Текст книги "Громов. Хозяин теней 9. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Громов. Хозяин теней. 9−2

Глава 1

Глава 1

Некоторые из сотен свидетелей, которым удалось наблюдать его с более близкого расстояния, утверждали, что объект был огромных размеров и имел форму сигары, а к его корпусу, предположительно алюминиевому, крепились большие крылья. Эти люди также слышали из кабины-люльки этого объекта, крики и смех неизвестных людей.

The Call [1]

Раз-два-три.

В танцевальной зале пусто и холодно. Француз выстукивает ритм, мы с Метелькой кружимся в треклятом вальсе.

Не только мы.

Елизар ведет в паре с Сергеем. Воротынцев пытается не оттоптать ноги Димке, который как всегда аристократично-прекрасен и в целом видом своим внушает Эрнесту Яновичу надежду, что не все ещё для нас потеряно.

Тихо переругиваются Орлов и Демидов, пытаясь разобраться, кому из них сегодня танцевать за даму. Напросились сами, мол, желают усовершенствовать навыки, не чувствуют в себе уверенности и вообще…

– Ровнее. И ближе, господа. Вальс – танец для двоих, – стек хлопает по ладони, но и только. Наших спин он больше не касается.

Раз-два-три…

Евгений раскрывает зонт, огромный, ярко-желтый, как букет хризантем, которые он вручает Евдокии Путятичне. И она берет, улыбается так, радостно, по-настоящему.

И смеется, отвечая на его шутку.

Раз-два-три…

Нарисованные поля. И отец, который просто молчит, смотрит на меня, а я смотрю в ответ. Вопросов много, но здесь, в ином мире, тяжело находиться. Сейчас я чувствую, как давит он, как размывает меня. И отец, качнув головой, выталкивает меня в явь, где сырая комната, холод и тьма за окном.

Внутри тоже Тьма. Она ворчит. Каждый переход забирает у неё силы. Она тянет их из проклятья, а то – из меня, и всем нам одинаково хреново. И это не укрывается от Димки. Он теперь проверяет и по утрам, и по вечерам.

Даже в танце вот то и дело находит меня взглядом. И беспокоится.

Все беспокоятся…

Раз-два…

Выезд.

И лаборатория. Гостиная, в которой цветов нет. Шувалов-старший. Склянка в его руке.

– Выпейте. Давайте…

От склянки разит тьмой и болью, но я пью. Вкуса не ощущаю, точнее его нет сперва, а потом приходит, такое… как тухлой воды глотнул. Но сила, которой насыщен раствор, проваливается. И Тьма радостно впитывает её. Эта сила дает больше, чем вся теневая мелочевка, которую получается выловить в школе. А значит, буду пить.

– Что за… дрянь такая? – я вытираю губы.

– Вам действительно хочется это знать?

Шувалов похудел. И элегантный костюм висит на нем, как на вешалке. Щеки провалились, а взгляд бешеный, с толикой безумия. И сила его клубится.

Её много.

– Можно? – я тяну руку.

– Буду даже благодарен, – он протягивает свою. Пальцы бледные, холодные, в мелких шрамах. Шрамы уходят выше, под рукав. И ещё они свежие. Мелкие затянулись, но там, под манжетой, скрываются и другие. Красные, вспухшие. Главное, что Тьма, очнувшись от спячки, выглядывает, чтобы сожрать всю эту такую лишнюю для него, но нужную ей, силу. И встряхивается.

– Так тяжко приходится? Извините…

Тяжко.

Потому и худоба. И даже не в ней дело, а в том, что костюм висит. Значит, нет времени подогнать по фигуре или сшить новый. И Шувалов криво усмехается, но снисходит до объяснений:

– Взрыв был. Поздно нашли заряд. Комбинированный. Гремучий студень и кое-что с той стороны. Но большую часть силы получилось поглотить, – Шувалов поправляет манжет, точнее тянет его, чтобы прикрыть шрамы. – Правда… скажем так, это имело свои последствия.

Тьма урчит.

И та штука, которую я выпил, пусть и дерьмовата на вкус, но тоже ей нравится. Я чувствую её сытую расслабленность.

– А все-таки… – я указал на склянку. – Что за…

– Это… это, скажем так, ещё одна вещь, которую порой приходится делать тем, кому случилось родиться с темным даром, – Шувалов повернул пузырек. – При беседах с мертвецами вы присутствовали, но… иногда можно поймать душу, когда она ещё не отделилась от агонизирующего тела. Привязать к нему. И тогда уже состояние тела не будет иметь значения. Для некроманта.

То есть, при правильном подходе, самоубийство от следствия не спасёт?

– Этот человек принес бомбу к дверям моего дома. Дома, в котором была моя жена, – а вот от этого тона и меня пробрало. Покушение на себя Шувалов, конечно, не простил бы, но отнесся бы к нему с пониманием. А вот его супруга – дело иное. Тут уж никакого понимания. – Он убил курьера от военного ведомства, чтобы завладеть его одеждой и пропуском. Тот мальчик был вашего возраста. А его закололи. Убийца положил в портфель бомбу. И принес. Меня ждал. Он думал, что пожертвует жизнью, избавив мир от такого ужасного существа…

Что ж, как понимаю, жизнью он пожертвовал.

И судя по оскалу, не только ею.

– Он не учел, что некромант, во всяком случае опытный, почует след недавней смерти. Даже не так… смерти сейчас много. Но есть разница между тем, как и кого убиваешь… правда, тут действительно нужен опыт. Насмотренность, – Шувалов двигал пальцами, и шрамы зашевелились. – И когда я почуял пролитую недавно кровь… я успел воспользоваться артефактом. Правда, и он понял… и взрыв состоялся.

– Ваша супруга…

– Она не пострадала. Она находилась в другой части дома, но… это не имеет значения.

– И вы его…

– Не я. Взрыв. Но я успел… пусть и ценой щита, так что… – шрамы застыли. – Немного посекло, но я успел. Закрыл его. А душа, запертая в агонизирующем теле, испытывает сильные мучения, тем паче что для неё этот момент агонии растягивается до бесконечности. И, страдая, она выбрасывает силу вовне. На этом, в принципе, многие запрещенные ритуалы были основаны. Правда, там не искали умирающих, а доводили до нужного состояния пытками. Но грешно было не воспользоваться случаем. Я собрал силу и поместил её в носитель.

Меня замутило.

– Дима знает? Про бомбу?

– Да. Я бы предпочел отправить супругу в поместье, но она воспротивилась. Одна надежда, что скоро все закончится.

Скоро ли?

Раз-два-три…

И Евгений вылавливает меня в саду. В беседке сыро и холодно, пусть даже осень дарит пару солнечных дней. Поэтому наш разговор краток.

Я жалуюсь на жизнь.

Он внушает мысль, что та – дерьмо, но потом станет лучше. Главное – верить ему. Ну и отца любить, само собой…

Раз и два…

И крики мальчишек-газетчиков нарушают осеннюю тишину.

Германский заговор!

Покушения! Террористы получают деньги из-за границы! Продажные министры…

И три.

Роспуск Думы, которая выступила против Государя, потребовав создать комиссию, контролирующую процесс расследования.

Стачки.

И попытка бунта в Кронштадтском полку, где пошел слух, что вот-вот начнется война, куда полк и перекинут. Офицеры.

Оружие.

Кровь и прорыв. Бунт подавлен. Прорыв закрыт. А мы раз-два-три, танцуем, кружимся и приседаем под внимательным взглядом Француза. Я впервые вот задумываюсь, почему он Француз-то?

Хотя…

Какая разница?

Открытие выставки.

За день до него доставляют новую гимназическую форму, которая сшита по меркам и потому сидит отлично. Но Георгий Константинович лично проверяет, чтобы гимнастерки были застегнуты на все пуговицы, чтобы пуговицы эти блестели, и козырьки кепок блестели, и ботинки тоже.

И вообще, дай ему волю, он бы и нас чем-нибудь этаким натер, для пущего блеска.

Нас немного.

Я вот.

Метелька, которого я записал в помощники, сказав, что кому-то да нужно будет тягать плакаты, пачки с распечатанными листовками и прочую ерунду, чтобы мы не отвлекались.

Серега с Елизаром и сосредоточенным до невозможности Афанасием Воротынцевым. Он прижимает к груди тубу с чертежами. А вот сам артефакт доставят из Демидовского особняка, как и кресло, и что там ещё.

Орлов, Демидов и невозмутимый Шувалов с Зевсом, которого просто невозможно оставить в стороне. Но возможно обрядить в шелковую попону с гербами Шуваловых. Смотрится он одновременно и страшно, и смешно.

И кто-то хихикает…

– Серьезнее! – Евгений Васильевич ради такого дела выходит провожать нас. – Не забывайте, что вы – лицо школы!

Киваем.

Рожи сосредотачиваем, изображая работу мысли и вдохновение. Не знаю, насколько уж получается, но директор вздыхает и одаривает нас напутственным словом.

Евдокия Путятична в нарядном синем платье сама на себя не похожа. И мы замолкаем, а Орлов толкает Шувалова в бок и что-то тихо говорит. Тот качает головой. И снова вокруг поднимается суета, потому что Георгий Константинович решает проверить, все ли коробки вынесли на крыльцо, и всё ли в эти коробки сложили.

Едем.

Несколько машин.

И охрана, само собой. В первую садятся Евдокия Путятична с Георгием Константиновичем, да и латинист с ними, уж не знаю, на кой он нужен.

А там уже и мы… день на редкость солнечным выдался, будто Петербург вдруг спохватился, что осень-то – это не всегда мрак и холод. Нет, холод был. Ночь посеребрила стены домов изморозью, остатки льда виднелись и в лужах, но сами они отражали солнечный свет.

И окна.

И вовсе город вдруг показался чистым да ярким. Захотелось поверить, что это не просто так, а предзнаменование, то самое, настоящее, говорящее, что всё у нас будет хорошо.

– Сав, а Сав, – Метелька дернул за руку. – А тебе… ну… он… передавал?

– Евгений? Нет, – я покачал головой. – Мы виделись пару раз…

Он зачастил в гости к Евдокии Путятичне, будто и вправду очарованный ею. Цветы. Конфеты. Прогулки вокруг школы. И тут же – короткие встречи со мной, которые приносили ему головную боль, а ещё уверенность, что всё идет своим чередом.

Мне же давали силу подкормить Тьму.

И все это снова казалось ненастоящим. Игрой, в которую меня втянули.

– А почему?

– Не знаю… может, не уверен, что государь сегодня появится? Или просто… на открытии обычно и ждут подвоха. Будут всех осматривать…

И я не ошибся.

Нас высадили ещё на подъезде к Соляному городку, точнее передали под опеку гвардии Орловых.

Гвардии тут было…

И войск.

И полиции. Белые мундиры городовых выделялись и в толпе. А толпа стекалась со всех сторон. И с каждой минутой людей лишь прибывало.

– Странные они, люди, – произнес я, глядя на человеческое море, которое спешило пробраться сквозь оцепление, туда, к главному входу. И площадь перед ним, довольно-таки просторная, теперь делалась тесна.

– Почему? – Метелька привставал на цыпочки, пытаясь разглядеть хоть что-то.

– Потому. В городе в последний месяц сущее безумие. То бунты, то мятежи, то стачки. Прорывы, кладбища… им бы по домам сидеть, чтоб… понятно же, что, если и будет покушение, то тут. А они вот… – я указал рукой. – Лезут… как будто…

– Ничего ты, Савелий, в людях не понимаешь, – хмыкнул Орлов. – Именно потому и лезут, что бунты и мятежи, прорывы и твари. Хочется увидеть, что это всё – временное, что ещё немного и наладится. А тут вот торжество мысли и даже Государь, быть может, покажется.

– Быть может?

– Не знаю, – он покачал головой. – Насчет государя – не знаю! А вот дирижабль немецкий новейшей конструкции будет! Об этом в последнюю неделю все газеты писали! И даже можно купить билет, покататься… причем в разный класс! Там внутри, говорят, прямо роскошь, как в личных вагонах. И ресторация есть…

Точно.

Ничего-то я в людях не понимаю.

– Я бы тоже прокатился! – сказал Демидов, задравши голову. Небо было синим, чистым и высоким – Хотя, может, ещё и прокачусь. Отец думает, чтоб прикупить.

– На кой вам дирижабль?

– Не дирижабль. Цеппелин. Там другая конструкция. Принципиально новая. Корпус жесткий. Нижние отсеки заполняются блау-газом[2], который много лучше бензина, но и тот берут дополнительно. Моторы новейшие, а потому и скорость приличная – сто тридцать верст в час.

– Ого! – Орлов задрал голову и ладонь к глазам поднял, силясь разглядеть хоть что-то.

– Ага! И при этом он полторы тысячи пудов груза принять способен. Но грузы ладно, там у нас особо спешного ничего нет. А вот если самим – это дело. Получится быстрее, чем по земле или воде. Дешевле, чем железную дорогу к нам тянуть. Ну и не надо ни заправлять, ни угля кидать. Четыре дня на запасах держаться может, идти без остановки. Да и одно дело в вагонах трястись, а другое вот так… в небесах плыть! Это ж как корабль! Только небесный. Вон! Глянь!

Яр указал рукой в небо, и люди, точно услышав сказанное, заволновались, закрутились, тоже показывая куда-то вверх. Я, признаюсь, и сам не удержался.

Цеппелин.

Или дирижабль? В чем разница?[3] Но черная длинная тень, на мгновенье заслонив солнце, скользила по небу. Вытянутая, такой характерной вытянутой формы, она двигалась с виду неторопливо, однако толпа взорвалась приветственными криками.

– Ох ты…

– Ага, – Серега придержал кепку, которая едва не свалилась. – Матушка сказала, что один такой был построен по особому заказу. Что он как раз прибыл и проходит проверку. Или приемку? А как пройдет, то его будут использовать…

Что-то мне уже подобная идея не нравится.

Категорически.

– И возможно, что купят и другие. Для людей. То есть, для общего пользования. Ну, как поезда, так вот теперь они… – голос Сереги был тих и полон восторга. – Обещают новую гондолу, на полторы сотни пассажиров, правда, в двухместных каютах и без ресторации, но зато будет быстрее, чем поездом…[4]

Черная тень легла на землю, и люди замолчали.

Тень ползла, накрывая и толпу, и длинные строения, в которых расположилась выставка, и поле, и окрестные дома. И чем ближе подходил этот треклятый дирижабль, тем острее становилось чувство тревоги.

– Матушка сказала, что государыня пребывает в большой ажитации. И фрейлины тоже. Заказаны платья полетного фасона… и возможно даже, что награждение победителей выставки произойдет во время полета.

Интересно, а у Карпа Евстратовича динамит остался?

Цеппелин замедлял ход. Теперь огромная туша его, этакий летающий кит, повисла над землей у тонкого штыря мачты. И главное, я этот штырь, почти растворившийся в окрестной сияющей синеве, только сейчас увидел. А увидев, уже не смог отвести взгляд. Цеппелин привязывали к мачте тонкими канатами. А я, да и не только я, но все-то вокруг, включая Георгия Константиновича, смотрели.

Что видели?

Поблескивающий металлом корпус, сверху прихваченный тонкой сеткой силовых контуров. Хотя их, подозреваю, видели не все. Тонкую и хрупкую с виду гондолу? Она почти сливалась с корпусом.

Хвост трубчатый…

Вообще эта штука больше на подлодку похожа, только летающую. А ещё, чую, доставит он проблем… вот про динамит надо уточнить отдельно.

[1] Заметка о появлении неизвестного летающего объекта над Сакраменто (Калифорния) в 1896 г.

[2] Блау-газ – вид жидкого углеводородного топлива, полученный путем сжатия нефтяного газа при давлении. Изобретенный в начале XX века немецким инженером Германом Блау, этот газ был популярен благодаря своей высокой теплотворной способности и удобству транспортировки.

[3] Цеппели́ны (нем. Zeppelin) – дирижабли жёсткой системы, строившиеся графом Цеппелином и немецкой фирмой «Лю́фтшиффбау Цеппелин ГмбХ». Названы в честь их изобретателя и создателя Фердинанда Цеппелина.

[4] В нашей реальности дирижабль принимал до 72 пассажиров (Гринденбург) и 40–45 человек экипажа. Правда, пассажирам предоставлялись роскошные каюты, ресторан, прогулочная палуба и комната для курения.

Глава 2

Глава 2

Вчера состоялся бал у Ольги Петровны Кушелевой в доме-особняке на Бассейной. Присутствовало многочисленное общество, среди которого можно было видеть много нарядных дам, офицеров л. гв. конного, казачьего, гусарского и др. полков, а также много молодежи. Танцевали под звуки рояля и танцы были полны неподдельного оживления. которому много способствовали сыновья любезной хозяйки зала К. В. Кушелев (л. гв. конного полка) и Г. В. Кушелев (л. гв. гусарского полка). Бал затянулся до утра.

Петербургская газета

В тот день, к слову, ничего особенного больше и не было.

Дирижабль, пусть и не быстро, но пришвартовали к мачте. А пока шел процесс, нас и других школьников, которых тут обнаружилось изрядно, выстроили ровными рядами. Ну, скажем так, Георгий Константинович и прочие преподаватели искренне попытались это сделать. Но потом ряды школяров потеснили с одной стороны студенты, с другой – мастеровые и благодарное купечество в лице особо избранных его представителей, и как-то вот стало не до построения.

Потом команда дирижабля спустилась под аккомпанемент оркестра. Тот, к слову, играл громко и почти не фальшивил.

Героев-воздухоплавателей встретили приветственным словом, правда, не Государь, а делегация очень важных особ, большею частью в военных мундирах. И Орлов шёпотом рассказывал о каждом. Нам же вменялось стоять, внимать и создавая массовость. Впрочем, в последнем недостатка не было.

После та же делегация приветствовала всех на открытии международной выставки того и сего… название было длинным, и я не запомнил. Каждый из участников счел нужным произнести небольшую речь, в которой выражал собственную радость по поводу того, что не перевелись на земле русской таланты и вот теперь собрались они в одном месте, чтобы публику удивить.

Ну или как-то так.

Мужики реально говорили кратко, но ведь каждый выступил.

А солнышко скрылось.

Дождик начался.

И вообще уже на третьем выступлении у меня слух отключился.

– И весьма удивят юные таланты! – произнес очередной чиновник, судя по отсутствию мундира, представляющий ведомство гражданское. Может, даже министерство образования. Он рукой указал на нас.

Точнее туда, где мокли и мерзли те самые юные таланты, собранные – или согнанные? – со всей столицы.

– Надежда и будущее нашей родины! Слава её!

Чиновнику ответили бодрыми аплодисментами.

– У меня ноги промокли, – проворчал Метелька, изо всех сил пытаясь не зевать. – Мы тут околеем, слушаючи…

– Погоди, сейчас еще двое выступят и все, – Орлов указал пальцем. – И то, видишь того? Седого?

Седой военный, белый мундир которого украшала широкая лента с орденом, держался чуть в стороне от прочих. И вообще, казалось, он случайно оказался в чиновничьей толпе.

– Это Великий князь Михаил Романов. Он много говорить не любит.

– А чего последним? – я привстал на цыпочки, потому что перед нами выстроилась дюжина незнакомых гимназистов, судя по росту, из выпускного класса. – Разве он не первым должен говорить? По чину?

– По чину – да, но у него привычка такая, выступать последним. Говорят, специально, чтоб те, кто перед ним, не затягивали с речами. Он эту болтовню не слишком жалует.

Интересный фокус.

А главное, в данный момент я прямо-таки глубокой благодарностью к Великому князю проникся. То-то удивлялся, что выступающие говорили так компактно.

Но вот чиновник поспешно отступил, и Великий князь, окинув делегацию взглядом – и клянусь, насмешка в нем читалась прямо – вышел вперёд.

Он встал, заложил руки за спину.

И произнес:

– Добро пожаловать!

Ну да… краткость – сестра таланта.

После этого возникла некоторая неловкая пауза, когда ждали продолжения речи, а его не последовало. Но вот кто-то взмахнул рукой. Бодренько и разноголосо заиграл оркестр, а князь отступил.

– Не расходимся! – перед нами тотчас возник посторонний тип, явно преподаватель. – Синицкий! Только посмейте придумать пакость! Я вас самолично выдеру!

– Господа, – рядом появился Георгий Константинович, глянувший на коллегу с явным неодобрением. – Прошу вас вести себя достойно. Сейчас мы должны проследовать на отведенные места, где и расположиться…

Ну, что сказать.

Проследовали.

Места школярам отвели в самом дальнем и неказистом из пяти строений. Мне они вообще напоминали то ли склады, то ли амбары. Огромное, длинное и гулкое строение внутри разделили легкими перегородками. По перегородкам вились виноградные лозы, они же украшали деревянные колонны и помосты, на которых были установлены копии зданий.

– Это университет, – Орлов остановился у ближайшей. – А вот там копия Императорского театра…

– Никита, позже, – Георгий Константинович крутил головой. – Нам нужно занять места и пройти досмотр…

Вот про первый день мы угадали.

Досматривали всех и не по разу. Причем не только вручную. На входе были установлены конструкции, весьма напомнившие мне видом вполне привычные по прошлой жизни рамки. Уж не знаю, на что срабатывали, но срабатывали. И тогда к человеку подбегала пара жандармов, просила отойти.

– Беспрецедентные меры безопасности, – произнес Георгий Константинович, подталкивая Никиту в спину. – Орлов, разбирать конструкции нельзя! Вмешиваться в их работу тоже!

– А что можно?

– Можно представлять школу! Держаться с достоинством, которое, я точно знаю, у вас есть! И производить впечатление интеллигентного, хорошо воспитанного юноши. Я верю, что у вас получится!

Орлов даже несколько растерялся.

Георгий же Константинович, обведя нас взглядом, добавил:

– Касается всех. Я понимаю, молодые люди, что вам хочется пройтись, осмотреться. И обещаю, что такая возможность будет. Но не сегодня.

– Почему? – поинтересовался Серега. – Мы просто…

– Нет, – Георгий Константинович не позволил договорить. – Я вынужден взывать к вашему благоразумию. Вы видели, сколько с той стороны людей? А их, я подозреваю, лишь добавится. В Петербурге слишком давно не было развлечений…

– А в третьей секции будут презентовать новый электрический театр! И картину, говорят, везли из Британии. И доступ свободный, – с тоской произнес Орлов, который, кажется, позабыл, что мы здесь вообще не только в выставке участвуем.

– Абрикосовы пастилу раздавать обещались, – добавил Метелька. – А ещё фонтан будет! С ароматною водой, и каждый может набрать…

– И газированная!

Георгий Константинович издал тихий стон.

– Спокойно, – я позволил себе повысить голос. – Георгий Константинович прав. Слишком много людей. И да, будет ещё больше. И ломанут они как раз к пастиле и фонтанам, и что там ещё бесплатного. Никит, тебе так охота мять бока в толпе? Или помрешь, если не увидишь эту картину позже? Не сегодня, а завтра… Метелька, я тебе этой пастилы полпуда куплю! Но позже.

– Не, купить не интересно… – Метелька покачал головой.

– А в толпу попасть интересно?

– Так, – Метелька развел руками. – Тут-то особо и нету…

– Пока нету. Видел? Досматривают каждого, а это не быстро. Людей будет прибывать. И здесь тоже. Но школяры мало кому интересны. А вот там – дело другое. Там, если что, и придавить могут. Да и… Козьма, ты… подумай, тут всякое произойти может.

И от этого мне категорически неспокойно.

Потому что такая толпа сама по себе проблема. Если… рванет, упадет, полыхнет, то вся эта человеческая масса в панике ломанется прочь.

– Именно, – Георгий Константинович выдохнул. – Мне жаль, если вы рассчитывали на иное, но… Никита, я это говорю для вас лично. Но всех тоже касается. Если кто-то из вас решит, что мои просьбы исполнять не обязательно, что можно просто взять и оставить место, и уйти гулять по выставке… сейчас. Без разрешения, – он подчеркнул это тоном. – Я буду вынужден доложить…

– Директору? – Никита был слишком нетерпелив.

– Вашим родителям.

Орлов сразу погрустнел.

– Вот… ну вот зачем так-то! – пробурчал он.

– Затем, что пока я не пойму, что здесь безопасно, я… не буду рисковать.

– А завтра?

– Посмотрим.

– А если… если вот… Георгий Константинович! А вот, скажите, допустим… сугубо теоретически… я повстречаю хорошую знакомую, которая будет чувствовать себя одиноко… или даже заблудится, то…

– Сугубо теоретически? – Георгий Константинович вдруг улыбнулся. – Сугубо теоретически я скажу, что ваш долг как мужчины – помочь вашей знакомой. Но, предупредив меня. И не сегодня… Никита, это действительно не шутки. Уверяю вас, что сегодня наставница вашей знакомой сделает все, чтобы её подопечные не заблудились.

– Ну да. Сегодня её тоже не отпустят.

И хорошо.

Кажется, о чем-то таком и Георгий Константинович подумал.

– Извините, – я позволил себе вопрос. – А что вообще будет? Ну… когда? Конкурс и прочее…

– Конкурс уже начался, – Георгий Константинович посмотрел на меня. Потом перевел взгляд на остальных. – Что ж, понимаю, это упущение… следовало объяснить. Прошу, пройдемте… наше место где-то там, в гимназических рядах.

Ага.

Там. Очень точный ориентир.

Но движемся, и я понимаю, что прав был Георгий Константинович: ангар постепенно заполнялся людьми. И пусть пока их было не столько, чтобы мешать нашему продвижению, но суета создавалась изрядная.

– В нынешний раз, следует заметить, порядка куда больше, – Георгий Константинович остановился, раскрыв бумажную книжицу, которую продемонстрировал нам. – Обратите внимание, к выставке издали отдельный путеводитель…

Эту вот книжицу?

С виду, не сказать, чтобы впечатляла.

– Здесь не только перечень участников, но и краткое описание того, что представляют они к выставке. Если, конечно, таковое было предоставлено. Некоторые даже с фотокарточками.

– И мы попали? – Орлов привстал на цыпочки, пытаясь заглянуть.

– Если вы говорите о роде Орловых, то да… думаю, ваш новый автомобиль многим будет интересен. Как и машины Демидовых. Редко случается поглядеть на механизмы столь впечатляющие… я буду ходатайствовать о проведении отдельной экскурсии для нашей школы. Мнится, это будет весьма познавательно… да и в целом познавательно, хотя, конечно, вопрос безопасности…

Он задумался и встрепенулся.

– Впрочем, если речь о школах, то в путеводителе упоминаются ряды, отданные школьным мастерским, но и только. А вот что касается проектов, то их два типа. Конкурсные и общего порядка.

– Это как? – уточнил Орлов.

А я мысленно присоединился к вопросу.

Мы шли мимо закутков, перед которыми обнаружились таблички. В некоторых уже суетились школьники и взрослые, что-то двигали, выставляли…

– Это так, что далеко не все проекты признаны комиссией достойными пройти дальше, однако она оценила старания школьников. Заявки подавались заблаговременно, как и краткое описание, – пояснил Георгий Константинович, раскланявшись с полной строгого вида дамой, за юбками которой пряталась пятерка худеньких бледненьких девиц. – И потому было решено, что школа сама решает, что представит публике. В конце концов, среди посетителей не мало тех, кто ищет для своих детей достойное заведение, а потому будет рад…

– Презентации, – подсказал я, когда Георгий Константинович запнулся. – То есть по сути на этих местах школы представляют себя и свои достижения?

– Именно. Кубки славы, похвальные и благодарственные листы. Возможно, творческие работы… свояченица моей супруги преподает в одной гимназии живопись. И уверяет, что её ученицы весьма талантливы. Так почему бы не показать эти таланты? Это, может, и далеко от науки, но тоже интересно, наглядно и достойно.

Логично.

Народу на выставке будет много. И приезжих в том числе.

Для них оно полезно.

Для школ… ну, тут школы не бесплатные в большинстве своем, так что тоже. Чем больше учеников, тем выше доход.

– А с нашими работами что?

– А вот вы, господа, успешно прошли предварительный отбор.

– А мы и не заметили, – позволил себе высказаться Шувалов.

– Вы и не должны были. Ни к чему создавать ажиотаж на пустом месте и нервировать юные умы, – Георгий Константинович усмехнулся. – Вы ведь подавали тезисы мне на рассмотрение, как и описание, и прочее все. А уже я озаботился, чтобы все это привели в надлежащий вид и подали в комиссию.

Мы переглянулись.

Как-то оно…

Логично звучало.

– Комиссия займется рассмотрением проектов, которых, как я слышал, более двух сотен… и выберет тридцать достойнейших, которые и будут представлены уже, так сказать, во плоти.

– То есть… если мы не пройдём… – Орлов крутанул рукой. – То не представим? Кому?

– Не знаю, – Георгий Константинович покачал головой. – Знаю, что будет назначен отдельный день, чтобы все участники могли выступить. Рассказать, показать. Продемонстрировать в действии, если найдется, что демонстрировать. Ответить на вопросы. Поэтому одним из условий и была полная завершенность проекта к началу выставки, в том числе с представлением, если сие требуется, опытного образца.

Чтоб…

А…

Даже как-то и не знаю, что сказать.

– Опять же, поэтому и не все успели. Переживать не стоит. В любом случае вы имеете полное право продемонстрировать проект публике, рассказать о нем и принять участие в народном конкурсе. Каждую неделю посетители выставки будут голосовать за лучшие работы. Кроме того собственные награды подготовила купеческая гильдия, и гильдии мастеров, и благотворительные общества, и дворянское собрание, и университет… Многие награды будут вручаться уже ближе к закрытию, как раз для того, чтобы шанс получили и те, кто не успел подготовиться к началу выставки. Скажу больше. Все участники получат памятные медали и похвальные листы за стремление к развитию наук.

Звучало, не сказать, чтоб вдохновляюще.

И обидно даже.

Снова эта подростковая обида, в которой смысла не много. Мы ведь не за медалью на грудь сюда шли, да и проекты… ну, проекты… это просто маскировка. А теперь вот как-то даже не по себе. И Серега надулся.

А Воротынцев тихо вздохнул, будто заранее предчувствуя неудачу.

– Бодрее, господа, – Георгий Константинович вот не выглядел разочарованным. Напротив, кажется, смеялся над нами. – Ладно, юные умы, но вы-то, Никита, должны были понимать, что в комиссии тоже живые люди сидят. И выслушивать две сотни выступлений – это… это, пожалуй, жестоко.

– И обидно.

– Не без того. Но, Никита, Яр, Дмитрий. Вы сами довольны своей работой?

– Пожалуй… да, – Орлов задумался и кивнул. – Отец говорит, что, если доработать, то можно и в производство пускать.

– Да, – сказал Шувалов. А Яр просто кивнул.

– И это главное. А что до конкурсов… ну, тут никогда не угадаешь наперед.

– А когда будет… ну, это заседание? – тихо поинтересовался я. – Со слушанием и прочим?

– Через неделю. Послезавтра должны прийти списки утвержденных, как и более подробные условия… так что, будем надеяться на лучшее. И работать, господа! Работать! В конце концов, я вас для чего сюда взял?