Текст книги "Кинжал Медичи"

Автор книги: Камерон Уэст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Протащился метров на тридцать в лес, зарыл сумку под деревом, вернулся к Арчи и рухнул рядом на прохладную землю.

Куда они увезли мою Джинни?

Глава шестнадцатая

Очнулся я в больничной палате со светло-розовыми стенами. Рядом стояла сестра, проверяла пульс. Часы показывали 9.18. Хорошо. Значит, потеряна только ночь.

Я потрогал повязку на горле. Сестру это, видимо, удивило, она рефлекторно шагнула назад.

– О, вы пришли в себя. Сейчас, я позову их. – Она повесила на спинку кровати дощечку с прикрепленным листком, куда заносила данные о моем состоянии, и вышла. Я увидел, что моя правая нога покоится на подушке.

От пациента на постели рядом меня отделяла тонкая нейлоновая штора. Я пригляделся. Вроде бы Арчи. Комплекция та же. Лицо почти все скрыто бинтами, к правой руке подсоединена капельница. На тумбочке негромко бикал монитор, регистрирующий работу сердца.

Я откашлялся. Горло как будто прочистили проволочной щеткой.

– Арч…

– Мм-м… – пробормотал он в ответ.

– Как ты?

– Мм-м…

– Спасибо тебе.

– Мм-м…

– Арч, скажи, тогда в пансионате это был ты?

– Мм-м…

– Я так и знал.

В палату вошли двое. Один в белом халате со стетоскопом – несомненно, доктор; другой в форме полицейского, седой, с большим животом, в больших очках. Еще один полицейский, молодой, застыл у двери.

Доктор просмотрел запись, сделанную сестрой. Затем подошел ко мне.

– Мистер Барнетт, я доктор Клувер и…

– Что здесь делают полицейские? – спросил я.

– Шериф вам сейчас все объяснит.

– Со мной пришлось повозиться?

– В общем, да. Ожоги первой и второй степени на запястьях и правой ноге, легкий разрыв ткани на правом предплечье. Пришлось восстановить швы на спине, наложенные ранее. Ко всему прочему, вы еще надышались дымом, так что некоторое время будут ощущаться боли в легких. И наконец, самое загадочное. В области горла довольно высокотехнологичным хирургическим инструментом вам кто-то выжег аккуратную букву N.

Не кто-то, с горечью подумал я, а вполне определенная сволочь.

– Как вы с этой буквой обошлись?

– Убрал, – сказал доктор, – подшил. Шрам, конечно, останется. Но если вы обратитесь к пластическому хирургу…

– А как он? – Я показал на Арчи.

– Множественные ушибы лица, сломаны несколько ребер, сотрясение мозга. Внутренние органы, кажется, не повреждены.

– Доктор, он мой друг, – сказал я. – Прошу вас сделайте все возможное и невозможное, чтобы поскорее поставить его на ноги. Сколько бы это ни стоило, я все оплачу. Хорошо?

– Да, я понял. А теперь с вами хочет поговорить шериф.

– О’Тул, выйдите за дверь и не впускайте сюда никого, – сказал седой коп молодому.

– Да, сэр, – по-военному ответил тот.

Шериф приблизился ко мне и произнес скорбным тоном:

– Мистер Барнетт, похоже, у вас большие неприятности. Несколько дней назад некто, по описанию очень похожий на вас, управляя вашим «ягуаром», появился в пансионате в Литтл-Ривер. Затем этот некто устроил перестрелку, в которой погибли четверо иностранцев. Пятого выбросили на берег волны недалеко от пансионата. Возможно, он тоже на вашей совести. И наконец, совсем недавно сгорел ваш дом в Малибу. Но этого мало. Не далее как вчера этот джентльмен, – он показал на Арчи, – чуть не расстался с жизнью. В его доме тоже возник пожар, и, видимо, совершенно случайно в списке гостей опять оказались вы. В вашем бумажнике найдено десять тысяч. Очевидно, вы их выиграли в соревнованиях по армрестлингу?

С койки Арчи донеслось очередное «мм-м».

– Я навел о вас справки, – продолжил шериф. – Вы каскадер. Калифорнийское водительское удостоверение, прежде никаких нарушений, даже улицы переходили в положенных местах. То есть до прошлой недели вы были полным паинькой. Так, пожалуйста, поведайте мне, что, черт возьми, с вами такое случилось?

Шериф на пару миллиметров подтянул свой пояс, поправил очки. Строго посмотрел на меня.

– Учтите, мистер Барнетт, здесь моя территория. И пока я не получу разумных объяснений, вы не сможете выйти даже в туалет. Будете сидеть в тюремной камере, а я потерплю. Рано или поздно придется расколоться. Вы меня слышите?

Получалось, что я арестован.

Дверь палаты отворилась.

– Чарли, – рявкнул шериф, не оглядываясь, – я же сказал, чтобы мне не мешали!

– Моя фамилия Бекетт, – произнес вошедший с изысканным британским выговором. Шериф развернулся.

К нам направлялся знакомый мне инспектор. В черном двубортном костюме в тусклую светлую полоску. На превосходно ухоженной голове знакомая шляпа, щегольски сдвинутая набок. Ансамбль завершали синий галстук и такого же цвета платочек в кармане пиджака. В руке он держал мою куртку.

– Вам сюда нельзя! – взорвался шериф. – Я допрашиваю подозреваемого. О’Тул!

Молодой полицейский приоткрыл дверь.

– Я же вам сказал…

– Успокойтесь, шериф Галлерсон. – Бекетт вскинул небольшую изящную руку. На отложной манжете сверкнула изумрудная запонка в форме параллелограмма.

Такое шериф Галлерсон, наверное, видел впервые.

– И кто же вы, мать вашу? Может быть, сам чертов принц Уэльский?

– Я был бы вам очень признателен, сэр, – сказал Бекетт, – если бы вы произносили этот уважаемый титул грамотно, а именно – Уэльский. – Он извлек из кармана удостоверение в дорогой кожаной обложке, развернул, поводил перед глазами Галлерсона, затем закрыл и возвратил на место.

Следом возник аккуратно сложенный лист бумаги с каким-то замысловатым голубым штампом наверху.

– Ого, Белый дом… – в изумлении пробормотал шериф Галлерсон.

– Слушайте меня, шериф, – произнес Бекетт. – Ни я, ни этот человек, – он показал на меня, – никогда в этой палате не были. Мы рассчитываем на ваше понимание, сэр.

– Эта бумага должна остаться у меня? – растерянно проговорил шериф.

– Нет, – сказал Бекетт, забирая официальное письмо. – Это вам только для ознакомления. – Он улыбнулся. – А теперь, если вы не возражаете, сэр, мы будем собираться.

– Да-да, конечно. – Шериф взглянул на меня в последний раз и вышел вместе с помощником за дверь.

Бекетт подошел ближе. Я размышлял, избегая встречаться с ним взглядом. Несомненно, его привела сюда нужда. Почему? Ведь я не такая уж крупная рыба. Так, пескарь. В чем же дело?

– Освобождая вас, я пошел на известный риск, – начал он. – Полагаю, что могу рассчитывать на сотрудничество.

Я с трудом сел, свесив ноги с кровати.

– Кто были эти вооруженные бандиты в Милане?

– Вы имеете в виду инцидент с автобусом? Вы действовали замечательно.

– Как Теччи узнал, где мы находимся?

– Прекрасный вопрос, – восхитился Бекетт. – Однако боюсь, что не смогу на него ответить. Считайте это тайной.

– Ну а как вы нашли меня здесь?

– В самом начале, когда мы «случайно» столкнулись в Галерее, я прикрепил к отвороту вашей куртки передающее устройство. Мы проследили вас до Милана, а потом потеряли, когда вы выехали из страны, минуя пограничные и таможенные формальности. Чистый трюк. Но куда вы направитесь, догадаться было не так уж трудно. Конечно, в Калифорнию. А здесь опять был принят от вас сигнал из пансионата «Хоулистер-хаус». Потом этот шумный скандал там и, наконец, «Большой Медведь».

– Теччи увез с собой Антонию, – уныло проговорил я.

– Да, к сожалению, это случилось. Но вы живы, а значит, остается надежда. – Он вытащил из кармана диск, который записала для меня Мона. – Нашел в ящичке вашего автомобиля. Неплохая работа. Двести колец из Кругов Леонардо. Неужели удалось что-то распутать?

В палату вошел человек – видимо, из свиты Бекетта. Положил на кровать мою одежду.

Я начал одеваться, поглядывая на Арчи.

– Ты скоро поправишься, дружище.

Неожиданно он открыл один глаз. Посмотрел на меня и едва слышно прохрипел:

– Что с Джинни?

– Она у Теччи… но… – Я посмотрел на Бекетта. – Вы поможете ее вернуть. Потому что я знаю, что означают эти Круги.

Мы вышли на автостоянку медицинского центра.

Бекетт слегка вскинул брови, чмокнул губами.

– Великолепно.

* * *

– Скажите, у вас, случайно, нет под рукой самолета? – спросил я.

– А как же, – ответил Бекетт. – Ждет в аэропорту. Это одно из преимуществ хорошего финансирования.

– И компьютер там, конечно, имеется?

– Ноутбук прямо в автомобиле. – Он показал на серебристый седан, за рулем которого сидел Мобрайт. – С популярным пакетом «Корел-дроу», а на жестком диске все ваши файлы.

– Как с переводом?

– Я эксперт по романским языкам. Свободно говорю по-итальянски. Так что будем работать. И пожалуйста, без фокусов. Я вытащил вас из мясистых лап шерифа, вам нужна мисс Джанелли. Поэтому давайте искать Кинжал вместе.

Он открыл заднюю дверцу автомобиля. Я залез внутрь. Мобрайт в зеркале заднего вида прищурил на меня свои выпученные глазки.

– Итак, – произнес Бекетт, – где начнем?

– В Риме, – сказал я.

Глава семнадцатая

Самолет Бекетта был очень похож на тот, в котором мы летели с Дракко. Только шикарнее. Кожаные кресла, как в салоне президент-класса «боинга». Я пристегнулся. Руки подрагивали не столько от традиционного синдрома высоты, сколько потому, что мы отбывали с континента, где я в последний раз видел Джинни.

Это был какой-то изощренный вид пытки – спастись от смерти, но не знать, жива ли она. Если бы у меня был Кинжал, я бы охотно отдал его в качестве выкупа за ее освобождение. Поэтому нужно поскорее прочитать послание, которое Леонардо зашифровал в Кругах Истины.

– Итак, – сказал Бекетт, включая ноутбук, – в нашем распоряжении около тринадцати часов. Приступаем? – Он вопросительно посмотрел на меня.

Я кивнул. Придвинул к себе ноутбук, открыл нужные файлы. Расположил в соответствующем порядке кольца, повернул так, чтобы добиться соответствия. Затем повторил все со вторым Кругом. Показал результаты Бекетту.

Тот внимательно изучил.

– Значит, чередование внутренних и внешних колец, тридцать шесть градусов на кольцо, переход с одного круга на другой. Ничего не скажешь, остроумно.

– Аналитики Крелла тоже очень скоро до этого додумаются, – сказал я. – Теччи специально взял с собой Джинни, чтобы она переводила. Вы собираетесь ее искать?

– Этим занимается Мобрайт. Однако Крелл хитер. Его ведь ищем не только мы, но и Сун-Та-Ки. Оружейный магнат – очень скользкий психопат. Трудно ухватить. А Теччи… хм… так ведь в мире существует только один Ноло Теччи.

Уже в который раз мне пришло в голову, что Круги совсем не обязательно должны вести к Кинжалу. А что, если Леонардо просто зашифровал письмо, например, к Джиневре де Бенчи?

Ладно, сейчас увидим.

Я рассказал Бекетту, как Джинни догадалась, что Кинжал надо искать в Риме. Он внимательно выслушал.

– Замечательно. Бельведерский дворец в Ватикане. Я думаю, вы правы.

– Это заслуга Антонии. А я всего лишь догадался нужным образом переставить кольца.

– Да, конечно, мисс Джанелли указала на Рим, и ее следует за это поблагодарить. Весьма благородно с вашей стороны приписывать все заслуги ей… но не следует недооценивать и то, что вы сделали с Кругами. Это просто чудо.

Бекетт поправил на своем шелковом галстуке виндзорский узел.

– Теперь давайте попробуем разобрать послание.

Я проделал на экране манипуляции с кольцами первого Круга и в результате получил идущий по кругу текст.

– Замечательно, – сказал Бекетт. – Осталось только его разорвать.

– В каком месте? – спросил я.

Бекетт долго рассматривал Круг, водя по нему своим изящным пальцем, и наконец указал место, где к одной из букв была прикреплена маленькая ручка.

– Попробуйте здесь.

Я разорвал круг в этой точке и развернул текст в строку.

Бекетт вытащил ручку и небольшой блокнот в кожаной обложке. Начал быстро писать.

Прошло несколько минут.

– Что-нибудь получается? – спросил я, сгорая от нетерпения.

Он молчал.

Я ждал, откинувшись на спинку кресла. Попробовал представить Джинни в самолете с Теччи и Креллом и окончательно расстроился. Наконец, спустя, наверное, полчаса, Бекетт озадаченно постучал ручкой по странице.

– Слушайте, я читаю.

«Воспарить с любовью мне и мой каждый друг и вещь ты будешь этот новый хранитель мира ибо с кинжалом над тобой ты переплетение всех спящий скульптор и его крутой изгиб хранитель».

Я молчал. А что тут скажешь?

Бекетт повторил странный текст.

Я вздохнул.

– Хранитель крутого изгиба? Что за чепуха.

– Это придумал Леонардо, – сказал Бекетт, – а я только прочитал.

– Вы уверены, что мы разорвали круг в нужном месте?

– Думаю, да. Вот же указатель. У меня достаточно солидный опыт расшифровки криптограмм, так что разорвали мы круг верно. Теперь остается понять, что все это значит.

Примерное минуту мы молча смотрели друг на друга. Потом я запрокинул голову и несколько раз повторил:

– Хранитель крутого изгиба… хранитель крутого изгиба…

– Реб, это же шифровка, – сказал Бекетт. – Какой-то перестановочный код. – Он постучал ручкой по блокноту. – Может быть, нужно опустить каждое второе слово или каждое третье. Кто знает?

– Сейчас, сейчас… – бормотал я. – Хранитель крутого изгиба… Черт возьми, что значит «воспарить с любовью»?

Рядом с Бекеттом зазвонил телефон. Он снял трубку.

– Обед? Несите.

Меньше чем через минуту появился Мобрайт с изящной тележкой.

– Браво, – сказал Бекетт.

– Могу я спросить, сэр? – почтительно произнес Мобрайт. – Есть ли какие-то успехи?

– Спросить можете, но ответа пока не получите. – Бекетт скривил губы. – А теперь, Мобрайт, закройте, пожалуйста, дверь с той стороны.

От тележки исходил крепкий аромат мексиканской еды, но Бекетт обедать пока не собирался.

Он показал на второй Круг на экране компьютера:

– Будьте добры, разорвите его тоже.

Я проделал необходимые манипуляции, затем встал посмотреть, что на тележке. На одной тарелке было тамале (толченая кукуруза с мясом, красным перцем, жареными бобами и темным рисом). На другой бифштекс из вырезки.

– Вы что будете есть? – Я посмотрел на Бекетта, надеясь, что он выберет бифштекс.

– Один момент, один момент, – проговорил он, приблизив лицо к блокноту. – Тамале Мобрайт приготовил для вас.

– Для меня?

– Да. По моему распоряжению. Вы же это любите.

– Откуда вы знаете? – спросил я, неся тарелку к своему сиденью. – И что, Мобрайт повар?

– Да… – пробормотал Бекетт. – Он может быть кем угодно, и поваром тоже… вот, пожалуйста… я закончил.

«Лев я Бог и предлагать ленивый человек будущего разделить люди тайна мое бородатое сердце человек и никогда не узнает душа».

– Тоже зашифровано. Как и следовало ожидать.

– Чудесно, – пробормотал я. – «Ленивый человек будущего».

– Вот именно.

Он налил из серебряного кувшина в бокал воды, вытряхнул из флакончика несколько капсул, запил и приступил к еде.

Заправил за воротник белую льняную салфетку, отрезал небольшой кусочек мяса. Не спеша прожевал, проглотил, затем отрезал еще. И все это с изящным достоинством, как будто каждый день обедал с королевой.

Я уплетал за обе щеки тамале, продолжая изучать текст.

– Теперь надо оба…

– Пожалуйста, – попросил Бекетт, – вначале прожуйте, а потом говорите.

Я закончил еду – да, этот сукин сын Мобрайт умеет готовить, – и посмотрел на Бекетта.

– Знаете, мне кажется…

– Что?

– Бородатого сердца в природе не существует.

– Резонно.

– Ага. Так что давайте слово «сердце» отсюда уберем.

Бекетт задумался.

– Ладно, убрали. Что дальше?

– А дальше «разделить люди тайна».

– И что?

– Убираем слово «люди» и получим «делиться тайной». Что вы на это скажете?

– Просто потрясающе, – с энтузиазмом проговорил Бекетт.

– Извините, – сказал я, – мне нужно тут прогуляться неподалеку. А потом продолжим. Будем перетаскивать слова, пока не доберемся до смысла. Сколько у нас времени? Часов одиннадцать-двенадцать?

Бекетт посмотрел на свой «Ролекс»:

– Примерно столько.

– Хорошо, – сказал я, вставая.

Возвратившись, я застал в салоне Мобрайта. Он стоял у кресла Бекетта, смотрел в его блокнот. Увидев меня, вздрогнул.

– Ты же вроде должен заниматься поисками Крелла, – сказал я.

– Но я только…

– Вот и иди, делай свое дело. И не мешай нам работать.

Мобрайт слинял. Я занял свое место.

– Не нравится он вам, да? – сказал Бекетт. – Действительно, этот человек чуточку со странностями.

– Пошел он к черту, – сказал я. – Давайте рассмотрим текст второго Круга. Уберем слова «люди» и «сердце». Что остается?

Бекетт прочитал с экрана:

– «Лев я Бог и предлагать ленивый человек будущего разделить тайну мое бородатый человек воля и никогда не узнает душа». Уберем «мое».

Я убрал, поставил между «люди» и «сердце».

– Вот так лучше, – сказал Бекетт. – «Тайна бородатого человека и никогда не узнает душа». Никогда не узнает душа…

– Я убираю отсюда «и», – сказал я. – Ставлю после «сердце».

– И слово «душа» уберем тоже, – предложил Бекетт.

– Почему?

Его серые глаза блеснули.

– Смотрите, четыре слова: «Люди мое сердце и». Разве «душа» сюда не просится?

– Вы правы, – признал я. – «Сердце и душа», очень подходит.

– А теперь посмотрите сюда, Реб. Что мы имеем? «Люди мое сердце и душа». В этом предложении не хватает сказуемого, правильно?

– Правильно, – согласился я. – Пусть будет сказуемое «предложить».

– Давайте поставим глагол «предложить» перед «люди мое сердце и душа». Посмотрим, что получилось.

Мы посмотрели.

«Лев я Бог и ленивый человек будущего разделить тайну бородатого человека никогда не узнает».

– Кто-то должен что-то предложить людям, верно? – сказал я. – Причем в единственном числе. Это местоимение «я». «Я предлагаю». То есть глагол «предложить» тоже должен стоять в единственном числе. Таким образом, имеем: «Я предлагаю людям свое сердце и душу». Что дальше?

– А как быть со словами «Лев Бог»? – спросил Бекетт.

– И «будущее» тоже. Это послание. Леонардо обращался к людям будущего. Поэтому ставим слово «будущее» перед словом «люди».

– Совершенно верно, – подтвердил Бекетт. – Значит, получается вот что:

«Лев Бог и ленивый человек тайну бородатого человека никогда не узнает.

Я предлагаю людям будущего свое сердце и душу».

– Что такое «Лев Бог»?

Несколько минут мы молча размышляли, а потом меня осенило.

– Это не «Лев Бог». А Лев запятая Бог запятая ленивый человек. Ведь Леонардо не использовал знаки препинания.

– Возможно, вы правы, – сказал Бекетт. – Но кто такой лев?

Радость открытия отбивала в моем желудке чечетку. Туда и сюда, от одного к другому я двигался по тропинке, проложенной мастером.

– Это сам Леонардо. Леонардо лев, Леонардо Бог, а ленивый (можно сказать также слабый, вялый) человек тайну бородатого человека никогда не узнает. Вы меня поняли? Он предлагает нам свое сердце и душу.

Бекетт изумленно покачал головой:

– Предлагать-то предлагает…

Я глубоко вздохнул.

– Осталось узнать, кто же этот ленивый и бородатый человек. Или это разные люди?

– Хороший вопрос, – сказал Бекетт. – Может быть, это имеет какое-то отношение к крутому изгибу, а? Кстати, как это вам удается так до всего догадываться?

– Такой вот я удачливый.

– Верно, верно. – Бекетт улыбнулся. – То же самое можно сказать и обо мне.

* * *

Разобравшись в общих чертах со вторым Кругом, мы перешли к первому.

Бекетт прочел вслух:

– «Воспарить с любовью мне и мой каждый друг и вещь ты будешь этот новый хранитель мира ибо с кинжалом над тобой ты переплетение всех спящий скульптор и его крутой изгиб хранитель».

– «Воспарить с любовью мне и мой», – прочел я. – Полная бессмыслица.

– Почему? – возразил Бекетт. – «Воспарить с любовью» вполне нормально.

– Не в сочетании с «мне и мой», – сказал я. – Давайте уберем «любовь». Получится «воспарить с мне и мой».

– Можно допустить, – согласился Бекетт, – принимая во внимание отсутствие знаков препинания. Но по-прежнему звучит странно.

– А давайте вот так, – предложил я.

– «Воспари со мной, мой друг», – прочитал Бекетт. – Замечательно.

– «И вещь ты будешь», – продолжил я. – Извините, «вещь» переместим. Поставим рядом со словами «любовь» и «каждый». Получается «любить каждую вещь».

Бекетт прочел то, что осталось от верхней строчки.

– «Воспари со мной, мой друг, и ты будешь… любить каждую вещь в этом… этом… мире». Реб, тут должно стоять слово «мир». – Он промокнул платком вспотевший лоб.

Я перенес слово «мир». Действительно получилось неплохо.

Бекетт прочел верхнюю строчку.

– «Воспари со мной, мой друг, и ты будешь новым хранителем…» Может быть, вы закончите, Реб?

У меня уже был готов вариант.

– «Воспари со мной, мой друг, и ты будешь новым хранителем кинжала». Черт возьми, мы уже добрались до самого вкусного. Чувствуете аромат?

– Обеими ноздрями, – с восторгом проговорил Бекетт, показывая на верхнюю строчку. – «…кинжала над тобой переплетение». «Кинжала над тобой»? То есть мы имеем: «Воспари со мной, мой друг, и ты будешь новым хранителем кинжала над тобой». Вы видите в этом какой-то смысл?

– Пока нет, – ответил я. – Но читаем дальше: «…кинжала над тобой переплетение всего…» Последнее слово здесь явно ни к чему. Я его убираю в конец нижней строки. Теперь она будет читаться: «…любить каждую вещь в этом мире для всего…» Я, кажется, запутался, «…для всего…» Чего всего? А дальше идет: «…всего спящего скульптора хранителя его крутого изгиба…» Вот тут мы завязли. Дайте мне секундочку подумать… А что, если вот так?

Я прочитал:

– «Воспари со мной, мой друг, и ты будешь новым хранителем кинжала над тобой в переплетении спящего скульптора хранителя его крутого изгиба».

Мы недоуменно посмотрели друг на друга.

– А что, если разбить предложение на два? – Бекетт придвинул к себе ноутбук. – Смотрите, тогда это будет читаться так: «Воспари со мной, мой друг, и ты будешь новым хранителем кинжала над тобой. Переплетение спящего скульптора хранителя его крутого изгиба». Чуть лучше, а?

Я задумался.

– Давайте вместо «над тобой» поставим «наверху». Тогда хотя бы часть фразы будет иметь смысл. «Воспари со мной, мой друг, и ты будешь новым хранителем кинжала наверху».

– Нет, нет, – сказал Бекетт, – «наверху» не годится. Оставим только «над». Тогда получится: «Воспари со мной, мой друг, и ты будешь новым хранителем кинжала над переплетением спящий скульптор хранитель его крутого изгиба». Боже, что-то вырисовывается.

– А нижнюю строку, – сказал я, – можно будет прочитать и так: «Люби каждую вещь в этом мире, потому что вы все…» Ну конечно же, здесь должно стоять «его хранители».

Бекетт прочитал последний вариант:

– «Любите каждую вещь в этом мире, поскольку вы все его хранители».

– Выходит, начало у нас получилось такое, – сказал я. – «Воспари со мной, мой друг, и ты будешь новым хранителем кинжала над переплетением спящего скульптора крутого изгиба».

Мы откинулись на спинки кресел, вконец выдохшиеся. У меня болело все – швы на спине, рука, нога, – а в голове был полнейший сумбур. За окном начали буйствовать оранжевые закатные сполохи.

– Но все равно кое-что стало понятным, – произнес наконец Бекетт. – «Любите каждую вещь в этом мире, ибо вы все его хранители…» И вот это: «…я предлагаю людям будущего свое сердце и душу…»

– Да, – согласился я, – здесь вроде так и должно быть. Но как поступить с остальным? «Воспари со мной, мой друг, и ты будешь новым хранителем кинжала над переплетением спящего скульптора крутого изгиба». И еще: «Лев, Бог и ленивый человек тайну бородатого человека никогда не узнает».

– Этого я не понимаю, – признался Бекетт. – И вообще в моей голове сейчас сплошная каша. Я, пожалуй, схожу немного посовещаюсь с Мобрайтом. Может быть, прогулка немного освежит.

– А сколько времени у нас осталось? – спросил я, чувствуя, как тяжелеют веки.

– Примерно пять часов. Интересно, как дела у аналитиков Крелла? Чего добились они?

– Нет, – пробормотал я, начиная засыпать, – опередить отважного путника им не удастся.

– Это мы скоро увидим, – сказал Бекетт.

* * *

Мне снилось, что я кусок «Чудесного Хлеба». Лежу на стойке, облицованной плитками. Появилась красивая девушка в темных очках с двумя банками. Поставила их рядом со мной. Банки негромко звякнули. Девушка отвинтила крышки, понюхала и улыбнулась. У нее были нежные пухлые губы.

Она взяла серебряный нож. Погрузила в банку слева, достала шоколадно-ореховую пасту и размазала по мне, аккуратно водя ножом туда-сюда, как в телевизионной рекламе. Паста была приятно холодной.

Затем девушка погрузила нож в другую банку. Вытащив ком сладкой фруктовой пасты, размазала поверх ореховой. Так лыжник вспахивает свежевыпавший снег.

Она посмотрела на меня с вожделением, готовая отведать, как вдруг в окно влетел кусок ржаного хлеба. Такой же формы, как и я, но только черный. Я разозлился и от того стал горячим. Паста начала таять. А тут еще этот ржаной хлеб навалился на меня и, заливаясь противным смехом, принялся душить.

Я сопротивлялся изо всех сил. Но ни вскрикнуть, ни подать ей какой-то знак не мог, потому что был хлебом. Затем мне пришло в голову, что я не обычный хлеб, а «Чудесный».

Злой черный кусок продолжал смеяться и прижимал меня все сильнее, выдавливая пасту на белые плитки. Я бросил взгляд на девушку. Она была в ужасе. Хотелось сказать: «Не беспокойся, все будет в порядке». Но я не мог. Просто начал вертеться по часовой стрелке, затем против. А спустя несколько секунд разогнался настолько, что с гудением завертелся с огромной скоростью, как пропеллер. Центробежная сила сбросила злобный ржаной кусок в собачью миску в углу комнаты. Я услышал, как псина направилась туда, постукивая лапами по линолеуму, и взлетел над потрясенной девушкой. Подумал, а может быть, даже сказал ей: «Воспари со мной» – и… проснулся.

Но глаз на открывал. Было досадно. Хотелось подольше побыть с девушкой, чтобы она наконец меня попробовала. Разумеется, это была Джинни. Я предложил ей воспарить. Куда? Вернее, над чем? Ясное дело, над переплетением. Каким переплетением? Конечно, изгибов, созданных спящим скульптором.

Я пытался понять, кто такой этот спящий скульптор. С чем он работает? С деревом? Мрамором? Да, скорее всего с мрамором. Леонардо как-то написал, что скульпторы покрыты мраморной пылью, как пекари мукой. Я вспомнил строчки, переведенные Джинни: «Он ушел снова к пыли». Мне тогда показалось, что речь идет о Франческо Мелци, что он отправился стирать пыль с мебели. И тут меня озарило. Нет, совсем не так. Спящий скульптор и бородатый – это один и тот же человек.

Я открыл глаза и крикнул:

– Спящий скульптор, бородатый человек. Это же Микеланджело.

Сидящий рядом Бекетт встрепенулся:

– О… неужели? Почему вы так решили?

Мой рассказ привел его в восторг.

– Фантастика! – воскликнул он. – Но что это за «крутые изгибы», Реб? Откуда Микеланджело возвратился снова к своей мраморной пыли?

Секундное размышление, и наконец все стало на место.

– Это Сикстинская капелла. Переплетение крутых изгибов, завитушек на потолке. Там они есть, я это точно знаю. Микеланджело пришлось прервать работу над потолком Сикстинской капеллы, чтобы изваять статую Моисея для усыпальницы папы Юлия.

– Реб, – выдохнул Бекетт, – вы совершили потрясающее открытие. Теперь надо выяснить, где именно в Сикстинской капелле спрятан Кинжал. У нас осталось меньше двух часов полета.

Я снова закрыл глаза. И увидел… Леонардо. Вот он двигается по Сикстинской капелле, вскинув глаза к потолку. Чего там только нет, целое море красок, животные, змеи, люди, крутятся, сидят, бегут, парят в воздухе. Где среди них «ленивый человек»? Да не ленивый, нет. А какой? Ну конечно же, «слабый». Что значит «слабый»? Почему «слабый»?

И тут неожиданно с великолепного потолка исчезло все, кроме одной-единственной сцены в самом центре замечательного шедевра Микеланджело. Бог протягивает царственную руку, чтобы коснуться пальцем… слабого человека, – слабого, потому что только что созданного, – и влить в него силу.

– Это Адам! – крикнул я. – Слабый человек – это Адам!

– «Сотворение Адама» – произнес Бекетт. – Вот оно!

– Да-а-а! – подтвердил я. – Кинжал спрятан между вытянутыми пальцами Бога и Адама. На потолке. Теперь я в этом совершенно уверен.

– Мой Бог, – охнул Мобрайт, который околачивался рядом. – Потолок в Сикстинской капелле.

Бекетт промокнул лоб носовым платком.

– У меня нет слов.

Я улыбался.

* * *

Бекетт отослал Мобрайта за чаем. Затем повернулся ко мне:

– У меня только один вопрос, Реб. Как Леонардо поднял Кинжал наверх? Высота потолка примерно двадцать пять метров. Он использовал леса, которые возвели для Микеланджело?

– Нет, леса убрали сразу же, как только он приостановил работу. Чтобы был виден потолок.

– Но туда можно добраться и сверху.

– С крыши, что ли? – спросил я.

– Нет, не с крыши. Дело в том, что капелла была задумана, кроме всего прочего, еще и как крепость. Наверху расположено помещение для охраны, откуда идет проход к бойницам. Леонардо мог определить точное место соприкосновения рук Бога и Адама, измерив расстояние шагами по полу, и затем подняться наверх в комнату охраны и спрятать Кинжал.

– Это очень хорошо. Но ведь там были стражники?

Бекетт вздохнул. Постучал ручкой по кончику носа.

– В том-то все и дело.

– Леонардо спрятал Кинжал ночью, когда Микеланджело спал. Недаром он назвал его «спящим скульптором».

– Да, у него появилась такая возможность, когда Микеланджело, как вы говорите, «ушел снова к пыли», то есть приостановил работу в капелле, чтобы заняться скульптурой. И спрятать Кинжал можно было только после наступления темноты.

– И все же, – сказал я, – проблема охраны остается. Вряд ли стражники уходили оттуда на ночь.

– Папские гвардейцы? Исключено. Это же был Ватикан эпохи Возрождения, когда все опасались поворачиваться друг к другу спиной.

– Тогда как же он это сделал?

Вошел Мобрайт с подносом. Чай и датское печенье.

Я посмотрел на крученое печенье и вспомнил сон, который видел в номере-люкс Нельсона Кукольное Личико. Леонардо в виде печенья-хворост, сбруя, прикрепленная к длинной веревке. Конечно. Притянув к себе ноутбук, я быстро вывел на экран два листа из записок Леонардо. Вот она сбруя, треугольные короба, вложенные один в другой, подъемный механизм.

– Что вы ищете? – спросил Бекетт.

– Эти рисунки он поместил сюда не случайно? – сказал я.

– Так, так… продолжайте.

– А что, если эти три короба с веревкой и шкивами – это выдвигающаяся мачта, на которой можно было подняться к потолку?

– Конечно! И сбруя тоже подъемный механизм, который он использовал, чтобы встретиться с Богом и Адамом. Великолепно! У вас потрясающие способности к логическому мышлению.

Я почти не слышал, что говорит Бекетт. Потому что был сейчас с Леонардо в темной капелле, когда он с помощью дифференциального механизма выдвигал мачту. Наблюдал, как он прилаживает сбрую и поднимается. За спиной мешок с коловоротом, влажной штукатуркой, кистями, красками. Там же и Кинжал.

Кто мог еще додуматься до такого, кроме Леонардо? Какой удивительный замысел! Инструменты, наверное, помогал нести Мелци. Из Бельведера идти сюда недолго. Возможно, они даже воспользовались подземным ходом.

Леонардо все тщательно измерил. Ночью, в пустой Сикстинской капелле, при свете единственной свечи он поднялся к потолку, пробил дыру, вложил Кинжал между пальцами Бога и Адама. Затем все заделал, нарисовал так, что даже гениальный Микеланджело ничего не заподозрил. И спустился.