еще мороженое. И «Лего», особенно новые наборы, я их все попросил на день рождения! И смотреть телевизор! Мультфильмы.

– А я больше всего люблю обниматься.

– Ну, ты ведь мама.

– Послушай, Йонас…

– Да?

– Врач нашла что-то… то есть… Мама заболела.

– Ладно.

– Очень сильно.

– Но завтра ты же снова поправишься, да? И тогда мы поедем в кино.

– Нет, завтра я не поправлюсь. Но мы все равно можем поехать в кино.

– Это хорошо.

– Да, хорошо. Но… я не знаю, когда я поправлюсь. Никто этого не знает.

– Никто?

– Да, никто.

– Ты совсем не выглядишь больной. Ты выглядишь как всегда.

– Я болею внутри.

– А-а-а… Значит, этого совсем не видно.

– Пока нет. Но когда-нибудь мне придется лечь в больницу, и там врачи будут делать все, чтобы я выздоровела.

– Ладно. Можно мне теперь пойти к Андре?

– Ты можешь мне кое-что пообещать?

– Я потом сделаю уроки, обещаю. Но пока не стемнело, можно мне поиграть в футбол?

– Ты будешь потом меня вспоминать?

– Что ты имеешь в виду?

– Глупый вопрос… забудь его.

– Что значит «вспоминать»? Это же получается автоматически. По-другому не бывает.

– Когда станешь старше, все изменится. Тогда будет казаться… будто ты находишься в большом доме с множеством этажей и огромным количеством дверей. Некоторые из них тебя пугают, потому что ты знаешь, что за ними совсем темно, другие открываешь снова и снова, потому что за ними праздник. А о некоторых со временем забываешь. Поэтому нужно время от времени открывать их и смотреть, что за ними скрывается. Но иногда ты забываешь, даже как это делается, и думаешь, что они закрыты навсегда. А потом слышишь музыку или чувствуешь запах…

– Пук?

Она засмеялась.

– Да, пук может помочь.

– Это хорошо, тогда папа точно всегда будет хорошо все помнить.

Она засмеялась громче.

– В этом он чемпион мира. – Но потом она снова замолчала. – Так или иначе, после этого удается снова открыть дверь и вспомнить. Тогда нужно оглядеться, спросить себя, что там еще осталось. В таких случаях вспоминать – это почти как работа, но оно того стоит.

– Ты говоришь какие-то странные вещи, мама.

– Правда?

– Точно. Можно мне уже пойти к Андре? Это тот же мяч, что был на чемпионате мира!

– Такой же.

– Что?

– Неважно. Потом узнаешь.

– Что я узнаю?

– Все. Надеюсь, все, что важно. – Она крепко прижала его к себе. – Не забывай меня, мой маленький Коржик.

– Я не могу тебя забыть, ты же моя мама. А я твой Йонас.

– И всегда им будешь!

Он встал.

– Я пойду играть в футбол, но потом можешь еще раз объяснить мне про это вспоминание. Если хочешь.

– Нет, все в порядке.

– А может, есть какой-нибудь фильм на эту тему? Как передача с мышкой? Там ведь тоже всегда все объясняют. Фильм – это здорово. Чтобы запомнить.

– Фильм, чтобы запомнить…

– Я забью гол для тебя, мама, обещаю! Люблю тебя, мама!

– Я тебя тоже. Очень сильно.

– Ты что, плачешь, мама?

– От радости, потому что ты сейчас забьешь для меня гол.

– Может, я даже два забью. Обязательно забью для тебя два! Сегодня суперский день!

– Подойдешь ко мне еще раз на минутку?

– Ну ма-ам!

– Всего на минуточку, обещаю. А потом можешь забить столько голов, сколько захочешь.

– Ладно!

Она еще раз его обняла.

– За этой дверью ты найдешь долгие объятия. И уверенность в том, что всегда поступал правильно. Даже если что-то шло не так. Хорошо?

– Ты такая странная. Но я все равно тебя очень люблю.

– Это главное. Любить, даже если что-то кажется странным.

– Пока, мама. Мне пора бежать!

– Будь счастлив, Йонас. – Она видела, как он пробежал по улице мимо окна и пнул камень. – Пожалуйста, будь счастлив.