Текст книги "Громов. Хозяин теней 9. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– И его смерть окончательно запечатает воздействие на тонкую структуру, на эгрегор рода Романовых.

Пальцы вдовствующей императрицы стиснули трость, а действующая побелела, даже посерела. Тихо выматерился брат Государя, но больше никто не проронил ни слова.

– Но ведь умрет не только он, – заметил я и поерзал, стряхивая камень-уголек подальше от живота.

Дерево паркета почти истаяло, обнажив металлическую основу. Но и на металле проступали крупные пятна ржавчины, право слово, как язвы.

– Здесь ведь женщины, и дети… и вам их не жаль?

– Жаль. Но это малая жертва во имя грядущего… и будь у меня возможность обойтись лишь одной жизнью, я бы так и сделал. Я ведь сегодня не раз и не два оказывался рядом. Да и не сегодня. Но видите ли, свет защищает не только носителя, и чтобы добраться до него, до той питающей силой жилы рода, чтобы воздействовать на неё, чтобы она поддалась этому воздействию, мне нужно было сделать так, чтобы этого света не стало. Ни света. Ни тьмы… чтобы вы, Ваше величество, стали, пусть и ненадолго, но обычным человеком. Да и не только вы… здоровое тело справится с болезнью. Может, не сразу, но рано или поздно. И то же касается эгрегора, сути рода. Но гибель каждого члена рода находит отклик в тонкой структуре, ослабляя её, делая податливей, восприимчивей. Это как рана, которая возникает, чтобы постепенно затянуться… Но чем больше рана, тем дольше она затягивается.

– И тем более чувствительна к инфекции, – я киваю.

А он умный, зараза этакая.

– Именно. Так что смерть наша, ваша, и ваших братьев, станет началом конца рода Романовых. Сперва никто не заметит неладного, но потом… Свет перестанет быть благом. Он будет разъедать изменившиеся тела Романовых, их разум, и все увидят, что он такое на самом деле… светлое безумие от темного ничем не отличается. А следом наступит время перемен…

– Кровавое, – я не удержался, честно, потому что вспомнил вдруг, что мне рассказывали там, дома.

Революция.

И кровь.

И гражданская война. И безумие, захлестнувшее одинаково, что белых, что красных. Расстрелы. Пытки. Люди, которые пропитались ненавистью друг к другу настолько, что утратили всякое подобие человечности.

А здесь всё будет хуже.

Много хуже.

– Перемены другими не бывают, – Роземский посмотрел на меня снисходительно. – На то они и перемены. Они перемелют всех, и аристократов, и разбойников. Они поднимут пену человеческой ярости, освободив силы, которые были задавлены всем вот этим…

И ведь верит.

Искренне.

– А потом… потом шторм уляжется. Кровавая пена истает, явив нечто новое, удивительное. Вы когда-нибудь представляли мир? Иной, в котором нет и никогда не было магии?

Да я не только представляю. Я в таком жил.

– В котором люди равны по возможностям от рождения. И каждый, буквально каждый, не важно, кто его родители, какой титул они имеют или не имеют вовсе, способен подняться до высот? Да что там, не встать тенью у трона, а войти в Совет, который будет править страной.

– Или сразу править. Единолично, – подсказываю идею. – Выборно. Скажем, пять лет. Вот народ выбирает, он правит, а потом повторные выборы…

– Именно! – иронии он не уловил.

И глаза вспыхнули ярко-ярко.

– Да, я сотворил много зла, но… поверьте, я сделал это не из корысти!

Ну да, зло, сотворенное ради высоких идей, оно всегда менее злое, чем то, которое из корысти.

Я перекатил треклятый камушек в сторону. Вот точно ожоги лечить буду. А сила в нём пульсировать начала.

– Ради того, чтобы дать миру шанс! Дать людям шанс! Развиваться! Изменяться! Становиться лучше! Избавиться от оков… и они этого хотят!

– Кто вам сказал?

– Те мальчики и девочки, которые бросают всё, что имеют, отказываются от благ семьи, положения, титула, чтобы разменять свою жизнь на помощь другим! Они слышат желание мира! Они отзываются на него! И им нужен лишь шанс! И я дам этот шанс!

Он почти кричал.

Пусть никто и не пытался возражать, но лицо Роземского налилось опасной краснотой. И жилы на висках вздулись.

Так, не хватало, чтоб с ним тут удар случился. У меня на эту погань другие планы.

– Вы… вы ведь всю жизнь положили на это, верно? – спросил я тихо, но Роземский услышал, повернулся ко мне. И да, в его глазах жило безумие фанатика. – Позволите пожать вам руку?

Глава 18

Глава 18

Чинами сыскной полиции задержана банда своеобразных аферистов, путем угроз от имени революционных организаций, выманивавших более или менее крупные суммы от различных, преимущественно зажиточных, обывателей столицы, За период в пять месяцев шантажистами было разослано более 500 такого рода угрожающих приглашений дать ту или другую сумму. Все эти лица, в виду характера их проделок, переданы в распоряжение охранного отделения, которое и производит дознание о их деятельности.

Новое время

– Вы… – Роземский поглядел на меня растерянно. Кажется, этакого поворота он не ожидал.

И на руку мою смотрит с недоумением. А пожимать не спешит.

Надо сказать чего-нибудь этакого, убедительного. А чего?

– Вы ведь знаете про меня. Я бастард. Мой отец ушел из рода, нашел матушку. Мы жили… мне не досталось толком ни дара, ни титула. Зато досталась слава незаконнорожденного, что несправедливо, потому что… ну, ребенок ведь не решает, как ему рождаться, в браке или нет. И шансов особо у меня не было… поэтому я вас понимаю.

Моргнул.

– Вы ж не для себя всё. Вы для таких, как вы, как я. Для тех, с кем жизнь обошлась не справедливо.

Роземский нервно кивнул.

– А себя вы как раз и не жалели. Вон, захоти, вы ж неплохо устроились… хоть при дворе, хоть где.

Метелька за спиной завозился. Только б не влез с комменатриями.

– И денег могли бы получить, и титул, если уж на то пошло. С таким-то умом.

Причем, правду ведь говорю.

– Но нет. Вам оно без надобности. А себя вы как раз и не пожалели. И сына своего. И остальных. Всех этих ваших учеников. Вы пытались найти другой путь. Через малые изменения, реформы… вы искали тех, кто готов встать с вами, чтобы изменить саму суть этого общества. И потратили годы, чтобы убедиться – не выйдет. Гниль нужно вырезать.

Я рубанул рукой.

– Д-да! – его губы растянулись.

– А резать – это всегда больно. И редко какой пациент поблагодарит хирурга, отрезавшего ему руку или ногу… даже если эта рука гнила. И убила бы самого пациента. Резать – это жестоко. Но медицина всегда жестока…

Я потянулся к печати.

Я…

Я нашёл его.

Да, может, он лично и не убивал мать Савки. И самого Савку, но… буду надеяться, что какие-никакие записи останутся. А сейчас мне надо отдать другой долг.

– И про жертву понимаю. Вы же сына любили, не то, что мой отец.

Снова кивок.

– Но не стали прятать, не дали ему отсиживаться. Он был с вами. Всегда с вами, как и должен хороший сын.

Роземский смотрел на меня почти с восторгом, но вот руку жать не спешил. А я не торопился хватать, потому что стоило потревожить печать Моры, как зачесался и лоб, напоминая, что метки по сути две. И вот со второй вообще не ясно, надо ли ею касаться Роземского или сама собой сработает.

– Без него бы не вышло, так?

– Д-да…

– Через сына вы получили возможность распоряжаться ресурсами Скуратовых. Использовать их. Хотя они верили, что используют вас. Вы же взяли их золото и потратили, чтобы изучить мир. И в любом другом случае ваши изыскания сделали бы вас великим. Ладно, титулы и деньги, это всё, как понимаю, вам не особо интересно. Но ваши труды… вы могли войти в историю как ученый, который перевернул представления о нави или светлом мире…

Лесть лишней не будет.

И недоверие в глазах тает.

– Но вы сознательно отказались от славы земной… более того, вы ведь использовали тень, чтобы сюда пробраться, чтобы примерить чужое обличье. Хотя не могли не знать, чем всё заканчивается. То есть вы, приговаривая всех к смерти, не сбежали трусливо, как часто бывает, но приговорили и себя. А это… это стоит как минимум уважения. Пусть я и думаю, что вы ошибаетесь, но руку всё же пожать хотел бы. Пока возможно.

И он протянул эту руку.

Дрожащую.

Бледную.

И мокрую от пота.

Пальцы коснулись пальцев, а я, я потянулся к печати. И прошептал:

– Тебе, Мора…

С кинжалом было бы надежнее, но… пламя вспыхнуло, объяв руку мертвым жаром. И призрачное пламя перекинулось на Роземского, а он заорал.

Как же он заорал…

Меня, честно, оглушило. Пальцы Роземского стиснули мои до хруста. И по телу покатилась судорога. А потом само это тело рухнуло на спину.

Ну и…

А следом огненный штырь пронзил мои многострадальные мозги. Гений, гений… тут бы в своем уме остаться, просто, безо всякой гениальности.

– Чтоб тебя! – меня попытались оттолкнуть. – Зачем ты…

Государь молча завалился на спину. Лицо его побелело, а губы стали синими. Из груди его вырвался сип, и Императрица, сдавленно охнув, подхватила мужа.

Чтоб…

– Стоять! – рявкнул я, когда ко мне качнулся кто-то из свитских. И трость Вдовствующей императрицы вытянулась, преграждая путь дядюшке Государя.

– Мальчик прав, – голос её был сух и мёртв. – Этот безумец просто тянул время.

Или не просто.

Но… Роземский лежал, а печать? Не сработала? Переход и её убил? Но она же ожила, что-то сделала… и башка у меня не от обилия впечатлений трещит. А где, спрашивается, явление?

Высшие силы, которые воздадут всем по…

И напоминая о них огонь лизнул живот.

– Простите, – я сунул руку за пазуху и зашипел, чтобы не материться от боли.

Камень сжег тряпку, кусок моего живота и почти продырявил ткань. Кстати, не знаю, из чего костюмчик сшит, но сукно отличнейшее, если до сих пор не рассыпалось.

– Он не позволил бы ему излечиться, а так… – конец трости ткнулся в грудь лежащего. – Так хотя бы получит по заслугам.

Где-то снизу или сбоку, или вообще сверху раздался протяжный скрежет-стон, и палубу качнуло.

А мне удалось подцепить камешек из крови Светозарного, пусть и не с первой попытки. Это как уголь из костра… ладно, не уголь, а кусок урановой руды скорее, причём фонящий настолько, что ты физически это ощущаешь.

– Чтоб…

Я вытащил дрянь и перекинул с руки на руку.

С ладони.

Подул.

На коже мигом вспухли пузыри и пошла расползаться багровая краснота. А я… я просто уронил эту штуку на грудь Государя, и зашипела, расползаясь, уже ткань мундира.

– Всё любопытней и любопытней, – голос за плечом был полон той же меланхолии. Интересно, у него вообще нервы имеются? Я поглядел на брата Государя. А тот на меня. – Даже спрашивать не буду, где вы это взяли.

– Подарили.

– Кто?

– Вот… такой… знаете, с крыльями, карающим мечом и головой грешника. Он в поместье приходил… ну и разговор у нас состоялся. Вот… а потом подарок сделал.

– Ага… – это прозвучало задумчиво.

И главное, никто даже не дернулся мешать или спасать. Стоят, смотрят. Только Государыня держит мужа за руку и дышит мелко, часто. Как женщина, которая изо всех сил пытается сдержать слезы.

А это больше не камень.

Ртуть?

Скорее всего… такая, серебристая, переливчатая лужица с закругленными краями. И она просачивается в тело…

– Меня теперь казнят? – я подул на руку, потому что болела адски.

Этак никакого здоровья не хватит с их спасениями.

– Вечная проблема, – брат Государя склонил голову к другому плечу. – Оно всегда так, и казнить, и награждать приходится одних и тех же личностей. Но всё зависит от исхода… кстати, а что вы сделали с несчастным безумцем?

Он указал на тело Роземского.

– Привет передал.

Правда, к слову.

Чистейшая.

– От высших сил. Были к нему некоторые вопросы…

И странно, что за ответами никто не спешит явиться.

Ртуть кипела. И с нею кипела кровь.

А потом Романов сделал вдох.

И выдох.

И снова вдохнул, вместе с тем эта дрянь проникла в тело, и тело начало светиться… ярко так… знакомо, я бы сказал.

– Вот же ж… – пробормотал брат Государя и меня за спину задвинул. – Вы, Громов, постарайтесь сделать вид, что вас тут нет.

Ага.

Я бы и сам не против. Я бы даже за был, чтоб меня тут реально не было. Я вообще в Гагры хочу. Вот то ли стресс повлиял, то ли просто в голове засело, как оно бывает со случайными мыслями. Но желание поехать в Гагры стало почти невыносимым.

А Государь сел.

И встал.

И сияние не поутихло, но… он вытянул руку, и капля света скатилась с пальца, чтобы упасть на и без того настрадавшийся паркет. Дерево зашипело, а по нему поползла трещина.

Прорыв? Светлый?

И чего делать-то?

– Стоять и дышать через раз. И надеяться, что поможет, – ответил мне брат Государя, и я понял, что снова говорю вслух. Нервы, нервы… куда ж мы без нервов-то.

А разлом расползался, что не добавляло спокойствия.

Нет, прошлую встречу я пережил, но это прошлую. На будущее мне никто гарантий целостности не давал. И что делать?

Я нащупал рукоять клинка, от которого исходила приятная, живительная даже прохлада. Только руку всё одно саднило. Ну да, и рана от пирамидки, и кровь эта ангельская… и собственная моя, стоило пальцами пошевелить, потекла, причём так, будто нарочно, будто клинок сам её притянул, потому что нормальная кровь не течет аккуратными струйками, а если и течет, то не вдоль, к клинку, а вниз, под воздействием силы тяжести.

Этой крови на силу тяжести было плевать.

Она коснулась темного лезвия.

И нет, из меня, к счастью, ничего не поперло, но то, как мир трещит за спиной, я услышал. Потянуло навью. А потом наш несчастный мир разорвало в двух местах, вытолкнув навстречу друг другу две фигуры.

Тьма и свет?

Зло и добро?

Как бы не так… чтоб оно все однозначно было, так нет же.

Романов, тот, который брат Государя, замер. И вообще все они. И не только они. Люди оцепенели, застыли мухами в сгустившемся вязком воздухе, который разделили свет и тьма. И обе силы потянулись друг к другу, коснулись…

И ничего не произошло.

Почти ничего.

Только света стало много. Так, что и не вынести. И дыхание перекрыло. А из Государя выглянуло создание, с которым я бы предпочел не встречаться.

Светозарный на сей раз обошелся без голов и мечей. Он и крылья распахивать не стал, явно не желая портить новый костюм. Но вот… натуру не спрячешь.

– Договор, – голос его прозвучал вовне, потому что человеческое тело явно было тесновато для такой силы. – Исполнен.

И от двух этих слов меня согнуло от боли. Я закашлялся, выплевывая брызги крови. Веером разлетелись, чтоб их…

– Исполнен, – на спину легла узкая женская ладонь. И дышать стало легче.

В принципе стало легче.

Кивок.

И шаг друг другу навстречу, к телу, что лежало между ними. И светлая тень отделяется от Государя, а тот падает мешком на пол. Но Светозарному это не интересно.

Ему больше не нужен человек для воплощения.

Две руки легли на грудь Роземского. Кажется, он очнулся и даже попытался закричать.

Кажется…

Он рот раскрыл, вот только ни звука не вырвалось. Зато две руки сжались и дернули, вытаскивая из Роземского нечто, невидимое людям, но явно… материальное?

Созвучное?

Как там папенька говорил? Энерго-информационная матрица? Или попросту душа… они подняли её, осмотрели и так же, деловитым, спокойным рывком разодрали пополам, как разрывают гнилую тряпку. И каждый, получив кусок, отступил. А потом…

– Договор, – голос Светозарного уже не причинял боли, хотя и норовил вывернуть наизнанку и меня.

Так, на всякий случай.

Сам он обернулся. Нечеловеческий пустой взгляд задержался на том, кто послужил проводником в этот мир. Думал Светозарный недолго.

Шаг.

Наклон.

Легчайшее прикосновение к голове человека. И сияние, исходившее от этого существа, окутало тело.

– Договор, – кивнула Мора и повернулась ко мне. – Печати вернутся.

– Так надо, – добавил Светозарный.

Надо, значит, надо. Кто бы спорил! Главное, что как понял, государь помирать передумал, Роземский получил по заслугам… мы победили, а потом уже пусть историки спорят, добро это или наоборот.

А я…

Я просто смотрел, как срастаются разрывы в пространстве.

– Гагры, – тихий голос звучал одновременно и мечтательно, и тоскливо. – Как же я хочу в Гагры!

Кто бы говорил…

Дальше…

Дальше несчастный цеппелин опять тряхнуло. Заскрежетало, застонало. Что-то грохнулось, покатившись по полу. Рассыпалась стеклянными брызгами люстра, и только это заставило людей очнуться.

Попытаться.

Вдовствующая императрица распрямилась, опершись на трость.

– Полагаю, – голос её, чуть хрипловатый, звучал ровно и достаточно громко. – Мероприятие можно считать завершенным.

А чувство юмора у бабули имеется.

Хотя да, если так-то, без чувства юмора не выжить…

– Дорогой, ты отомрёшь или как? – тросточка ткнула в ногу несчастного Романова, разбив мечту о Гаграх, и тот очнулся.

– Матушка! Между прочим, больно!

– Больно будет, когда эта туша осядет.

– Мы на земле!

– Она осядет сверху. И поверь, нам этого и на земле хватит… господа, – резкий хлопок в ладоши. – Пора покинуть несчастный дирижабль. Георгий Константинович? Вы ведь присмотрите за мальчиком…

И тросточка ткнулась в ребра Евгения. Правда тот, кажется, и не заметил.

– Куда я денусь, – проворчал Георгий Константинович. – Ох, грехи мои тяжкие… Лушенька, душенька, подхвати Светочку. Она пока сама не может… Громов? В порядке? Кто бы сомневался… живучие вы.

– Это вы сейчас за нас радуетесь или наоборот? – уточнил я, пробиваясь через звон в башке. Тянуло, как в детстве, полизать обожженные руки.

– Радуюсь, конечно… жаль будет потерять такого перспективного юношу… так, Орлов!

– Вот сейчас это точно не я! – и клянусь, в голосе прозвучало немалое сожаление.

– Не вы, но… не стойте столбом! Берите вашего приятеля и помогите дамам… и давайте… к выходу, к выходу…

Знать бы, где ещё этот выход искать.

Но… знали.

Странное такое ощущение… вот тот тип в мундире, который то ли капитан, то ли роль играл. Стоит, держится. На шее кровь спеклась, белую перчатку к носу прижимает, останавливая поток, но всё равно стоит.

И рукой машет.

Даме какой-то ручку подал. Поклонился, сказал что-то, явно светское. А дама ответствовала в том же духе.

– Тань?

– Сав, это же всё? Знаешь… я когда-то мечтала, как поеду в Петербург, как окажусь в высшем свете…

Звучит почти издевкой.

Высший.

Выше некуда.

– Первый бал… я столько раз сочиняла себе наряд…

– Ну… хочешь, устроим?

– Куда мне уже. Я старая…

– Глупости не говорите, – императрица повернулась к Татьяне. – Женщины не стареют. С возрастом они лишь приобретают жизненный опыт, который порой сказывается на внешности…

Буду знать.

И Татьяна смутилась.

– А что до бала, то, полагаю, в ближайшее время вам его не избежать. Но белое или светлое не советую. В роли дебютантки вы будете смотреться смешно. Вам пойдут куда более насыщенные яркие оттенки.

Женщины.

Тут катастрофа, цеппелин разваливается, а они о балах с нарядами. И почему-то от этого на душе становится тепло-тепло.

Светло-светло.

Ну а потом скрежет слегка затихает.

– Наконец-то, – проворчал Великий князь, когда на палубу ступил человек в военной форме. Да а следом за ним и ещё дюжина. – Я уж, говоря по правде, начал думать, что сдохну… не сильно вы торопились.

И шею почесал.

– Стены крепите, пока тут все не рухнуло…

Глава 19

Глава 19

Доставленный в Петербург из Самары политический преступник Слепухин, проживавший по подложному документу под фамилией Волкова, оказался одним из деятельных членов летучего боевого отряда северной области партии социал-революционеров и вместе с А. Траубергом (партийная кличка «Карл») разработал и привел в исполнение с помощью своих единомышленников целый ряд террористических актов. Этим отрядом были убиты: ген.-майор Мин, ген.-лейт. Павлов, начальник временной тюрьмы Гудима, начальник петербургской тюрьмы Иванов, начальник главного тюремного управления Максимовский. Членами же боевого отряда революционеров было совершено покушение на ген.-ад. Дубасова, на ген.-лейт. Редигера, на министар юстиции И. Г. Щегловитова, на жизнь вел. кн. Николая Николаевича.

Новое время

Как там у Высоцкого было?

Ну а потом пришёл тягач, и там был трос, и там был врач…

Эвакуация проходило на диво скучно. Никто не орал, не требовал немедленно выпустить на свободу. Да и в целом ощущение, что реально плановое мероприятие подошло к концу. Мужчины помогали дамам. Дамы великодушно принимали помощь, хотя, как понимаю, сами могли помочь кому угодно. В коридорах появились маги, причем нормальные такие, которые эти коридоры укрепили.

А там и выход.

И лестница.

И комитет встречающих…

Цеппелин и вправду стоял на земле, точнее полулежал, заваливаясь на бок, поддерживаемый довольно уродливой, явно возведенной на скорую руку конструкцией. Корпус в центральной части просел, а в носу и вовсе зияла черная дыра, которая стремительно расползалась. И серебристый металл, такой надёжный, таял, словно лед под солнцем.

За ним протянулось серое поле, а уже дальше виднелся и полысевший в преддверии зимы лес. Всё бурое, грязное и… знакомое?

– Молодые люди, – Георгий Константинович положил руку на плечо. – Не стоит разбредаться. Всё-таки я как-никак за вас отвечаю…

– Ага, – я обернулся и спросил. – А вы теперь уедете?

– Куда?

– Ну… не знаю. В монастырь ваш? Со Светочкой? А она очнется? И останется? Или всё уже? И…

– Много вопросов, Савелий.

– И все неудобные?

– С вопросами это часто случается.

Димка стоял молча, прижимая к груди массивный череп, и вид у него был скорее задумчивый, нежели печальный.

Орлов потянулся до хруста в костях.

– А хорошо-то как…

– Только воняет, – проворчал Демидов и поморщился. – Чем так воняет…

Не знаю. Запах был, причем не столько физический, сколько такой вот на уровне силы? Энергии? Интересно, а сила протухнуть способна?

– Ну… есть чутка, – согласился Орлов. А Метелька, сделав глубокий вдох, сказал:

– Вот же ж… но живые!

Важное уточнение. Георгий Константинович тоже огляделся и, потянув Метельку в сторону, чтобы освободить дорогу типу в форме, произнес:

– Предлагаю обсудить всё в более спокойно обстановке…

Ага.

Когда она будет, эта спокойная обстановка.

Тьма встрепенулась и ухнула, предупреждая, что идёт…

– Тимоха! – я не выдержал и, поддавшись совершенно подростковому глупому порыву, замахал рукой. – Тим!

Он шел по полю. И за ним, явно с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег, шагал Шувалов.

Орловы… нет, Орловы подходили с другой стороны, растекаясь второй шеренгой оцепления. Первая уже выстроилась.

Гвардия?

И не родовая. И не та, что при государе. Форма у них странная, черная.

– Это полк особого назначения, – пояснил Георгий Константинович.

– Монастырский? – я не удержался.

– Можно сказать, что и так. Мы – часть договора. И издревле обеспечиваем безопасность рода Романовых.

– А хорошие у вас монахи… все прямо как на подбор.

– Стараемся, – шутку мою он оценил. – Но вы уж постарайтесь их не дразнить. И да, приглашайте.

– Куда?

– В гости… это ведь, если не ошибаюсь, усадьба Громовых? – и указал куда-то в сторону. Я обернулся.

Чтоб…

То-то мне всё знакомым показалось. А я, балбес, и не узнал. Это ведь не поле, и не лес. А парк. Наш парк! Слегка задичавший, а потом уничтоженный, чтобы дать место цеппелину. Или в процессе посадки, перемещения? Главное, что мы вернулись.

Домой.

Я не успел ничего сказать, потому что Тимоха просто сгреб меня в охапку.

– Живой…

– Ага. И проклятья больше нет… и всё, наверное. Кажется… а мы, значит, переместились? Он… не соврал? Ты его нашёл? Где он?

– А у меня Зевс рассыпался, – голос Димки был по-прежнему задумчив. – Я ощущаю отклик здесь…

Он развернул череп.

– Поэтому надеюсь, что основной контур хоть как-то уцелел. А вот другие кости стали магически-инертными, силу почти не воспринимают. Но если контур уцелел, то его можно будет развернуть. Теоретически. Пап, а у нас есть запас костей?

– Найдем, – выдохнул Шувалов, и тьма в его глазах улеглась. – Не переживай… вы с ним были связаны. А значит, он сохранился в тебе. В вашей связи.

– Как тень?

– Как умертвие. Хотя… да, чем-то похоже. Главное, что отклик есть.

– Слабый.

– Не важно. Ты силой подпитай и держи. А потом найдем подходящее вместилище, чтобы снова перенести суть… умертвие не так просто уничтожить.

Ну и хорошо.

И ладно.

Я снова огляделся.

Машины.

Много машин.

Палатки какие-то… целители – вспышки их силы ощущаю издали. И значит, всё и вправду будет хорошо… ну или хотя бы не очень плохо.

У отца получилось.

Почему вот так? Он ведь действительно был гением, потому что… потому что придумать – одно, а воплотить – другое. А он и придумал, и воплотил. Протащил эту тушу цеппелина сквозь пространство. И судя по количеству народа вокруг, это будут изучать.

И засекретят.

А и плевать.

Я дышу.

Полной грудью. Воздух стылый и мокрый. И военная форма, выданная вместо рассыпающейся гимназической, пропиталась сыростью. Форма великовата, но хорошо уже то, что она в принципе есть. Татьяна кутается в одеяло.

Стоим.

Молчим.

Даже Метелька, который хотел отступить, но был остановлен рукой Тимохи. Правильно. Не так много от нашей семьи осталось, чтобы разделяться. Поэтому вместе пялимся на плети терна, на которых блестят капли дождя. Как слезы. Плакать не хочется, не тот отец человек, чтобы его оплакивать. Но чувство всё равно неоднозначное.

– Я подумал, что ему пора вернуться домой, – Тимоха обнял Татьяну, и она прижалась к нему, точно пытаясь согреться. – И что не хочу, чтобы его тело изучали… чтобы… для науки. У меня пытались потребовать. Мол, вскрытие проводить надо. Изучать воздействие… влияние и такое всё. А я их послал.

– И правильно сделал, – кивнул я. – Как он… как ты его вообще нашёл?

– Я не искал. Он сам пришёл. Эта пирамидка маяк не столько для цеппелина, сколько для него. Как только приземлились, я поставил, как он сказал. Активировал кровью. Он и появился. Его Скуратовы крепко держали. Рядом был кто-то из младших. Он и внушал мысль, что надо прятаться. Ото всех. Даже от Евгения, потому что Скуратовы Роземским тоже не доверяли.

И понятно, почему.

– Пытались контролировать связь. И мысли. Впихивали, что вокруг враги, что отец один спасет мир. Что он должен пойти, предстать перед государем, изобличить… в общем, он не сильно сопротивлялся. Не мог. Он… помнишь, ты сказал, что их как бы двое?

Я? Не очень помню. Хотя… смутное что-то было.

– Так вот, ты не ошибся. Честно, я не очень понял… рядом с ним и вправду начинаю чувствовать себя туповатым. Он сказал, что, когда осознал воздействие, то начал искать способ избавиться от него. Но быстро осознал, что с менталистами тягаться не способен. Тогда начал просто выходить на ту сторону, чтобы избавляться хотя бы от установок. И уже там дошел до мысли расщепить сознание.

И расщепил.

Говорю же, гений. Но псих полный.

– И часть сознания завязал на изнанку. Когда пирамидка активировалась, отец услышал и пришёл сюда.

И стряхнул внушение.

– Кстати, тайник он сделал там, – Тимоха махнул головой на тёрн. – Он возвращался сюда уже после гибели деда. Когда понял, что всё равно умрет. Что или добьет изнанка, или менталисты.

Я коснулся колючего шипа.

– Он сказал, что ему нужно провести замеры. Выброс такой силы… ему позволили. И прикрыли.

– Поэтому никто в оцеплении и не увидел?

– Да.

– А он…

– Проводил замеры. И расчеты делал. И что-то ещё. Только результаты этого чего-то остались в его голове и… вот там, – Тимоха кивнул на колючки. – Отец не хотел оставлять заметки Роземскому, Скуратовым…

Тимоха погладил Татьяну по плечу, и она тихонько вздохнула.

– Там много всякого… он защитил. Сказал, чтоб не спешили делиться, что переходы очень сильно дестабилизируют пространство, что чревато волнами и дополнительными разрывами. Но есть и другое, не по изнанки, по мирам. По тварям нави. Описания. Классификация. Наблюдения. Чертежи защитных артефактов. Влияние на организм человека. Там… много записей. Очень много.

Гений.

Вот как с ними обращаться, а?

– Он сам отметил то, что можно будет передать, что пойдет на пользу людям… но с условием.

– Каким?

Ещё и условия ставит.

– Работы должны быть опубликованы под фамилией Громовых. Можно – не его имя, можно вообще без имени, как изыскания рода, но обязательно – Громовы… Отдельно – разработки, которые советовал патентовать. А кое-что оставил для изучения. Сказал, что верит, что рано или поздно, но в роду появится кто-то с мозгами.

Папенька…

Даже матерных слов на него не хватает. И судя по задумчивому выражению лица Татьяны, не только у меня.

– Он был на грани. И знал, что физическое перемещение через изнанку его добьет. Но не идти не было возможности. И весь вопрос лишь в том, куда именно идти, – Тимофей замолчал ненадолго. – К Государю, чтобы умереть на глазах, отыграв роль… при том напрочь бессмысленную. Отец был уверен, что его участие – это обманка, очередной хитрый выверт Роземского. И нужна она, чтобы Скуратовы не вышли из игры…

Интересно, а в свите нашли того?

– Или сюда, – сказала Татьяна. – Дав роду шанс на возрождение.

Плети терна отливали чернотой.

– Только не говори, что будешь страдать о нём! – проворчал я, и Тьма нырнула в переплетение ветвей.

– Не буду. Я… я по сути его и не знала. И никто не знал… сначала я его жалела. Потом презирала. Ненавидела…

– И он это заслужил.

– Да, но… он ведь вернулся.

И стал удобрением для терна, что однозначно было полезным.

Мы замолчали.

Как-то никто не рвался пробраться сквозь плети и посмотреть на те самые записи. И сколько стояли, не скажу, но в какой-то момент Призрак дернул, заставив меня повернуться к тропинке.

Не только Призрак, потому что повернулись все.

– Соболезную, – Карп Евстратович шел, отчетливо прихрамывая на левую ногу. Цокала тросточка, и этот звук отдавался в голове вспышками боли.

– Вас ранили? – удивился я.

– Ах, если бы… ранение – хотя бы почетно. А когда под твоим весом проламывается палуба цеппелина и ты получаешь вывих на ровном месте, это как-то совсем негероично.

Я хмыкнул.

– Вы за нами.

– Да, – спокойно ответил Карп Евстратович и на тросточку оперся. – Крайне неловкая ситуация, когда хозяева исчезают… впрочем, вас понять можно. И да, Тимофей Аристархович, Его императорское Величество считает, что вы имели полное право распорядиться телом вашего отца так, как считали нужным. Как имеете полное право отказаться от участия в исследованиях… но чисто от себя, избегать целителей не советую. Всё же подобные эксперименты…

Он скривился и не от боли в ноге.

– Вам это не по вкусу? – спросил я.

– Да, – ответил Карп Евстратович сразу. – Я был категорически против этой затеи. Слишком рискованно. Слишком непредсказуемо. Слишком фантастично…

Он выдохнул и добавил.

– Во всем слишком.

– Но вас не послушали.

– Его Императорское Величество самодержец не только на словах. И я, как и любой иной из его подданых, могу лишь давать советы…

– А Скуратова нашли? В свите? – я отступаю от терна. Тревожить его и лезть в тайник не буду. Слишком много сейчас в поместье народа, и готов поклясться, что даже сейчас за нами следят.

Нет, терн – это надежная защита.