Текст книги "Громов. Хозяин теней 9. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Глава 8

Сыскной полицией задержаны 5 анархистов-коммунистов из 12, прибывших недавно в Ригу из Лондона, с целью совершать экспроприации террористические акты. Найдены бомбы, маузеры и 800 патронов. Задержанные – бывшие здешние революционеры, скрывшиеся от преследования заграницу. Оружием, бомбами и деньгами они снабжены лондонской организацией анархистов-коммунистов.

Вести

Нарисованное небо.

Нарисованное солнце. И трава нарисованная, а художник, как по мне, адский халтурщик, потому что чувствую себя я тут, как среди декораций, причём любительского театра средней руки.

Но стою.

Смотрю.

Жду, когда папенька явится. Это ж он меня выдернул в страннейший из миров, я даже успел поймать момент, когда поводок натянулся. И услышал, как хрустит оболочка мира. И вообще… в общем, теперь вот стою и жду.

Тьма внутри ворочается.

Недовольная.

– Мы тут ненадолго, – говорю ей, утешая.

И все равно пропускаю появление отца. Он снова возникает за спиной. В костюме, в плаще, наброшенном поверх костюма. Котелок на голове, в руках – портфель.

– Здравствуй, Савелий, – говорит он.

И всё ещё отказывается называть сыном. Наверное, какой-нибудь толковый психолог объяснил бы почему. Но психологов тут нет.

К счастью.

– Здравствуй, – отвечаю я. – Время пришло?

– Да.

– И ты принёс мне…

– Смотри, – из портфеля появляется копия стелы, которую мы разрушили. Я её уже видел. Небольшая, с мою ладонь высотой, но узкая, как клинок. – Тебе нужно взять у Евгения эту вещь…

Стелу отец поставил на ладонь. Поднял, позволяя рассмотреть. Я и рассматривал, примерно так, как в музее картину. Интересно, а как у него получилось? Предыдущую вон маг земли делал и долго, а это… она меньше, конечно, в разы, но меньше – это не значит, что проще. Напротив.

Или просто форма схожая?

– И пронести?

– Не только. Когда она заработает, тебе нужно будет капнуть на неё своей кровью и подпитать силой. Это ключ. Как в мою лабораторию.

А он всё-таки Женечке не верит, иначе что мешало папеньке использовать его кровь и силу.

– И что тогда произойдёт?

– Тебе этого знать не надо.

– Интересно почему? – я протянул руку и взял пирамиду. Ощущение, что под руками камень, но тоже ненастоящий, как всё вокруг. – Ты хочешь, чтобы я сделал что-то, наверняка опасное, но при этом не говоришь, что именно?

Скривился.

– Вдруг я умру от этого?

– Не умрёшь.

Ну да, честное пионерское.

– Где ты прятался столько лет? Философы решили, что ты умер. Погиб, когда та штука заработала… и эта тоже? Повторит тот фокус? Выпьет магию? Тогда мы рухнем. Ты ведь знаешь, что всё произойдет на борту цеппелина? Та бандура в воздухе на одной магии висит.

– Она висит, потому что газ, заполняющий баллоны, легче воздуха. Он и держит, как ты изволил выразиться, ту бандуру. И если бы ты дал себе труд полюбопытствовать, как устроены дирижабли, знал бы, что отключение магического фона ровным счётом никак на них не действует. Да, двигатели останавливаются, но и только. «Великий князь Михаил» не упадёт, я тебе обещаю… и не взорвется.

Как-то вот не очень я ему поверил.

Хотя…

– А что случится?

– Савелий!

– Ты, конечно, можешь дернуть эту штуку, – я постучал по груди. – Но ты ж сам говорил, что ты меня любишь и мне веришь… и если так, почему не говоришь? Предать тебя я не смогу, даже если захочу. Я и не хочу. А ещё не хочу умирать. Пробовал, знаешь ли. Не понравилась.

И всё-таки кость это? Или камень? А рисунки? Как их нанесли? Под пальцами ощущается неровность, но рассмотреть что-то сложно. Рунный узор выглядит обыкновенной россыпью трещин.

– Ты ладно. Тебе я верю. А твой Евгений вечно норовит в мозгах покопаться.

Осторожно, Громов.

Папеньке ведь эти вот мозги не один год перекраивали и перестраивали. И Евгения он считает лучшим другом… или нет?

Паранойя, она ж такая, она ж на всех работает.

– Заметил? – отец почему-то не удивился. И не возмутился.

– Не я. Тень.

– И?

– Ну… защитила. Она хорошая. Кстати, а почему у тебя нет тени? У всех была, даже Тимоха себе добыл, ещё ребенком. И я знаю, что про тебя говорили, что ты слабый. Но ты не слабый…

Отец кивнул и подтвердил:

– Я не слабый. Я не люблю лишнего риска. И я не видел смысла привязывать к себе существо иного мира, которое может повлиять на разум.

– Как?

– Обыкновенно. Человек соединяется с тенью. И растит её, собственной силой, энергией. В то же время принимая её силу и энергию. Связь всегда действует в обе стороны. А тень – это организм иного уровня. Их порой сравнивают с собаками, что категорически неправильно. Ни одна собака, сколь бы умна она ни была, никогда не эволюционирует в разумное существо. А вот тень на это способна. Чем сильнее она становится, тем более развита. И тем более выраженное ответное влияние оказывает на своего носителя. В какой-то момент границы личности вовсе начинают размываться. Я видел это у своего брата. У отца. У дядьев и их сыновей. Да, это нельзя назвать полным подчинением, скорее изменением. Но чем дальше, тем меньше в них оставалось человеческого…

– И ты…

Так, говорить, что он испугался, нельзя.

– Тогда я скорее ощущал это, нежели понимал столь же ясно, сколь понимаю теперь. Но когда ты сидишь за столом, а на тебя смотрят тени глазами твоих родных, это… заставляет задуматься.

Он всё-таки боялся.

Охотник, который боится теней – это же… это то же самое, что маг огня, который боится огня. Только папенька в страхе не признается. Впрочем, можно ли это назвать страхом?

Или…

Страх тоже бывает разный. Его не помешал выйти против хмари, но не позволил впустить тень в себя.

– Я отказался. Просто отказался, когда мне притащили тень. Я был сильнее её. И победил. И уничтожил, чтобы не пускать внутрь себя. И сказал, что не желаю… придумал какую-то отговорку. Признаться, уже не помню какую. Меня сочли трусом. Посмеялись, конечно. Но лучше так, чем превращаться в… нелюдь.

А то он, значит, себя человеком считает?

После всего, что натворил?

Ладно.

Молчу.

– Про Евгения ты прав, – отец забрал пирамидку. – К сожалению, я понял это не сразу. Что он тебе внушает?

Говорить?

Хотя… почему бы и нет.

– Что верить можно только ему.

– Ему?

– Большей частью ему. Ну и тебе тоже, но это больше на словах, без силы. А сил… кстати, а почему он выглядит таким молодым? Если вы вместе учились? Ты вот… старше. А он так, будто подросток. И не понимаю, как так у него получается.

– Савелий, – отец развернулся и, скрестив руки за спиной, встал. – Не думай, что менталиста легко обмануть. Он чует ложь, как… как оперный певец чует фальшь.

– Да я и не пытаюсь. Так-то я ему говорю правду и только правду.

Между прочим, непростое это дело, быть правдивым.

А папенька не поверил.

– В последнее время он жалуется на усталость, – произнес он с намёком.

– Ну, так-то, наверное, утомительно это – всем вокруг мозги ковырять. Мне вот, Евдокии Путятичне… и чую, не только нам.

Смотрит искоса.

С интересом.

Впервые, пожалуй, с интересом…

– Знаешь, в чём проявляется интересное свойство данного мира?

Резко у нас тема поменялась.

– В том, что тут все, как будто нарисованное? И криворуким живописцем?

– Это тоже, – он пошел вперёд, и мне осталось поспешить, чтобы не отстать. – Сам момент перехода… я говорю не о переходе нынешнем, когда фактически перемещается энерго-информационный слепок личности.

– Душа?

– Если тебе так проще, то да. Так вот, в тот момент, когда я физически оказался здесь, я испытал боль. Сильнейшую. Я чувствовал, как тело мое буквально разрывается на части. Я сумел уйти, но…

– Заболел?

– Энергетика мира вступила в конфликт с моей собственной, и это не завершилось после моего возвращения. Напротив. Я едва не умер. Точнее чудом не умер. Мне повезло попасть к людям, которым я был нужен…

– К семье Евгения?

Два и два сложить и я сумею.

– Ты… – отец остановился.

– Наш директор – его дядюшка. Или другой какой-то родственник, но довольно близкий. Евгений говорил, что у него большая семья. И там ещё история была, с его дедом… ну, которого из рода выгнали.

– И он тебе это рассказал?

– Ага. И ещё, что его та, отцовская родня изводила. И как дар пробудился… и так-то всякого.

– Странно. Обычно он куда более сдержан.

– Ну… я сказал, что не буду помогать.

– Придётся. И не только ради него… ради… ладно, времени не так много. Даже душе здесь находиться тяжело, но… дай руку.

Я протянул, пусть и не сразу.

– Вот, – отец начертил что-то на ладони, и знак вспыхнул зеленым светом. И стало легче. Мать вашу, а так можно было⁈ Вот с самого начала? И тогда какого…

– Это не в полной мере компенсирует негативное воздействие, но частично снижает. Так вот… я оказался у Скуратовых.

Что-то знакомое такое. Я его точно слышал, но в каком из миров теперь и не упомню.

– Некогда дворянский род, славный и сильный, но давным-давно утративший и славу, и силу, и титул, а с ним – право на имя. Пусть даже самовольно продолжают звать себя Скуратовыми, однако в документах написано другое.

Это он ведь нарочно.

– Мне случалось общаться с некоторыми из них и прежде. Скуратовы сидят на границе чуть ли не дольше Громовых. Только моему отцу больше другая граница была интересна, а они стерегут ту, что проходит между империей и царством польским… или не стерегут, правильнее сказать – используют. Ну и так-то… держат ватаги, на ту сторону сами не заглядывают, но скупают всё, что идёт. Платят больше казенных лавок. Заказы опять же берут. Выполняют. Есть у них связи в определенных кругах… и возможности весьма немалые.

Скуратовы, значит.

Ладно, пусть другое имя, но зная, где искать, найдем, как бы они там ни звались.

– Сами Скуратовы никогда не были Охотниками, однако заметили, что темная кровь усиливает родовой их дар. А после… после получили ещё один. Это не столько дар, сколько особенность.

– Менять лицо?

Отец кивнул.

– Один из сыновей родился с темным даром Охотника и в то же время исконными способностями. Конечно, и то, и другое было крайне слабым. И он, решив, что терять нечего, добыл себе тень. Понадеялся, что хотя бы одна ветвь получит нормальное развитие. Однако вместо того, чтобы приручить её или подчинить, как это водится у охотников, он слился с ней разумом.

А вот не отсюда ли ноги торчат у эксперимента?

– Так вот, тогда сил у юноши не прибавилось, оба дара его не получили развития, однако он обзавелся способностью менять внешность. Я читал дневники и его, и тех, кто воспитывал, наблюдал… Скуратовы вообще весьма и весьма интересны. Чтоб ты представлял, приграничье неоднородно. С одной стороны у Империи с поляками тесные торговые связи, а значит, там и железная дорога имеется, и обычные, и представительства, и их купцы к нам наведываются, и наоборот. А вот с другой стороны – пара вёрст туда или сюда, и вот уже леса непролазные, болота и пустоши, где постоянно случаются прорывы. Их усадьба стоит в таких дебрях, что добраться без проводника нереально. Я и сам бывал пару раз всего…

А вот не с ним ли мы едва разминулись тогда, когда уходили?

– Там чужакам не рады… есть у них, так сказать, гостевые дома… точнее трактиры или вот хутора, где их люди сидят да занимаются… чем придётся.

Ага, а чем не придётся, тем не занимаются. Логично же.

Видели мы те занятия.

– У Скуратовых отняли титул, но не память о нём и о крови. И потому порядки там такие, что не в каждой дворянской усадьбе есть… и архивы подробнейшие.

– Тебя к ним допустили?

– Не сразу. Но да… у них был запрос на некоторые исследования… эксперименты… Философы, следует сказать, очень тесно со Скуратовыми сотрудничали. Или Скуратовы с ними? Тут уж сами разбираться станете. А тогда идея показалась крайне занимательной. Я видел, с какой легкостью Евгений может менять лица. И понимал, что это физическая способность, а не дар. И конечно, заинтересовался. Мне понадобилась информация. Способность эта была крайне полезна. Её и сами Скуратовы попытались удержать в семье…

Спрашивать не хочу каким образом.

Как-то всегда… вот это бесило, когда людей, что скотину, разводить начинают.

– Нельзя сказать, чтобы у них не вышло…

– Евгений не один такой?

– Нет, конечно. Некоторые из Скуратовых способны менять лицо. Но там есть свои особенности…

– Какие?

– Основа этой способности – тёмный дар. Пусть носителя нельзя назвать дарником в полной мере, но некоторые особенности охотников он наследует. В том числе реакцию на силу противоположной направленности… да и сам дар довольно нестабилен. В последнем поколении вовсе никто ничего подобного не проявил. Скорее всего кровь слишком размылась. Вот и поступил запрос, возможно ли повторить эксперимент.

Ага.

А изучали всё на добровольцах вроде Ворона.

– Я, к слову, довольно быстро пришёл к выводу, что тема провальная, – сказал отец. – Слишком много неизвестных факторов. Два дара в одном человеке, личные особенности, специфика тени… они ведь тоже отличаются… от тени очень многое зависит.

Знаю.

Мои вот слушают внимательно. Кстати, эта штука на руке и Тьму защищает.

– Меня пытались уговорить. Но…

– Ты отказался.

– Я не видел смысла тратить время впустую. Однако, насколько знаю, направление всё-таки решили разрабатывать…

Красиво звучит. Прямо как жилу. Взяли и решили разрабатывать.

– Они скрещивали людей с тенями, – сказал я. – Получались такие твари… жуть. Там… люди сходили с ума. Принимались убивать…

– Знаю. Читал. И дневники экспериментов, и результаты. Проблема там как раз не в том, чтобы засунуть тень в тело. Это осуществить довольно легко, что порой делают и сами твари. Проблема в том, чтобы достичь равновесия, чтобы душа не отторгла тень, а сама тварь не трогала душу.

Слушаю.

Внимательно так слушаю.

– А вот здесь уже многое зависит от души. От человека… а рассчитывать на человека глупо.

Понятно.

Одних тварь сожрет быстрее, других медленней, но сценарий в принципе не предусматривает хеппи-энда.

– И стабилизирующий эликсир может как-то замедлить процесс, но и только. В общем, как по мне, смысла в этом немного.

Вот только кто-то счёл иначе.

Кому-то хватило и временной стабильности.

– Впрочем, мы несколько отклонились. Так вот, тот переход изменил многое… я считал Евгения не просто другом. И другом. И братом. И моей семьей. Более близкого человека у меня не было. Он понимал меня, как никто другой. Чувствовал… я знал, что он менталист, но это не смущало. Напротив, сближало… и именно я поставил метку для перехода в поместье Скуратовых. А когда вышло… как вышло… я потянулся к ней. И оказался там, в доме.

Переход. Значит…

– Вывалился я туда в состоянии полубессознательном. Нет, меня не прогнали. Наоборот, меня лечили. И заботились. Только…

Он замолчал.

Сделал глубокий вдох и сказал:

– Всё вокруг начинало казаться фальшивым… таким… как ты сказал? Нарисованным. И не самым хорошим художником. Я начал замечать… неправильность… ненастоящесть. И мысли появились. Разные. Опасные, честно говоря, в том окружении. Евгений примчался, конечно… но не столько заботился обо мне, сколько расспрашивал о книге, об… остальном… и недовольство было. А потом, в очередном приступе… была горячка, я метался в бреду, но в бреду слышал разговор. Они спокойно обсуждали, надо ли меня вытаскивать. И тот, кого я считал другом, сомневался, что я выживу. И если так, стоит ли тратить силы?

Обидно, должно быть…

– А ещё он жаловался, что воздействовать на меня стало сложно. Ускользаю… а я вдруг понял, что… многое тогда понял.

Офигеть?

Или пока не очень.

– Но ты остался с ними.

– А куда мне было деваться? Дома меня не ждали. Нет, отец не отказал бы, но появись я у Громовых, меня бы добили. Возможно, вместе со всеми. Философы считали меня предателем. Скуратовы… я слишком много знал о них. А они настолько сроднились с жизнью в тени, что не стали бы рисковать. Да и… они не собирались меня отпускать… нет, никто не удерживал силой, но разум… болезнь и энергия чужого мира защищали меня от воздействия, но когда она отступала, всё возвращалось.

Он нервно дернул шеей, прижав к ней руку.

– Однако постепенно я сумел… вернулся к состоянию, когда возможно думать.

И начал.

Поздновато, конечно, но лучше поздно, чем никогда.

– Мне удалось достичь определенной стабилизации… найти способ снизить разрушительное воздействие внешней энергии на тело, а ещё найти путь сюда не для физической составляющей, которая второго перемещения не пережила бы…

– А для души?

– Души, разума… пускай, если тебе так проще. Так вот, оказалось, что в этом уплощенном пространстве я существую вне навязанных мне установок.

То есть с непромытыми мозгами? Интересно…

– Они знают?

– Нет, конечно… более того, каждое перемещение сюда делало меня всё более неудобным объектом для ментального воздействия. Я начал ощущать, как они давят на мой разум…

Отец замолчал.

И я не торопил. И кажется, что нынешний разговор – он не просто так.

– Когда-то давно… я был ребенком… как правило, говорят, что дети ничего не помнят до определенного возраста. Возможно, так и есть. Но я с детства отличался от прочих.

Не сомневаюсь.

– И ту поездку в Городню я запомнил… ярмарка. Обычная такая. С одной стороны толпа крестьян. Грязные, дикие люди… везут зерно, сено, скот. С другой – купцы, причем как и те, что торгуют дешевыми печатными платками да ситцем, так и те, что настоящую лавку выставляют… народу тьма. Тут же столбы, маслом обмазанные… бревна…

Прям чем-то даже родным повеяло.

– Ну и всякие там бродячие артисты… и не только они. Наверное, праздник был, потому что приехал даже зверинец. Точнее два. С животными и человеческий.

– Это как⁈

– Обыкновенно. Шатер огромный. Перед ним зазывала, который рассказывает про диковины… там бородатую женщину, сросшихся людей. Или девочку, которую украли феи, и она перестала расти. Там и вправду была совершенно крошечная женщина. Её выставляли на столике, рядом с кувшином, чтобы каждый мог увидеть и восхититься.[1]

Он произнес это мечтательно.

– Там было много разного… позже, в Европе, я также посещал человеческий зоопарк, но у них они несколько иные. Европейские скорее представляют разные виды людей, народности, населяющие мир.[2] А там, на ярмарке, был просто балаган уродов. Сиамские близнецы. Дикие люди-оборотни… и прочие, кому не повезло родиться больным.[3] И стоит сказать, что внимания они привлекали куда больше, чем несчастные львы или волки. Волков местные и так видели, живьем. А тут… нянька моя тоже решила, что нельзя этакое зрелище пропускать. И меня потащила за собой. Там… я ещё не понимал, почему люди такие. Тесный шатер. Толпа. Вонь и крики. И свет… я запомнил человека-кувшина, тело которого имело форму этого вот кувшина. Уродливое. Несообразное…

Отец посмотрел на меня.

– Дома нянька сказала, что он не сам по себе такой. Что его украли цыгане, чтобы продать тем, кто делает уродов. Детей засовывают в кувшин, и они в нём растут. День за днем, год за годом, пока кувшин не изуродует их тело на веки вечные. Что раньше таких вот уродцев и карликов продавали в богатые дома, для развлечения. И что если я не буду слушаться, то и меня украдут.

Педагог от бога, что тут скажешь.

– И я долго боялся, что попаду в руки таким вот… что меня засунут в кувшин. И я стану уродом.

Отец посмотрел на меня.

– В принципе, так оно и получилось. Ладно… а теперь послушай, что нужно будет сделать.

[1] В нашей реальности звездой подобных шоу была Лусия Сарате. Согласно книге рекордов Гиннесса, в 17 лет она весила всего лишь 2,1 кг, а рост был чуть больше 50 см.

[2] Человеческий зоопарк (также известный как «этнологическая экспозиция», «выставка людей» и «негритянская деревня») – довольно популярное развлечение в США, Европе и Японии, когда зрители могли полюбоваться на представителей так называемых «диких народов». Считающаяся последней «временная экспозиция» с неграми существовала в 1958 году в Брюсселе на выставке «Экспо», где бельгийцы представили «конголезскую деревню вместе с жителями». Однако в 1993 года бренд «Biscuiterie Saint-Michel» совместно с сафари-парком «Planète Sauvage» построили ивуарийскую «деревню Бамбулы» недалеко от Нанта (Франция). Под давлением общественности она была закрыта в сентябре 1994 года.

[3] Тоже весьма популярное развлечение. Наиболее известно шоу Финеаса Барнума, который возил по миру людей с генетическими болезнями.

Глава 9

Глава 9

Граф Туринский, принц Виктор Итальянский, командующий во Флоренции кавалерийской бригадой, отчаянный игрок и жуир, проиграл в карты колоссальную сумму – в 7 млн. лир. За этот легкомысленный поступок дядя его, король Виктор-Эммануил, приказал ему отправиться на службу в итальянские колонии в Африке.

Телеграмма

Тук-тук.

Сердце в ребра бьется.

Руки вспотели. И глянцевая карточка-пригласительный норовит выскользнуть. Держу крепко.

Карточку получил не только я.

Серега свою перед лицом вытянул, будто так оно легче разглядеть. Воротынцев аккуратненько ухватил, за самый уголок, помять опасаясь.

– Это… это чего? Выходит, что мы полетим? – и Метельке отдельная пришла, именная, только он её брать отказался. Когда Георгий Константинович протянул, то покачал головой и руки за спину убрал. А ему сказал:

– Ещё замацаю…

Орлов свою крутит, стараясь держаться так, что, мол, ничего-то особенного нет. Потом перечитывает и вздыхает.

– На одного…

Ему явно было кого пригласить.

– Не боись, – Демидов хмыкает. – Отец сказал, что всё-таки закажем дирижабль, договор вон почти подписан, так что… если чего, прокатишь свою красавицу.

– Она вовсе не моя. Но… с ней интересно беседовать.

– Ага. Видел я, как вы беседовали там в уголке…

– А в лоб⁈

– А подальше отойти, чтоб людей не было? Там не один я любопытный. Подумал бы, что о ней говорить станут.

Орлов набычился и засопел.

– Любому нос набок…

– Тихо, – Георгий Константинович умел говорить так, что слушали все. – Никита, я понимаю вашу готовность вступиться за честь дамы, однако вам стоит прислушаться к совету вашего товарища. Он определенно не желает вам зла.

– Угу, – Орлов скрестил руки на груди.

– Тем паче вам будет крайне сложно вызвать на дуэль особу женского полу, каковые порой отличаются немалым талантом к злословию. Поэтому, чем героически решать проблему, которую вы сами и создали, стоит подумать и не допустить её возникновения.

– Я… понял, – Никита выдохнул.

– Вот и чудесно. Итак. Уже завтра нас ждёт незабываемое путешествие…

Он чуть замялся.

Кажется, у Георгия Константиновича имелись свои подозрения.

– Которое, как я надеюсь, не разочарует…

Только и остается, что надежда…

И Еремей, который стоит, опираясь на кривоватую трость. Я нашел его утром, ещё до того, как прибыли треклятые карточки. И пересказал всё, что мог. Тихо, стараясь не спешить, но снова чувствуя, как время уходит. А Еремей слушал внимательно, только по старой привычке сигаретку мнёт. Голову склонил, потом кивнул.

– Слыхал я, как люди про Болотного царя говаривали. Думал, сказки, а оно, выходит, что и нет… Что во времена стародавние земли те принадлежали князю, который против царя пойти вздумал, да не вышло. Когда войска царские разбили мятежников, то отступил князь в болота, заклял их кровью и запретной силой. И там, где-то в глубине, выстроил терем свой, в котором и живёт. Ну и царствует тоже… что люди лихие все ему десятину платят, как законные – обычному царю. И что там, в Приграничье, ни одна тропа мимо земель тех не пройдет, ни одно дело без ведома не свершится. Чтоб… Зато теперь с хутором тем понятно. Да и в целом-то…

Ну да, вот тебе и ресурсы, которые Роземский использовал. Причём речь не о финансах, тут отдельный вопрос. Речь скорее о людях…

Даже интересно, чем он убедил Скуратовых.

– Тимохе расскажи, – попросил я. – И… нам бы встретиться…

– Встретишься. Вечерочком. Сейчас тебе уходить неможно, явно приглядывать станут, чтоб не сбег…

Станут.

И приглядывают.

Особенно после того, как пригласительные прибыли, вызвав немалый ажиотаж. И моё раздражение, глухое такое, рожденное больными нервами.

Все происходящее воспринималось остро.

Речь директора.

Бумажки эти, которые нам позволили подержать, а потом заставили вернуть, чтобы не потерялись… и суета. И Евгений Васильевич, что крутится лисой, не выпуская нас из виду. Даже взялся лично провести инструктаж, и заставил доклады повторять, и потом снова и снова, точно боялся, что, если отпустит, то мы сбежим.

А потом, когда он отпустил, вернулся Георгий Константинович и всё началось сначала. И мне приходилось не столько о докладе думать, сколько о том, чтобы не заорать от распирающей изнутри злости.

Тут катастрофа грядёт, а её словно и не видят.

День ещё идет, тянется, выматывая нервы.

После обеда заявился Евгений и принёс Евдокии Путятичне огромный букет чего-то этакого. И долго выгуливал её по облезлому холодному саду. А мы смотрели из окна. И Орлов печально вздыхал, а Призрак, держась на расстоянии, потягивал из Евгения силу. Потихоньку, по капле, чтобы не привлекать внимания. Евдокия Путятична гулялась, опиралась на предложенную руку, в лицо заглядывала. И смеялась… так искренне смеялась, что я поневоле заподозрил неладное.

А если всё-таки у него получилось воздействовать? Или не воздействовать, но прав Евгений Васильевич. Одинокая, молодая ещё женщина, которой давно не доставалось мужского внимания? А Женечка хорош. Вежлив. Внимателен.

И слушает.

И рассказывает что-то там про новый модный роман… и обсуждают они его очень даже эмоционально. Евдокия Путятична не соглашается. И даже спорит…

– Чего там? – Шувалов встаёт у окна. – Думаешь…

– Я уже не знаю, чего думать. Думаю, дурь это – на дирижабле всё… это же… это дичь полная! Какому идиоту вообще в голову пришло⁈ – я позволяю себе выплеснуть злость, пока меня не разорвало.

– Государю.

Час от часу не легче.

– На самом деле дирижабль проверяют. Каждый день. И команду. И как раз менталист…

Что-то мало у меня им веры.

– И в целом туда не пускают с чемоданами. А дамской сумочкой динамита не натаскаешь, – Демидов встаёт рядом. – Там может быть как бы не безопасней, чем…

Он махает головой.

С этой точки зрения да, но…

Дирижабль – меньше. Ограниченней. И проверить его проще, чем ангары выставки. Да и народу в нём поменьше, если так-то.

– Для прорыва мешок динамита не нужен, – я ворчу, уже зная, что скажут. Рядом с Романовыми, которых на дирижабле соберется столько, что тот воссияет, прорыв невозможен.

Вот невозможен и всё тут.

Но…

Почему неспокойно?

И я отступаю от окна, сажусь повторять доклад, точнее делать вид, что повторяю… в голове совсем другие мысли.

Верить или нет?

Ромашки не хватает, чтобы погадать. Лепесток туда, лепесток сюда… разум говорит, что верить папеньке – идиотизм сущей воды. Чувства… в целом поддерживают.

Нет у меня к нему чувств.

Даже в том мире, на изнанке, он остаётся до крайности неприятным человеком. Но он и не пытается казаться другим. А потому…

Не знаю.

Всё равно не знаю.

Не знает и Тимоха, который, как и обещано, появляется вечером.

– Думаешь, он врёт? – братец выглядит усталым, и Буча вьётся, ворчит недовольно. Отдыхать надо, а не это вот всё…

– Не знаю, – я покачал головой. – По-моему, он и сам уже не уверен в том, что делает и зачем. Он точно понял, что менталисты его используют. И понял, что ему дальше не жить. И даже понял, какая роль отведена… но вот детали их плана ему не известны.

Мы сидели на холодной скамейке. И ночной город наблюдал за нами. Пусть окна домов были темны, но там, за этими окнами, прятались люди, которые и не догадывались, что здесь и сейчас мы решаем судьбу мира.

Ладно, не решаем. Так, мусолим слегка.

– Сказал, что болезнь его переходит в новую стадию… сказал, что там, вовне, он уверен, что будет жить. И что получит новое тело. Что перенесет свою матрицу в меня.

– Это…

– Вполне возможно, я думаю, – сказал я аккуратно. И Призрака мысленно дернул. Тут, в подворотне, теней всяко больше, а раз так, то почему не поохотиться? – У них есть ангельская кровь и не только она… знаешь, вообще чувство, что его два.

– Кого?

– Отца. Иногда одна личность прорывается, такая… гадостная до неимоверности. У неё и мания величия, и планы по захвату мира, и все вокруг тупые, а он один гений и спаситель. И потому, как гения, его нельзя судить. А иногда появляется другая. Не скажу, чтобы совсем приятная, но более-менее вменяемая.

Ещё бы понять, более или менее.

– И вот она знает, и про то, что осталось немного. И про то, что с ним сделали. И хочет отомстить. Если бы он говорил про любовь к нам, про желание спасти род, я бы точно не поверил. А вот месть… месть – совсем иное дело.

– Две личности? Я слышал о таком. Николай рассказывал про похожий случай…

– Не думаю, что их и вправду две. Скорее две грани одной, как… вот дерево после удара молнии раскалывается надвое. Они на него годами влияли… хотя он и сам, без влияния, то ещё дерьмо. И вот тут уже не понять, что он сам, а что под их воздействием. Так что, Тимоха, я сам не знаю. Верить или…

Молчим.

Из подворотни только доносятся шелест, писк и ворчание. И поворачиваться в ту сторону не тянет.

– Ангелов они вызывали. Отец. И Скуратовы. Сперва даже не ангелов, тварей, которые там тоже есть… сперва ради крови. Кровь многое исцелить способна, а за исцеление хорошо платят. Вот и… с Синодом тоже завязаны. Правда, там отец не все знал, однако точно уверен, что связи давние… началось, как я понял, с артефактов. В монастырях много интересного делают, что просто так не получить, но если очень хочется… и тот человек, на которого матушка Роземского повлиять должна была, с Синодом дела вёл.

А там один продажный монашек.

Другой.

Или не монашек… люди-то, даже в рясе, не перестают оставаться людьми.

– У них там кто-то даже в монахи пошёл, чтоб поближе к властям быть. В общем, отец обещал передать и эти записи.

– Обещал…

– Да.

Понимаю. Обещанного – три года ждут.

– Что в банке было? Записи были?

Я ведь продиктовал Еремею тот номер договора, который он должен был передать Тимохе.

Первый императорский банк. Оплот надёжности. И вереница цифр, которая, если верить отцу, поможет нам выжить.

Меня заставили повторять их раз за разом, даже когда стало ясно, что я их запомнил.

А к цифрам – кодовая фраза. Честь и сила.

Смешно.

Да, девиз Громовых и вот так…

Тимоха покачал головой.

– Вторая стела. Только она.

Папенька у нас ещё тот выдумщик.

И в задницу бы ему эти выдумки засунуть, но…

– Ты её… показывал?

Вздох.

Показывал. Мы все под колпаком, даже если его не видно.

– И что решили?

– Выпороть бы тебя, – сказал Тимофей устало.

– А со стелой?

– Твою мать… Савелий, ты понимаешь, что это всё нужно остановить? Я…

– Вы повезете её в поместье? Почему вообще ты здесь? Ты мог бы записку… или вот Еремею сказать.

– Сав…

– У Демидовых дирижабль есть. И летает он быстро… но не в дом. Поближе к нему. Отец сказал, что там два активных полюса и уйма энергии.