Текст книги "Эффект разорвавшейся бомбы (ЛП)"

Автор книги: Карла Соренсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Переводчик: Кристина К.

Редактор: Наташа К.

Вычитка и оформление: Анна Б.

Обложка: Алёна К.

1

Люк

– Не могу поверить, что ты, как мудак, пропустил похороны владельца команды.

Вздох, вырвавшийся из моей груди, был глубоким и медленным – техника, которой я овладел в начале своей карьеры, когда пытался удержать язык за зубами. Мой агент Рэндалл хорошо справлялся со своей работой. Реально хорошо. За двенадцать лет, что я был квотербеком «Вашингтонских Волков», он заключил со мной столько контрактов, что мне была не нужна зарплата. В чем Рэндалл был не силен, так это в понимании того, в чем, по его мнению, я облажался.

Даже несмотря на то, что я ни разу не сделал этого.

– Фейт сломала руку, Рэндалл. – Я потер лоб, потому что, конечно, чувствовал себя полным дерьмом из-за того, что пропустил похороны своего босса. Мне не нужно было напоминания о серьезности того, что Роберта Саттона Третьего похоронили в мое отсутствие.

Рэндалл коротко выдохнул, его раздражение было очевидным.

– Кто-нибудь другой мог отвезти ее в отделение неотложной помощи.

Еще одна вещь, в которой Рэндалл был не силен, – это понимание того, каково быть отцом. Причем отцом-одиночкой. Его отцовский инстинкт проявлялся в том, что он выливал чуть теплую воду на засохший кактус, который стоял на подоконнике в его кабинете.

Я кивнул, хотя он не мог меня видеть.

– Это мог сделать кто-то другой.

Но я перебил его:

– За исключением того, что я так не поступаю. Фейт первый раз сломала кость, а моей мамы нет в городе. Не дави на меня. Все закончено, СМИ было все равно, и мои рекламные контракты не пострадают.

Молчание после того, как я заговорил, сказало мне две вещи.

Первое: я был раздражен больше, чем необходимо, от того что Рэндалл поставил под сомнение мое решение.

Второе: я был раздражен больше, чем необходимо, потому что был измотан.

Эти две вещи имели гораздо больший вес, чем следовало бы, на моих и без того отягощенных плечах. Справа от меня Фейт сидела на длинном сером диване и тихо играла на своем Kindle. Одна рука в ярко-розовом гипсе с моей подписью сверху, другая ловко водила по экрану, выбирая игру или книгу для чтения. Солнечные лучи, падающие на дочку через большие раздвижные стеклянные двери с видом на озеро Вашингтон, делали ее намного старше своих шести лет.

Я потер место у себя на груди, там, где ее имя было навсегда набито чернилами, потому что иногда одной мысли о том, что она превращается в молодую леди, было достаточно, чтобы вызвать у меня сердечный приступ.

Наконец Рэндалл, поняв по моему тону, что я не в лучшем настроении, сказал:

– Сейчас межсезонье, Люк. СМИ сделают историю из всего, что, по их мнению, станет хитом. Включая то, что ты пропустил похороны Роберта.

– Я не делаю заявлений по этому поводу, – огрызнулся я. – Ребята знают, что я чертовски уважал Роберта. В офисе это знают. Нет причин, по которым я должен объяснять это дерьмо кому-либо еще. Я не должен этого делать.

– Согласен. – Его тон был умиротворяющим, что разозлило меня еще больше. – Ты не должен этого делать. Но тебе за тридцать, и тебя нет личной странницы ни в одной популярной социальной сети, твое присутствие в других хуже, чем у моей восьмидесятилетней бабушки, а это значит, что у твоих поклонников нет возможности ознакомиться со всеми твоими мыслями.

На это была причина. Когда я возвращался домой после долгого дня тренировок, я хотел сосредоточиться на Фейт. Не хотел фотографировать и придумывать хэштеги или пытаться уместить умную мысль в сто сорок символов. Или, что еще хуже, отфильтровывать дерьмо, которое раньше приходило в мои сообщения в директ. В тот день, когда Фейт схватила мой телефон и прикоснулась большим пальцем не к тому месту, открыв сообщение с фотографией обнаженной женщины, спрашивающей, не хочу ли я встретиться, я удалил все свои аккаунты.

Я не хотел этого видеть, и, конечно, не хотел, чтобы это видела Фейт. Это не имело никакого отношения к футболу. Ни одна из этих вещей не была необходима мне, чтобы выигрывать матчи.

«Сиськи!» – воскликнула двухлетняя Фейт. Этого было достаточно, чтобы заставить непьющего мужчину напиться.

Рэндалл прочистил горло, и я заставил себя вернуться к разговору.

– Рэндалл, – вздохнул я, – Мне не нужны эти штуки, чтобы играть в футбол. Пейтон Мэннинг никогда не занимался социальными сетями, и его карьера из-за этого не пострадала.

– Ты сравниваешь себя с Пейтоном Мэннингом? – невинно спросил Рэндалл и мне захотелось ударить его по мошонке.

Фейт вздрогнула, заерзав на диване, поэтому я отодвинул телефон от уха.

– Ты в порядке, турбо?

Услышав прозвище, которое я дал дочери, когда ей едва исполнилось два года, она одарила меня быстрой улыбкой.

– В порядке, папочка. Просто мне больно, когда я слишком резко опускаю руку.

Я кивнул на ее ответ и глубоко вздохнул. Затем повернуться обратно к кухонной стойке, упершись кулаками в сверкающую белую поверхность и зажал телефон между лицом и плечом.

– Послушай, – сказал я Рэндаллу, – если репортер не появится на моем пороге и не спросит, почему меня там не было, я не буду делать заявления.

– Почему нет?

Звук, сорвавшийся с моих губ, был чистым скептическим весельем. Ему нужен был список?

О, СМИ, как же я вас ненавижу? Позвольте мне назвать все причины.

– Потому что не имеет значения, что я говорю, Рэндалл. Они придумают собственную версию правды, исказят мои слова и аккуратно подгонят ее под свою историю.

– Боже, какой же ты циник

– Ты можешь меня в этом винить? – спросил я

Он молчал.

– Полагаю, нет. – Он прочистил горло. – Ну брось. Одно заявление.

– Нет.

Последний разговор, который был у меня с Робертом перед его внезапным сердечным приступом, был хорошим. Существенный. Он сказал, что гордится всем, чего мы достигли, но у нас впереди долгое будущее, чтобы продолжать добиваться большего. Я сказал ему, что он отличный владелец, хороший человек, и он хлопнул меня по спине.

Мне не нужно было ни с кем делиться этой историей. Это была моя история, предназначенная не для того, чтобы ее использовали в качестве фонового шума или пищи для общественного пользования.

В динамике послышалось легкое раздражение.

– Ты такой упрямый осел, Пирсон. Ты что, никогда не слышал о том, чтобы быть активным?

Я чуть не рассмеялся. Почти. Уголки губ слегка изогнулись, потому что в голове промелькнули утренние тренировки, работа мышц для борьбы с обычным ухудшением состояния, с которым профессиональные футболисты боролись сразу после начала сезона, и многочасовой просмотр фильма из кабинета, расположенного в северо-западном углу нижнего этажа моего дома.

– Неа.

– Вау, – выдохнула Фейт. Я обернулся и увидел, что она встала с дивана, прижавшись носом к раздвижной стеклянной двери. – Она похожа на Барби.

– Кто похож? – спросил я.

– Кто похож на кого? – повторил Рэндалл мне на ухо.

– Я не с тобой разговаривал.

– Этот человек подписывал твои платежные чеки, Пирс, – сказал Рэндалл, используя прозвище, распространенное среди моих товарищей по команде. – Тебе нужно что-то сказать о том факте, что он уткнулся лбом в обеденный стол. Ты знал об этом? Прямо в свою тарелку.

– Срань господня, Рэндалл, – пробормотал я, ущипнув себя за переносицу. Фейт не заметила моей оплошности, иначе мне пришлось бы положить доллар в банку с ругательствами. – Прояви немного уважения. У него был сердечный приступ.

– По крайней мере, у него хватило такта сделать это до начала сезона. Может быть, это не слишком нарушит баланс сил. Знаешь, кто его заменит?

– Прошло двенадцать лет, а я до сих пор не уверен, что у тебя есть душа.

– Конечно она у меня есть.

У Фейт отвисла челюсть, и я заглянул в двери, но ничего не смог разглядеть. Фейт стояла так близко к стеклу, что оно запотело, когда она говорила.

– Посмотри на ее купальник. Хотела бы я надеть такой.

В моей голове громко зазвенели отцовские тревожные колокольчики.

– Э-э, Рэндалл, я должен идти.

– Ты должен сделать заявление. Роберт Саттон Третий был первоклассным владельцем клуба, великим лидером, бла-бла-бла, что-то в этом роде. Что-нибудь. И я ставлю сто баксов, что они сделают из этого сенсацию.

– Папочка, – практически заныла Фейт, – пожалуйста, можем мы пойти поздороваться? Она смотрит сюда. Я думаю, она видит меня!

Волосы у меня на затылке встали дыбом, потому что дом по соседству с нами пустовал все то время, что мы здесь жили. Для фанатов было не трудно выяснить где живут игроки, но нам удавалось оставаться вне поля зрения в течение последних восемнадцати месяцев, с тех пор как мы переехали в скромный домик на озере Вашингтон, недалеко от Сиэтла.

«Что ж, – подумал я, оглядывая безукоризненно чистое открытое пространство, открывающийся вид с задней стороны дома, солнечные блики на воде, словно поверхность покрыли зеркалом, – довольно скромно для квотербека НФЛ».

Но любой, кто разбирается в поисковике Гугл, мог бы копнуть достаточно глубоко, если бы захотел. Например, женщина, которая появилась в отеле команды пару лет назад, узнала, в каком номере я остановился, и распахнула передо мной свой плащ, когда я подумал, что она из службы обслуживания номеров.

Под этим плащом ничего не было.

Если бы Фейт не спала в комнате, я бы захлопнул дверь перед носом этой дуры. Вместо этого она услышала ледяное: «Нет, спасибо».

– Рэндалл, мне нужно идти.

– Нет, – сказал он настойчиво – ты этого не сделаешь.

Я сбросил звонок и кинул телефон на стойку. Фейт приподнялась на цыпочки, чтобы лучше видеть, и от этого каштановая коса, которую я заплел утром, перекинулась через ее спину.

– На что ты смотришь, Турбо?

Когда она оглянулась на меня через плечо, ее улыбка была такой же широкой, как и ее глаза.

– Может быть, она наша новая соседка. Она такая красивая, папа. Ты должен пойти поздороваться. Ты должен поприветствовать ее в нашем районе. Может, ей одиноко.

Если бы ее торопливые слова, полные волнения и благоговения, не затронули такую больную тему, я бы, возможно, улыбнулся. Возможно, рассмеялся. Вместо этого я зажмурил глаза, потому что все, что мог расслышать между слов, фраза, так невинно произнесенная ее милым голосом, была о девочке, которая скучала по матери, которую никогда не знала. Застряла с отцом, у которого была настолько напряженная карьера, что, ей казалось, что до нее никому нет дела. Даже несмотря на то, что все, что я делал, было ради нее.

Я встал позади Фейт, не сводя с нее глаз, положив руки на крошечные плечики. Так много мыслей о том, насколько она хрупка сейчас, после сломанной руки. У меня была своя доля травм, пара сотрясений мозга, разрывы мышц, которые мешали проведению полудюжины игр, и растяжение лодыжки два сезона назад, которое стоило нам шанса на плей-офф. Но ничто не было так страшно, как видеть, как Фейт падает с оборудования для детской площадки, слышать ее крик и видеть страх, когда она лежала на больничной койке.

Теперь, когда мои руки коснулись ее кожи, все, что я мог почувствовать, – это нежную длину кости, и все, что мог себе представить, – это как далеко готов зайти, чтобы убедиться, что с ней никогда не случится того, что причинит ей боль. Это было нелогично, совершенно иррационально, но я мог остановить это примерно так же легко, как мог бы попытаться отключить свое сердце одной лишь силой воли.

– Папочка. – Фейт вздохнула, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на меня.

– Что, Турбо?

– Ты даже не смотришь на нашу новую соседку.

Я приподнял бровь.

– Ты не знаешь, что она наша новая соседка. Может быть, она заблудилась.

Фейт закатила глаза и захихикала.

Наконец, я поднял взгляд. Определенно, лучше бы я этого не делал.

Потому что, если это наша новая соседка, тогда я был в аду.

Как и наш дом, соседний был трехуровневым и выходил окнами на озеро. Веранда на первом этаже, похожая на мою, была большой и тянулась по всей длине дома, и обычно она пустовала. За все время, что мы здесь жили, я еще ни разу не видел ни одного человека на территории, за исключением бригады ландшафтных дизайнеров, которая приезжала в не зимние месяцы, чтобы поддерживать порядок.

Теперь он не был пустым. Как бы ни была близка Фейт называя женщину похожей на Барби, первое, что пришло мне в голову, это почему по соседней веранде прогуливается моя фанатка?

За те несколько секунд, которые я, к сожалению, потратил на то, чтобы систематизировать то, на что смотрел, я почувствовал себя так, словно кто-то сунул динамитную шашку под мои твердо стоящие ноги и поджег однодюймовый фитиль. Было невозможно убежать и игнорировать эффект, который это произвело на меня.

Ее ноги были бесконечными, загорелыми и подтянутыми; живот плоским; волосы длинными, светлыми и пышными. Черное бикини едва прикрывало пышную, явно натуральную грудь, и именно тогда мне пришлось отвести взгляд, чтобы сохранить собственное здравомыслие.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, мы можем пойти поздороваться? – снова спросила Фейт, поворачиваясь и демонстрируя мне весь свой арсенал.

Глаза? Широко раскрытые и умоляющие, точно такого же оттенка коричневого, как у меня. Руки? Сложенные вместе, настолько позволял гипс, и сосредоточенные на ее сердце, как будто я разобью его, если скажу «нет».

– Мы не знаем, кто это, милая, – мягко объяснил я. – Может быть новая соседка или она просто снимает дом на выходные. Что я всегда говорю тебе о незнакомцах?

Плечи дочери поникли, и я почувствовал себя Гринчем.

– Она не была бы незнакомкой, если бы мы представились.

– Это правда, – признал я, – но мы все равно не собираемся здороваться.

Глядя на разочарованное лицо, я увидел черты себя. Но также я видел много от ее матери, то, что Фейт смогла бы узнать только по нескольким фотографиям Кассандры, которые у меня были. Наш роман был недолгим, последствия необратимы, а она погибла в автомобильной катастрофе, прежде чем Фейт исполнилось шесть месяцев.

За эти шесть месяцев я видел, как милая и сексуальная натура Кассандры медленно зеленела от жадности; ее требования о выплате алиментов увеличивались, в то время как время, которое она хотела уделять мне с Фейт, сокращалось почти с той же скоростью. Если я не заплачу.

Ее решением в ответ на мое категорическое нежелание быть ее бесконечным банкоматом была продажа газетенкам некой дерьмовой истории о нашем «романе». Которую я не смог оспорить, когда неделю спустя она умерла. Рискуя показаться придурком, я не хотел клеймить ее лгуньей. Ведь Фейт когда-нибудь сама легко сможет воспользоваться Гугл.

Тот факт, что по настоянию Рэндалла мы уже провели тест на отцовство, был единственной причиной, по которой мои права на Фейт после смерти Кассандры были неоспоримыми.

Пресса была в восторге. Звездный квотербек – отец-одиночкой, плюс история, которую она продала, и мои отношения с Кассандрой были романтизированы до тошноты. Чтобы улегся ажиотаж вокруг моей истории не потребовалось много времени, но этого было достаточно, чтобы у меня появлялся кислый привкус во рту, когда дело доходило до СМИ.

Это были те аспекты игры, которые я ненавидел. Фанатки думали, что раз я не женат, то заберусь в постель к любой, кто достаточно широко раздвинет ноги. СМИ выпытывали подробности моей жизни, собирали их по кусочкам, пока не лепили историю, которая, по их мнению, поднимет их рейтинги.

Фейт надула нижнюю губу, когда поняла, что я не сдвинусь с места, но спорить не стала. Она снова устроилась на диване с Kindle и печально посмотрела на меня.

– Мне просто скучно. Мне здесь не с кем играть, и я скучаю по бабушке.

Я устало добрался до дивана и сел рядом, притянув Фейт за плечи к себе.

– Знаю. Бабушка с дедушкой вернутся через несколько дней, хорошо? Ты же знаешь, что сейчас ей нужно побыть в отпуске, потому что мы слишком нуждаемся в ее помощи, когда я возвращаюсь к работе.

– Ты уже работаешь, – отметила она. Выражение ее лица, милое и немного грустное, заставило мое сердце перевернуться.

Фейт не ошиблась. Я каждый день ходил на тренировки с командой, и каждую неделю у нас были собрания. Не говоря уже что тренировки, отнимали у меня все время. Это не был жесткий изнуряющий график регулярного чемпионата, но все равно это была работа.

– Когда ты успела стать такой умной?

Она улыбнулась и прижалась сильнее.

– В первом классе. Во втором я буду еще умнее.

Прямота ее ответа, такого буквального, заставила меня улыбнуться и закрыть глаза. В такие моменты, как этот, я мог притвориться обычным папой, который готовил дерьмовые бутерброды с арахисовым маслом и желе, который заплетал косые косички, потому что мои пальцы были слишком большими, чтобы быть проворными, когда я сталкивался с ее волосами. Мог бы притвориться, что не беспокоюсь о том, сделают ли СМИ сенсацию из моего отсутствия на похоронах Роберта, или о том, что «бомба» на террасе была случайной поклонницей, пытающейся рассмотреть меня поближе.

Мой телефон зазвонил на стойке, и я поцеловал Фейт в макушку, прежде чем пойти за ним.

Рэндалл: Включи ESPN, придурок. Ты должен мне сто долларов. Дай знать, когда захочешь сделать заявление.

Мгновенно, я почувствовал себя так, будто кто-то опустил стальную балку мне на лопатки. Так отчетливо ощущал ее вес, что у меня заболела спина. Направив пульт на телевизор, установленный на стене напротив дивана, я переключился на ESPN. В поле зрения появился знакомый студийный фон SportsCenter (Примеч.: американская ежедневная телевизионная программа спортивных новостей). А когда увидел свою фотографию на графике в левом верхнем углу экрана, я нахмурился.

– Вчера, друзья, семья и члены клуба собрались, чтобы почтить память Роберта Саттона Третьего, давнего владельца «Вашингтонских Волков», который внезапно скончался на прошлой неделе от обширного сердечного приступа. Однако давний защитник команды Люк Пирсон отсутствовал. Источник, близкий к «Волкам», сообщил ESPN, что в прошлом году между Саттоном и Пирсоном существовала напряженность, связанная с неспособностью Пирсона попасть в Суперкубок во второй раз. Его пребывание в «Волках» было омрачено травмами и разочарованными надеждами, от одного межсезонья к следующему.

Со-ведущая посмотрела в сторону коллеги с лукавой улыбкой.

– Ты бы пропустила похороны своего босса?

У той было шокированное лицо, и мне снова захотелось кого-нибудь ударить. Предпочтительно Рэндалла.

– Конечно, нет. Я люблю своих боссов.

За кадром послышался приглушенный смех съемочной группы.

– Может быть, это и ерунда, но когда лидер на поле не может прийти, чтобы засвидетельствовать свое почтение парню, лидирующему за пределами поля, я думаю, в этом что-то не так.

Вторая кивнула.

– Согласна. Здесь определенно есть история, и она не сулит ничего хорошего «Волкам», вступающим в регулярный сезон. – С яркой и отработанной улыбкой она посмотрела в другую камеру. – Мы скоро вернемся, так что следите за обновлениями.

Я нажал кнопку выключения на пульте сильнее, чем было необходимо, и упер руки в бока.

– Сукин сын.

– Папочка. – Фейт хихикнула.

Почесав затылок, я выудил из бумажника долларовую купюру и бросил ей на колени.

– Прости, турбо. – От разочарования моя кожа стала горячей, руки беспокойными и покалывающими. – Я собираюсь спуститься вниз и немного позаниматься, хорошо? Крикни, если тебе что-нибудь понадобится.

По дороге в домашний спортзал я захватил черные боксерские перчатки и бинты. И отвел взгляд от окна, когда снова заметил движение на террасе.

Там не было абсолютно ничего, что мне нужно было увидеть.

2

Элли

Честно говоря, не знаю, о чем я думала. Выпечка не мое. На самом деле, когда я смотрела на беспорядок, то не могла вспомнить, когда пыталась приготовить кексы раньше. Но что-то в текущем сезоне моей жизни заставляло меня хотеть пробовать что-то новое. Пробовать то, что, как я раньше думала, мне не под силу.

Капля ярко-розовой глазури соскользнула с кекса на гранитную столешницу. Похоже, так выглядит нанесение глазури на домашние кексы. Я знала, что сами по себе пирожные неплохи на вкус, но когда ты покупаешь коробку всего с четырьмя пунктами в инструкции, это сложно испортить. Даже мне.

Пока глазурь медленно стекала с каждого кекса, я взяла телефон и зажала кнопку «Домой».

– Сири, почему глазурь сползает с моих кексов?

О, произнеся это вслух, все стало только хуже. Какой двадцатишестилетний человек не знал, как украшать кексы?

Пролистав несколько ссылок, я поморщилась, осознав, что прежде чем покрывать глазурью кексы, им сначала нужно дать остыть. Очень осторожно я соскребла розовые шарики с каждого коржа, а затем поставила их в пустой холодильник, чтобы они немного остыли.

Затем повернулась и оглядела дом, который был таким же пустым, как и холодильник. Прошли годы с тех пор, как кто-то из моей семьи бывал в этом месте.

Это заставило меня на секунду закрыть глаза, тяжесть подавляемого горя превратила мои легкие в цемент. Наконец я смогла дышать.

Моя семья. Моей семьей была теперь лишь я.

Ладно, нет. Я не плакала и не собиралась начинать сейчас. Не собиралась идти по этому пути, ведь мне нужно беспокоиться о кексах.

Самым здравым из возможных способов было активное отрицание, что накануне я похоронила своего отца, которого не видела три года, а теперь стояла в доме, который достался мне после смерти моей матери более двадцати лет назад и пустовал последние пять.

С тех пор как я была здесь в последний раз, кое-что обновилось, возможно, потому что отец питал слабую надежду, что я вернусь из Милана и буду жить здесь. Новые кухонные столешницы и бытовая техника. Новые полы в ванной. Но, тем не менее, мебели почти не было. Единственный стул, обращенный в сторону озера. Кровать с массивным серым изголовьем в главной спальне, покрытая плюшевым светло-розовым стеганым одеялом. Несколько табуреток, придвинутых к кухонному островку.

Это был чистый лист, с котором можно начать новую жизнь.

«Чистый лист» – просто красивая фраза для обозначения пустоты, не так ли? Тишина вокруг меня была оглушительной, и вместо того, чтобы погрузиться в нее, как, возможно, следовало бы, я повернулась и нашла свою Bluetooth-колонку, включила Кешу и начала готовить новую порцию глазури. Это, безусловно, предпочтительнее, чем отдаваться своим эмоциям.

Как только у меня возникла эта психически здоровая мысль, зазвонил телефон, и я ответила на звонок тыльной стороной мизинца, единственной частью моих пальцев, не покрытой глазурью.

– Ло? – спросила я, задыхаясь от танцев по кухне.

– Мисс Саттон? Это Майлз Кайпер из офиса «Дехаан, Кайпер и Марстон».

Я вздохнула. Адвокаты моего отца. Уже встречалась с одним. Он сел за стерильный стол и сказал, что я единственный получатель наследства моего отца, не считая упомянутых им благотворительных организаций, которые будут получать чеки на исправную работу.

– Привет, чем могу помочь?

Он прочистил горло.

– Будет ли у вас возможность зайти в офис сегодня днем? У нас есть небольшое дополнение к завещанию, о котором мы должны вас проинформировать.

Мои брови изогнулись, и я принялась намазывать глазурь на следующий кекс.

– М-м-м, конечно. Все в порядке?

– О, все отлично. Все хорошо. Просто дополнительное завещание, о котором мы не знали на прошлой неделе.

Я взглянула на часы на стене.

– Конечно. Я могу быть в центре примерно через час, если вас это устроит.

– Отлично. Увидимся.

Он отключил вызов первым, так что я оставила телефон на стойке и вернулась к глазури.

Двадцать минут спустя, я отступила назад и удовлетворенно кивнула.

Они не были красивыми, но, по крайней мере, они не появились бы в статье Buzzfeed об эпических неудачах в Pinterest, подобных моей предыдущей катастрофе. Но теперь у меня было две дюжины кексов с розовой глазурью, и поделиться ими было не с кем.

Мой рот скривился в хмурой гримасе и я уставилась на залитое солнцем озеро.

Справа от себя я заметила какое-то движение. В голубом доме по соседству с моим была массивная раздвижная дверь с видом на озеро, и в ней была маленькая девочка, смотревшая на меня, прижав руки к стеклу. Когда она заметила, что я смотрю на нее, ее лицо расплылось в широкой улыбке, и она отчаянно замахала рукой.

Непроизвольно мои губы растянулись в улыбке. Я помахала пальцами в ее направлении, и, невероятно, ее улыбка стала шире, как будто я только что бросила ей пони, покрытого блестками.

Как и дом, в котором я стояла, ее был большим и безукоризненно ухоженным. Я мало что могла разглядеть за ее спиной, но девочка прижалась носом к окну, как будто я была ее единственным развлечением. Она двинулась вправо, и я увидела вспышку розового, точно такого же цвета, как мои кексы. Ее руку закрывал гипс, а ткань была такой яркой, что я чуть не надела солнечные очки.

У меня возникла идея, и я решила не задумываться о полной чуждости того, что собираюсь сделать.

Люди приносили выпечку новым соседям, верно? Разве это не то, что делают нормальные люди?

Когда я выкладывала несколько штук на бумажную тарелку – идеальный круг из неидеально покрытых глазурью кексов, – у меня был момент, когда подумала, узнают ли меня. Мама девочки откроет дверь и узнает, что я Александра Саттон, дочь богатого человека, знаменитая только благодаря его деньгам и способности хорошо позировать в красивой одежде и постить всякую чушь в Инстаграм?

Ладно, я сделала несколько разворотов в менее известных журналах, но этого было достаточно, чтобы я заработала деньги самостоятельно.

Но, может быть, меня и не узнают. Может быть, она будет дружелюбна, откроет дверь с улыбкой и пригласит меня выпить кофе, а еще лучше – бокал вина.

Я почувствовала себя лучше от этого. Может быть, мы могли бы стать друзьями.

Прежде чем я вышла за дверь, чтобы найти небольшой участок дороги, соединявший наши дома, оба в конце улицы, я надела на ноги шлепанцы и накинула белую тунику поверх бикини. В зеркале, висевшем на стене, я быстро оглядела себя. Мои волосы были в беспорядке от долгого сидения на террасе, но лицо сохранило загар, и не требовало макияж. На секунду женщина со свежим лицом, смотревшая на меня в ответ, стала так похожа на мою мать, что я замерла и уставилась на нее.

Все во мне, от лица в форме сердечка до пухлых розовых губ, было от нее. Но не глаза. Глаза цвета океана я унаследовала от отца. Получить хорошие гены было все равно что выиграть в лотерею, потому что за двадцать шесть лет я усвоила, что даже если ты родился с деньгами, некоторым людям не составит труда вести себя с тобой как придурки. Но мило улыбнись им, и печальный жизненный факт: если им понравилось то, что они увидели, они с большей готовностью дадут тебе шанс.

Итак, бережно сжимая кексы обеими руками, я с улыбкой на лице направилась к соседке.

Ворота гаража были закрыты, а закрытая входная дверь была в тени, так как она была повернута в сторону от солнца. Если бы не увидела девочку за раздвижными дверьми, я бы подумала, что дом пуст. Из-за того, что улицу огибали большие деревья и живые изгороди, наши дома были достаточно защищены от уличного движения. Было бы неплохо подружиться с этими соседями.

Не то чтобы я страдала от одиночества.

Неа. Определенно нет.

Моя улыбка немного померкла, когда я поднялась по бетонным ступеням на большое переднее крыльцо. По бокам глянцевой белой двери стояли два высоких растения в горшках, а окна, расположенные по обе стороны от нее, были матовые. Я уже собиралась постучать, когда моя рука замерла. Осторожно держа кексы в одной руке, другой я расчесала волосы.

– Элли, – прошептала я, – ей все равно, идеальны ли твои волосы. Просто будь собой.

Широко улыбнувшись, я сделала глубокий вдох и решительно постучала в дверь, слегка отступив назад, чтобы не оказаться близко, когда она откроет.

Ответа не последовало, поэтому я подавила чувство, что совершаю ошибку, и постучала снова, на этот раз чуть громче. В заиндевелом окне я увидел вспышку розового, а затем она исчезла.

– Подожди секунду, – прокричал тихий голос из-за двери, а затем я услышала безошибочный звук шагов, бегущих в противоположном направлении.

Я резко выдохнула воздух и переступила с ноги на ногу.

– Не трусь, не трусь, не трусь, – повторяла я. – Встреча с незнакомцами была наихудшей. Потому что у тебя был тот момент, когда их реакция на встречу с тобой была совершенно не отфильтрованной. Обычно это было видно по глазам и складке рта.

Пока я дышала, преодолевая нервозность и предвкушение, я снова услышала тихий голос в сочетании с более тяжелыми шагами. Моя улыбка снова расплылась, настолько искренняя, насколько это было возможно. Дверь распахнулась, и мое сердце упало в желудок.

Может быть, это потому, что мужчина был очень высоким, четыре дюйма и шесть футов, с широкими плечами и сильными руками, покрытыми татуировками. Может быть, потому, что в его темных глазах не было ни намека на радушие, а жесткий рот был сжат в прямую линию, обрамленную челюстью, которая заставила бы знаменитого фотографа Энни Лейбовиц заплакать, если бы ей дали возможность запечатлеть это на пленке. Определенно не та улыбчивая мама, которую я ожидала, та, которая пригласила бы меня выпить вина и поболтать на террасе с видом на озеро.

– Чем могу вам помочь? – ровным голосом спросил мужчина, но в его низком тоне не было ни капли теплоты.

Я сглотнула и сохранила широкую и дружелюбную улыбку.

– Я, м м-м, я пришла, чтобы принести вам это. – Я протянула тарелку с кексами, и он уставился на них на целую минуту. Если бы это было возможно, его взгляд стал еще суровее. Его грудь вздымалась, а белая футболка на нем промокла от пота, как будто он тренировался. Его руки были обмотаны боксерской лентой, и от этого у меня скрутило живот, но не так, как хотелось бы, чтобы скручивался живот, когда стоишь перед великолепным потным мужчиной. – Я просто хотела познакомится.

– Зачем?

Моя улыбка немного поубавилась.

– Зачем я принесла кексы?

Его глаза встретились с моими, и одна темная бровь медленно приподнялась. Холодный, леденящий душу румянец смущения пробежал по моей спине, которую я упрямо выпрямила.

– Почему вы хотели познакомится?

– Потому что подумала, что это было бы мило, – сказала я ему, придавая своему голосу бодрости и отказываясь дальше улыбаться. Мудак. Это было невысказанное дополнение к концу моего предложения.

– Я не ем сахар. – Он скрестил руки на груди.

– Ладно, хорошо. – Я придвинула тарелку поближе к себе, как будто это был мой сладкий кексовый щит. Рационально, знаю. – Извините, я пыталась быть добрососедкой.

– Добрососедкой? – повторил он, и его рот скривился, как будто он только что съел лимон.

Я вздернула подбородок и снова улыбнулась, полная решимости все исправить.

– Да. Ваша… дочь помахала мне рукой, и я подумала, что буду милой и подойду поздороваться.