Текст книги "Громов. Хозяин теней 9. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

Глава 21

Борьба против бюрократизма вылилась в то, что чиновникам до седьмого класса и ниже не разрешено носить мундиры с шитьем по воротнику и обшлагам рукавов. Панталоны оставлены.

Известия

Гостиная сохранилась куда лучше столовой. Все выглядело так, будто оставили её только вчера. Нет, не вчера… пыли скопилось, и на полке каминной, и по углам. Да и обивка мебели в прикосновении показалась какой-то склизкой, что ли.

– А почему Гагры, молодой человек? – скользкая обивка и пыль Романова не смутили. В кресле он устроился, ногу за ногу закинул и глядит этак, с интересом. – Вот, знаете, засело теперь в голове и никак не получается отделаться от мысли, что надо бы в эти вот Гагры съездить… хотя, казалось бы, зачем оно мне?

– Не знаю. Просто в голову пришло, – врать нехорошо, но не объяснять же.

– Вам пришло, у меня не уходит… бывает. Что ж…

Взгляд у него острый, не злой, скорее уж внимательный.

– Интересное вы семейство, Громовы… то ли безумцы, то ли герои… гениев вон плодите… потом разгребай за ними. Кстати, нас ведь не представили, нет? Упущение, однако. Николай Иванович, можете обращаться по имени.

– Тимофей Аристархович Громов, – Тимоха садиться не спешил. – Мои братья, Савелий Аристархович и Кузьма Аристархович…

Метелька дернулся, но я удержал.

Не время для вопросов.

– Даже так?

– Громовых немного.

– Ну да… ну да… а Михаил у вас, значит, не Аристархович?

– У него свой путь. И свой выбор. И Громовы с радостью поддержат его на этом пути всем, чем могут.

– Тоже верно. Решение, конечно, тяжелое, но, полагаю, он знал, что делает… – Романов потер подбородок. – Да вы присаживайтесь, чай, не во дворце… здесь у вас уютно было, как посмотрю.

– Сестра старалась.

– Да, да… очень достойная девушка…

Тимоха подвел нас к креслам. На дверь посмотрел.

– Нет. Молодые люди пригодятся. Точнее один молодой человек, а второй, как понимаю, идёт с ним. Кровью связаны?

– Да, – ответил уже я.

– Старая традиция. В старых традициях есть своя прелесть и своя тайна. Что ж… – Николай Иванович постучал по подлокотнику.

А Тимоха опустился на низенькую козетку.

– Признаться, вся эта затея мне изначально не слишком нравилась. Мягко говоря, – Николай Иванович вздохнул. – Однако мой брат порой проявляет удивительное упорство… и ладно бы дело только в нём. Я ведь не ошибусь, сказав, что порой вам приходится встречаться с той, чья сила питает ваш род и вашу кровь?

– Да, – Тимоха поднял руку и позволил метке проступить. – Договор… был заключён снова.

– И это меня, безусловно, радует, поскольку, как ни печально, несчастный безумец прав… многие нити были разорваны… а это плохо. Это опасно. Очень.

– Думаете, миры разойдутся…

– Нет. Он был прав в одном, но ошибался в другом. Глобально столкновение не окончено. Миры продолжают сближаться. Отсюда и разрывы, которые случаются чаще и чаще, и всплески силы.

– И увеличение энергии нашего, и рост числа одарённых… – я начал понимать. – То есть, детей с даром рождается больше? Просто самих по себе? Из-за того, что миры сближаются? Значит, ошибался не только Роземский, но и Эразм Иннокентьевич, когда считал, что у одних дар гаснет, а у других развивается…

– Здесь всё не так однозначно, – Николай Иванович протер рукавом подлокотник кресла. – Не ищите простых ответов и простых решений. Да, одаренных становится больше год от года. Но и да, у одних дар получает развитие, а у других угасает. Отдельные гении справятся и сами, но большинству нужны условия и учителя. И те, у кого есть то и другое, достигнут многого. Впрочем, это касается не только дара, а в принципе любых способностей. А потому одна из основных задач будущего – создать систему, которая позволит выявить как можно большее количество одаренных и как можно раньше, чтобы дар их получил развитие. И послужил во благо общества и государства.

И государя, само собой.

Чтобы опорой трона стало не дворянство, но совершенно новая для этого мира сила.

Но это так. Дела будущего.

– И работа вашего учителя этому поспособствует…

– А он как?

– Жив, здоров. Чувствует себя неплохо. Опыты проводит. Его расчеты подтверждаются.

Что хорошо, потому как Эразм Иннокентьевич наверняка счастлив.

– Сейчас создает прототип машины, которую можно собирать более-менее массово, чтобы устанавливать в школах и лечебницах… это многое изменит в мире.

Без перекраивания его.

Тихо и печально вздохнул Метелька…

– Одаренные… – мысль моя худо-бедно работала. – Они не столько сдерживают миры вместе, они не цепи, а… буфер? То, что мешает столкнуться?

– Смягчает столкновение, так, мне кажется, будет правильней. Мы поглощаем излишки энергии Света, перерабатывая её в нечто, что не вредит вашему миру и не вызывает резкого отторжение. Вы делаете то же, но с тьмой. Убери печати, и энергия просто хлынет. Причем чем дальше, тем шире будет пробоина, больше сил…

– А когда сносит плотину, то всё, что находится ниже по течению, затапливает.

Тимоха не мешал беседе. Сидел вот, только смотрел не на нас. Он явно использовал Бучу, чтобы обследовать поместье.

– Именно. Причем моего брата убивать было не обязательно. Хватило бы и уничтожения одной стороны для того, чтобы напряжение в системе достигло критического уровня. Когда количество силы одного полюса возрастает, это вызывает ответный приток иной. И с ним, вполне вероятно, мы бы не справились. Так что… – он откинулся настолько, насколько это было возможно. – Вы и Шуваловы – это отчасти гарант общей безопасности.

То есть казнить за самодеятельность нас не станут, но могут посадить под замок в целях личной безопасности. А то ж споткнется ещё гарант, шею свернет и конец миру…

– И надежда на восстановление равновесия…

Точно запереть попытаются.

Точнее ограничить во избежание, так сказать… и мне это не нравится.

– Путем проведения переговоров, скажем так, с той стороной, – Николай Иванович махнул рукой. – Желательно, чтобы вы не затягивали…

Ага.

Два раза.

– То есть, вы хотите, чтобы…

– Печатей было двенадцать. На нашей земле.

– А есть и на другой?

– Безусловно. Россия, конечно, велика, но отнюдь не уникальна.

Логично.

– Однако… скажем так… в мире тоже все далеко неладно и неспокойно. И равновесие – вещь хрупкая. Наша с вами плотина достаточно велика, чтобы её целостность и сохранность влияли на статус всего мира. Поэтому печати надо их вернуть. Возможно, не сразу, но тот факт, что вы после смерти деда сумели принять силу и восстановить связь, показывает, что это в принципе возможно. Поэтому мне кажется, что будет уместно задать вопрос тому, кто столь же заинтересован в сохранении текущего положения и процесса…

Эк он выражается-то.

Сразу видно – человек серьезный, воспитанный.

– Со своей стороны можем обещать поддержку и защиту, – Николай Иванович посмотрел на меня. – И это не только желание рода Романовых, как вы понимаете…

Он замолчал, явно подбирая выражения.

– Высшие силы не имеют возможности напрямую изменять наш мир. Таковы условия договора, некогда заключенного между ними во избежание войны, которая с высокой долей вероятности приведёт к уничтожению всех трех миров. Равновесие важно и для них. Отсюда помощь тем, в ком есть их кровь, тоже ограничена рядом жестких условий. Люди должны сами сделать выбор. Однако порой мы получаем… намеки, какой выбор будет правильным.

– И вам… намекнули? – я потрогал обивку.

Менять придётся.

Да и вообще ремонтировать. Даже думать страшно, во что оно обойдётся.

И сад, опять же… эта проплешина, на которой разлагался несчастный цеппелин, сама собой не зарастет.

– В миру это принято называть откровениями. И нет, не было прямого указания. Скорее уж… сны. Ощущения, – Николай Иванович положил руку на грудь, потер и поморщился. – И та, вторая часть меня, тоже имеет свой взгляд на происходящее. Постепенно учишься принимать его во внимание. А потому, когда мой брат предложил этот безумный план с дирижаблем… мне только и оставалось, что обеспечить максимально возможный уровень безопасности.

– И вы подменили цеппелин.

– Не совсем. Подмену цеппелина заметили бы. Скорее уж мы заменили некоторые фигуры, – Николай Иванович поднял руки, точно защищаясь. – И поверьте, каждый из тех, кто остался, знал, на что идёт и чем рискует.

– Но когда…

Фокусники, чтоб их всех…

– Мы вообще взлетали? – уточняю, потому что начинаю сомневаться, что вообще в эту тушу заходил. Может, даже подъем примерещился.

– Да. Над городом.

– На палубе? Когда все смотрели…

– Именно.

А ведь он доволен. Чувствовать себя умным приятно, не спорю. А самым умным, так вообще…

– То есть вы сперва подняли всех, чтоб… а потом? Опустили?

– Отогнали на заранее отведенное поле за городом. Мы не имели права рисковать над ним или на выставке. Шли низко, поэтому даже падение не стало бы фатальным, хотя… да, рассчитывали, что, что бы ни случилось, произойдёт это на конференции. Поэтому её начало несколько… затянулось.

А началась она во внутренних помещениях и после торжественного обеда, который опять же проходил в столовой, где не было ни окон, ни…

– И что? Вы вообще всех заменили? – обидно чувствовать себя дураком.

– Насколько возможно. Команда изъявила желание остаться. Люди проверенные.

И рисковые.

Но это оставляю при себе. Вообще странно, что на мои вопросы отвечают.

– И да, Государыня, как и матушка отказались оставаться в стороне.

– И дамы свиты…

– Одаренные. Все одаренные. И поверьте, силой они наделены не меньшей, чем мужчины… и этот риск, как и готовность пойти на него, не останутся незамеченными.

Ну да… мы тебя никогда не забудем.

Помню, помню…

– Что-то не так? – уточнил Николай Иванович.

Да как сказать… точнее как бы сказать, не матерясь при том. Один безумный гений с крайне сомнительной репутацией, которому и родные дети верят с оглядкой, заговорщики-менталисты, революционеры, дикий план с такой долей риска, которую и просчитать-то сложно, причём составленный на коленке и без согласования друг с другом… тут скорее надо спрашивать, что так.

И они утверждают, что оно как-то само получилось.

Без вмешательства высших сил.

Ну или почти без вмешательства.

– Да нет. Просто… осмыслить пытаюсь, – кажется, я всё-таки постепенно проникаюсь почтением, а потому выдавливаю улыбку. – Рад, что всё получилось и никто не пострадал.

– А уж как я рад… – брат Государя поморщился. – Надеюсь, в ближайшие годы меня не втянут в ещё одну подобную авантюру… и да, Савелий, понимаю, что вы пока молоды и не решаете, однако на будущее – в моем ведомстве вам всегда будут рады.

В его…

То есть, он… ну да, понятно, что не случайный человек. Но не настолько же не случайный! Хотя… чему удивляться. Карп Евстратович, конечно, личность выдающаяся, но не он главный над всеми.

– Вы ведаете безопасностью? – осторожно уточнил я.

– В том числе, – не стал отказываться Николай Иванович. – Давно уже надо этот бардак структурировать… реформа. Очередная реформа. Кто бы знал, как я ненавижу реформы…

– Кто бы говорил, племянник, – дядя государя вошел без стука. – Здесь в целом фон выровнялся. Есть отдельные всплески, но истают через неделю-другую. Так что я вас покину. Пойду по саду прогуляюсь. Его, к сожалению, придётся восстанавливать.

В руках он держал огромный пурпурный лист, даже, кажется, с золотой каймой по краю.

– Всё настолько плохо?

– Не сказал бы, что плохо, но растения долго подвергались воздействию внешней силы, а потом эта сила исчезла в один момент.

Воронка перемещения вытянула.

– Сомневаюсь, что они выживут.

Жаль.

Хотя… тёрн, думаю, как-нибудь приспособится. Он ведь не светом питался.

Ладно, главное, дом снова наш. И сад наш.

И в принципе, Громовы живы.

– Цеппелин уберут, – сказал Николай Иванович. – Если там будет, что убирать. Оцепление, уж простите, останется. Как надолго – пока не скажу. До тех пор, пока фон не придёт в норму. Надеюсь, не помешают?

Как будто, если мы скажем, что помешают, это что-то да изменит.

– Палатки поставим здесь же. Кого и как пускать в дом, и пускать ли вовсе, – он снова поморщился. – Решать только вам, но Фёдор Афанасьевич бывает неприлично настойчив. Особенно, когда речь касается феноменов…

А наш дом – один большой феномен.

Место двойного прорыва, которое уцелело, выстояло и вообще…

– Но вы ведь понимаете, – я не знаю, зачем вообще заговорил. – Что это всё… ну, там, в столице… что оно не на пустом месте появилось? Что гении и сумасшедшие ученые – это только часть проблемы. И малая. Что они лишь пользовались и бандитами, и революционерами. И пусть Роземского нет, как и Философов, но… идеи остались. А пока они живы, будут и те, кто последует за этими идеями. И реформа не только в вашем ведомстве нужна? Что…

Вздох.

И взгляд тяжелый такой. Как могильная плита. Да, нехорошо критиковать власть в присутствии этой самой власти.

– Знаете, молодой человек…

Ага, порой лучше помолчать. Знаю. Но не получается. Спишем на подростковый возраст?

– В любом ином случае этой беседы не состоялось бы… – он постучал мизинцем по подлокотнику кресла. – Но… ввиду исключительных обстоятельств… с представителем, если так можно выразиться, иной силы… да, необходимость в переменах назревала давно. И я, как вы сказали, это понимаю. Как понимает и мой брат. И даже мой дядюшка. Сложно не понять, когда каждый день приходится читать доклады о нападениях, убитых и раненых, стачках, мятежах или эпидемиях. Когда в сводных докладах видишь, сколько твоих подданных ежедневно уходит за черту от бедности, болезней и пьянства… и нет, я не гуманист. Но это – ресурс. Ресурс, который бездарно растрачивается… который растрачивают, грабя и страну, и нас. Однако далеко не все согласны с этим. Многим важнее выгода здесь и сейчас, нежели стабильность и покой когда-то там, в будущем. И у всякой реформы хватает противников. А уж у той, что может привести к падению доходов… так что да, мы понимаем.

Он поднялся, и Тимоха вскочил следом. Ну и мы с Метелькой тоже.

– Мы понимаем, что место арестованных революционеров не останется пустым. Будут новые… а вот сколько и какие – другой вопрос… и, главное, насколько их речи будут восприняты народом, зависит уже от нас. Так что…

Вздох.

– Реформы начнутся. Поэтому в Гагры поеду я ещё не скоро…

Сочувствую.

Но не от всей души, потому что мне Гагры тоже не грозят.

– А вы, раз уж так радеете за общество и мир, доучивайтесь. И поступайте на службу. С вашими талантами не пропадёте. Правда, чую, из вас ещё та головная боль начальства выйдет.

Глава 22

Глава 22

Подвал.

Там, наверху, остался особняк.

И сад, и терн, и великие князья с военными и свитой.

А мы вот спускаемся.

Лестница припорошена пылью. И зал… такой, каким я его увидел когда-то. Руны. Рисунок. Каменный алтарь. Целехонький… все целое, ровно такое, каким должно быть.

– Там отец не только записи оставил, – Тимоха касается алтаря нежно. А я протягиваю ему клинок. – Там… предметы.

– Вроде книги Шуваловых? – уточняю я, хотя и без того понятно, какие именно предметы.

– Да.

– Значит, он их забрал? Забирал?

Как правильно?

– Не он. Роземский. Скуратовы. Они выбирали те рода, которые сами ослабли. Которые потеряли связь с той стороной, – Тимоха положил клинок на ладонь и погладил нежно. – Но темные артефакты для них самих были опасны. Вот и передавали отцу. Сперва для изучения, потом уже и для создания других артефактов. Сила ведь в них сохранялась. Книгу Шуваловых, к слову, он сам нашел, на той стороне. Шувалов, когда умирал, понял, что её надо спрятать… и спрятал.

– Как?

– Пролил много крови, устроил прорыв, а потом и закинул… а отец нашёл. Но тогда он ещё думал, что Роземский – друг. Мы долго говорили. Он знал, что время уходит, поэтому вот… кстати, попросил прощения.

– За ту выходку с фабрикой? То есть, это он тебя туда затащил?

Я осматривался.

Почему-то казалось, что произошедшее в доме должно было оставить особый отпечаток на алтаре. И в комнате. И прорыв ведь запечатали. Силой Светозарного. И это должно было бы сказаться.

Но силы я не чувствую.

Никакой.

– Да. Он передал письмо. Приглашение. Я откликнулся. Пошёл. Отыскал артефакт. И активировал его. Но что-то было неправильное в расчетах или… не знаю. Не получилось.

Ну да. Не получилось. И Тимоха едва не погиб. И погиб бы, если бы… в общем, злости никакой не хватает. Но это у меня. Сам Тимоха, подозреваю, давно простил и отпустил, и вообще, ведь сейчас все хорошо, так?

– Здесь пусто, – я тоже алтарь потрогал.

Камень как камень.

– Да, – сказал Тимоха просто. – Так и надо… насколько я понял, для перехода нужна сила. Очень и очень много сил. Пробой вытягивает её отовсюду. В первую очередь извне. То есть отец объяснял, что-то связанное с пространством, с точкой, с нахождением. Не уверен, что правильно понял, но на самом деле перемещаются не люди, а мир вокруг. И для движения мира в первую очередь он берет энергию именно мира. А уже потом, после закрытия воронки, люди оказываются в среде, которая лишена собственных сил, и в итоге как с двумя растворами, один из которых соленый, другой нет.

– И сами теряют силу.

– Мир заполняет ею образовавшуюся пустоту. Но при этом естественная урожденная защита не позволяет миру выпить человека полностью. Ну… как-то так.

– Ты только больше никому не говори, – пальцы гладили шершавую поверхность алтаря.

– Почему?

– Ты этого Федора Афанасьевича видел? Если он заподозрит, что у тебя хоть что-то есть… он менталиста приволочет, чтоб тебе мозги вывернул, чтоб точно все вытащить. И два раза повторит, а то вдруг ненароком что-то важное упустилось.

Ибо взгляд у него знакомый.

Фанатичный такой взгляд.

Тимоха хмыкнул. Скептически, но…

– Тим, я серьезно, – я посмотрел на брата. – Надо эту тему закрывать. Раз и навсегда. И верю, что он неплохой человек, но… такие краев не видят. Не понимают.

И потому очень легко переступают ту границу, после которой человек перестает быть человеком. Ладно, не та эта тема, которую сейчас обсуждать хочется. И я возвращаюсь к основной.

– То есть папенька наш поставил маяк здесь, чтобы силу высосали отсюда… а если бы не здесь? Если бы… если бы цеппелин отчалил из города? И… куда?

– Он бы выпил всё из окружающего пространства…

– Поместья Скуратовых?

– Да.

А Роземскому на Скуратовых было плевать. Ему и перемещение это было не особо нужно, само по себе. Ему нужно было лишить Романова силы, сделать их уязвимыми.

– А если бы цеппелин остался в Петербурге?

– Чем больше разрыв, тем больше нужно энергии.

Твою же ж…

Ладно, хорошо, что у нас тут или хэппи энд, или почти вот.

Только с алтарем не понятно, что делать. Хотя это мне не понятно. Тимоха просто рассек руку, и красная густая кровь полилась на камень. А он впитал. И…

– Отец считал, что оставшейся здесь энергии хватит с избытком. И что прорыв выпьет всю, и света, и тьмы. Для него нет разницы.

– И поместье очистится.

– А печати, лишенные силы, рассыплются, – Тимоха прижал руку к алтарю. – Старый проход был закрыт, но…

Камень ответил неровной нервной пульсацией.

– Это не помешает создать новый? – тихо спросил я. И Тимоха протянул клинок. А я взял.

Не руки, а позорище… надо будет спросить, выводятся ли такие шрамы. Но больно не было. И страшно. Или я отучился бояться, или…

Этот переход был мягким.

Раз и…

Серая трава привычно гнется к земле. Развалины колонн. И чаша… Тьма срывается в бег, а потом, расправив крылья-ласты взмывает в поднебесье. И Призрак, оттолкнувшись, пробует взлететь за ней, но крылья его слишком малы.

Буча же скользит в траве. Трава здесь высокая, но гребень змеиного тела скользит над ней. Только он и выдает, что движение, что присутствие.

– Идем, покажу кое-что… я тебя раньше привести хотел, но то ты слабый, то я болею, – Тимоха шел и явно знал, куда.

– Тим, а… это ж не очень полезно. Перемещение? Там… металл развалился, и одежда. И в принципе… последствия будут?

– Будут, – он присел и погладил траву. – Но не такие уж неотвратимые. Насколько я понял, отец очень много и серьезно работал над вопросом переходов. И последняя его формула… скажем так, негативные последствия он убрал настолько, насколько вообще возможно.

Утешает слабо.

Насколько это возможно? Я вот как раз понял, что жить хочу. Нормально. Желательно, долго и по возможности счастливо. Впрочем, тут уже от меня зависит.

– Он сказал, что принципиальное отличие в том, что люди – живые. И разумные. И у них эта… матрица. Забыл, как он её… душа, в общем.

Ну да.

Бессмертная. И неспокойная.

– По-моему, он придумал термин, чтобы не признавать существования души, – Тимоха вдохнул сырой воздух. – Знаешь… я всё не могу из головы выкинуть, что было бы, не встреть он Роземского? Отучился бы в Петербурге. Дружил бы с Воротынцевым. Возможно, и наши семьи…

– Тим, не надо, – попросил я тихо.

– Почему?

– Потому что… во-первых, это будет твоя фантазия и только. Придумать можно, что угодно. И ведь лучше всего сочиняется, что он хороший. Что матушку твою любил бы, что работал бы во благо рода. Возможно, и вправду работал бы… про любовь не скажу, как по мне, он кроме себя и науки никого не любил.

Тимоха хмыкнул.

Он шел туда, к колоннам, к роднику, который, правда, пересох. И обидно. Водица пригодилась бы.

– Во-вторых… ну нельзя всю вину перекладывать на Роземского. Да, он влиял. И на мозги, и на эмоции… и без влияния умел подобраться. Но вот почему-то Илье Воротынцеву удалось остаться человеком, как я понимаю. А папенька во все это дерьмо влез с охотой, прям как свинья в лужу грязи. Так что, боюсь, не будь Роземского, он бы другую лужу нашёл. Может, не такую глубокую, но всё одно…

Старые колонны.

Трещины.

И касаться страшно, чтобы не рассыпалось оно.

– Так что, боюсь, с Роземским или нет, но большой счастливой семьи не вышло бы. Даже больше… – я потрогал одну. Шершавый камень, вылизанный местными ветрами. – Вам повезло, что он ушел.

– И об этом я думал. Эксперименты я помню. И помню, как плохо от них становилось, – Тимоха потер грудь. – И Тане тоже… дед не вмешивался. Никто не вмешивался. Так что… боюсь, ты прав.

Вот только эта правота не особо радует.

– И не отправься они на Север, не было бы Мишки…

– Он в Петербурге?

– Да, его Карп Евстратович оставил помогать. Но что там и как… надо связь восстанавливать. Всё надо восстанавливать.

Тимоха тяжко вздохнул, явно, пытаясь представить, во что оно обойдется. И ладно, дом, но там же и другое имущество было, которое наверняка нашло себе новых хозяев. А те возвращению Громовых не обрадуются.

– Восстановим, – сказал я, озираясь. Что-то долго нет той, ради кого это всё. – Там же из лаборатории многое продать можно… камушки и прочее. И на охоту сходить… и вообще, думаю, всё станет иначе.

– На всё я бы не рассчитывал, но многое изменится, – согласился Тимоха и, повернувшись, отвесил поклон до самой земли. – Доброго дня, матушка Мора.

– Так уж и матушка? – она выступила из тени.

И в обличье девочки лет пяти. Такой вот, очаровательной, с белым личиком, со светлыми волосиками, которые завиваются. Только вот глаза не вяжутся с обликом. Черные, что провалы. И от взгляда дрожь пробирает.

– Доброго, – я тоже поклонился, низко и искренне. – Рад встрече. Наверное. Я…

Взмах.

И папенька встаёт перед нами. Как живой.

– Думаю, вам будет о чём поговорить, – Мора подошла к моему братцу и взяла его за руку. – Пойдем, погуляем… есть дело и к тебе, старший. А за него не бойся. Он тут, считай, как дома…

И рассмеялась.

Нет, смех у неё жутенький.

– Здравствуй, – говорю, когда мы с отцом остаемся наедине. Ну как… Мора с Тимохой где-то рядом, но где – не вижу.

– Здравствуй, – он оглядывается. – Здесь всё, почти как прежде… моя первая настоящая загадка. И первое удивление от того, что люди не видят ее. Не понимают и понимать не хотят.

Он сделал шаг и оказался рядом с колонной.

– Они имеют возможность заглянуть в другой мир и заглядывают, но только для того, чтобы вытащить пучок жухлой травы или вот тварь какую отловить. А сам мир им совершенно не интересен. А ведь он… другой.

И такая мечтательность в голосе.

– Другой, – согласился я. – Здесь когда-то была разумная жизнь. И скоро появится снова.

– Ты про тех человекоподобных тварей? Видел?

– Скелеты. И… да, как-то заметил.

– Они живут стаями. Сбиваются вместе, бродят по степи. Охотятся на тварей или те на них. Строят что-то вроде хижин или даже скорее гнезд. Крайне примитивные создания. И тем интересней, какое отношение они имеют к тем, кто создал этот город… тут ведь был настоящий город. И храм! И…

Он выдохнул, унимая восторг.

– А мой отец, мои братья воспринимали это, как данность. Когда же я заикнулся о необходимости опубликовать, поделиться открытием, то мне запретили. Это дела рода. Это… имущество рода. И плевать, что само это место переворачивает все наши представления о мире кромешном. Отец сделал выговор. Вообще пригрозил, что… не важно. Их не интересовала наука, не интересовало развитие… обычное тупое существование!

Надо же, даже теперь он пытается… что? Сделать виноватыми в своей никчемной жизни Громовых? Или оправдать себя?

– Они еще удивлялись, почему она выбрала меня…

– Мора?

– Да. Мы… мы встретились здесь. Я приходил снова и снова. Искал. Записывал. Делал замеры. И она заметила. Впервые кому-то стал интересен её мир не как ресурс, а как… как место, где она живет. Мы говорили. Много говорили. Порой не понимали друг друга, но все равно продолжали говорить. Её разум очень отличен от человеческого. Ты вряд ли это заметил, но в своих поступках она руководствуется иной логикой?

Не заметил. Как-то вот нет у меня желания постоянно беседовать с божеством.

– Именно. Она показала мне, насколько велик и удивителен этот мир. И да, я спрашивал её о том, что было прежде, но тут… – отец покачал головой. – Нам не удалось понять друг друга. Сказала лишь, что это в прошлом. Что не нужно это прошлое тревожить. Однако не мешала, когда я стал изучать. И даже показала пару-тройку интересных мест.

– Тех, где были записи?

– Да.

– А тетрадь Шуваловых? Как ты её нашёл?

– Мне казалось, что случайно, но… теперь я думаю, что она знала, что тетрадь там. В ней сила Моры, а я… я был далеко не так умен, как мне казалось. Зато теперь впервые за долгое время у меня ясная голова. Многое из того, что я сделал, сейчас я бы сделал иначе.

Но сделал бы.

– Включая опыты над людьми?

– Наука…

– Требует жертв?

– Именно.

– Знаешь, что в этой фразе странно?

– Что?

– Двусмысленная она. И кто-то жертвует ради науки собой, а кто-то – другими людьми. Которые как-то согласия стать жертвой не давали…

Ладно, Ворон и его подружка. У них согласия спрашивали, пусть и формально, но остальные…

– Да, с точки зрения человека твой взгляд верен и понятен, – отец заложил руки за спину.

Ну, спасибо.

– Однако сущности высшие руководствуются не эмоциями, но благом. Глобальной пользой для мира и общества. В том числе Мора. Она ведь не мешала моим изысканиям, наоборот, порой помогала. Подсказывала. Направляла. Я мог беспрепятственно находиться здесь, проводить отбор образцов, некоторые эксперименты… главное, чтобы это все не представляло потенциальной угрозы для ее мира.

Интересно, а чего он ждал? Что Мора погрозит пальцем и напомнит о морали с совестью? Даже мне понятно, что у них со Светозарным свои представления о том, что такое хорошо, а что такое плохо.

Но они и не люди.

Как и Тьма, и Призрак… от иных тварей не ждешь человеческого отношения. А вот когда перед тобой человек… только как донести это все до папеньки?

– Изначально мы использовали тех, кто не представлял собой ценности для общества. Пьяницы. Нищие. Проститутки…

– Изначально?

– На первых порах. Но затем пришли к выводу, что от качества исходного материала многое зависит. А этот материал не был лучшим. Наоборот. Больные, часто безнадежно, истощенные… они умирали быстрее, чем…

– Материал, – перебил я его. – Ты говоришь о людях!

Дерьмо.

Я, конечно, далек от того, что оценивать спасение мира в детских слезах, но и это… как-то даже для меня чересчур.

– Проще называть их материалом, – отмахнулся отец. – Оглянись! Людей много! И с каждым годом становится всё больше и больше! Они и без нас умирают сотнями и тысячами! Сотнями тысяч! Причем смерти эти бездарные, напрочь бессмысленные… да, человечество ничего от них не теряет, но и не приобретает.

Нет, ошибся Тимоха.

Не так уж Роземский и виноват. Похоже, крыша на почве сверхидей и собственной избранности у папеньки давно поехала. Сейчас на него никто не воздействует, а он прямо захлебывается от желания донести до меня гениальную мысль, что нужно пожертвовать малой частью человечества, чтобы осчастливить всех оставшихся. Или не осчастливить, но изучить. И главное, я даже не спорю.

Бесполезно.

Такие, как он, не поймут. Для него это… не знаю, как для слепого цвета, что ли? Как можно объяснить синий или красный? Так и тут. Отец просто не способен понять, что его материал – это в первую очередь люди. Я и сам долго в людях людей учился видеть. И до конца не уверен, что научился бы сам, без Савки. И что вот эти мои нынешние мысли – полностью мои.

Но я рад, что они есть.

– Именно способность возвыситься над моралью, которая по сути своей выполняет функцию регуляции общей человеческой массы, и отличает человека от сверхсущности…

– Хватит, – я перебил папеньку. – Слушай, если всё так, зачем ты вернулся? Сюда вот… в смысле, в поместье Громовых. Ты ведь умел уходить. Да, Скуратовы держали крепко, но… ты же как-то добрался до банка. Изнанкой, верно?

– Это очевидно, – кивок. И взгляд снисходительный.

– А как голым не остался? Одежда и прочее… и деньги? На аренду ячейки.

– Материал можно защитить. Кость громозавра вовсе не подвержена изменениям. Это древнее существо, которое некогда обитало на здешних равнинах. Я его нашел и описал. И назвал по праву первооткрывателя.

Всё-таки у ученых мозги иначе устроены.

– В моих заметках…

– И заметки ты перенес. Тоже изнанкой?

– Я работал в поместье после выброса. Я уже тогда обдумывал возможность ухода…

Побега. Только вслух папенька этого не произнесет.

– И убедившись, что терн сохранил исходные свойства, воспользовался открывшейся возможностью, чтобы переправить часть архива. Забрал в ящиках с инструментом, а опустевшие наполнил образцами. Скуратов мне и нести помогал. До границы.

А Василий Громов любит чувствовать себя самым умным. И мысль, что он обманул того вот Скуратова, приносит ему детскую радость.

– А дальше он не выдержал силы света, – сказал я.

– Именно. У меня, как я понял, выработалась некоторая невосприимчивость. Изнанка меняет… и Скуратов был вынужден оставить меня одного здесь. Так что… ничего сложного. Да, коробки он, как мне думается, пересчитал. Но…

Но Громова он сопровождал давно, поэтому и разленился, уверившись, что тот всецело во власти.