Текст книги "Правила бунта (ЛП)"

Автор книги: Калли Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)

Не потому, что я хотела вернуться к матери. То, что меня подобрал Олдермен, стало лучшим, что со мной когда-либо случалось. Но было и чувство вины. Олдермен называет это «виной выжившего». Я убралась из Гроув-Хилла ко всем чертям и никогда не оглядывалась назад. Моей матери не так повезло. В то время как мне выпал шанс стать новым человеком с многообещающим, светлым будущим, моя мама застряла в том доме с Джейсоном, избиваемая до синяков, работающая до изнеможения, чтобы накормить множество пристрастий своего дерьмового парня. Но она оставила меня с ним. Мама знала, что он хочет со мной сделать, и все равно оставляла меня с ним каждую ночь, когда могла бы взять меня с собой на работу. Ведь та всегда так делала, пока не появился Джейсон.

Дэшил устраивается на моем пуховом одеяле, прислоняется спиной к стене, оглядывает комнату, и я борюсь с желанием громко рассмеяться. Он здесь так неуместен. Парень рассматривает все мои книги и одежду, которую я забыла сложить перед сном, перекинутую через спинку стула за письменным столом, телескоп на подставке в углу и полароидные фотографии, прикрепленные к стене рядом с моими звездными картами…

– У тебя много вещей для такого маленького пространства.

– Прости. Должна ли я выбросить несколько вещей? Освободить место для твоего эго?

Дэш улыбается, но улыбка не доходит до его глаз.

– Просто наблюдение. Не нужно огрызаться. Мы никогда не будем вести вежливый разговор, если ты будешь оскорблять меня каждый раз, когда открываешь рот.

– И почему мы снова пытаемся вести вежливый разговор? Потому что, по-моему, совершенно ясно выразилась сегодня днем. Я не хочу иметь ничего общего с парнем, который... – Я чуть не падаю замертво, когда Дэш хватается за нижнюю часть своей влажной футболки и стягивает ее через голову. И теряю ход своих мыслей. – Э-э... извини… что... Ох! Эм... нет... нет, надень ее обратно. Немедленно надень ее обратно.

В Вульф-Холл отсутствует строгий дресс-код, но администрация академии настаивает на том, чтобы ее студенты всегда носили одежду. Я видела Дэша в боксерах в больнице, но была слишком ошеломлена всей этой кровью, чтобы разглядывать его. Теперь же я могу рассмотреть тело парня. Его грудь сплошные мышцы, кожа теплого золотистого цвета. Стараюсь не позволять своему взгляду опускаться вниз, но вскоре он перемещается с ключиц парня на грудные мышцы, беспомощно скользя по его прессу, прямо к…

«О боже мой. О, мой добрый гребаный бог, я только что посмотрела прямо на его член».

Смех наполняет мою маленькую спальню.

– Все в порядке, Мендоса? Кажешься немного взволнованной.

Да как он смеет быть таким самодовольным. В моей спальне. Он появляется здесь посреди ночи, промокший насквозь, чертовски дерзкий, устраивается поудобнее, а потом снимает футболку? Серьезно, в какой реальности я живу? Откидываю голову назад так сильно, насколько это физически возможно, уставившись в потолок.

– Просто оденься, Дэш. Я не шучу. Ты... Подожди! Какого черта ты делаешь?

Я скажу вам, что он делает. Парень поднимается на ноги. Стоит всего в нескольких сантиметрах от меня, расстегивает джинсы и стягивает их вниз.

– Стой, стой, стой! Ты не можешь просто появиться на моем пороге, раздеться и ожидать, что я просто… – Я запинаюсь и слегка взмахиваю руками. Должно быть, выгляжу как идиотка, открывая и закрывая рот, но, очевидно, я не очень хорошо справляюсь с тем, что происходит.

Подтянутые ноги.

Обтягивающие черные боксеры.

Слишком обтягивающие.

Я вижу очертания его барахла сквозь ткань и не могу перестать смотреть.

«Господи, Карина, прекрати, бл*дь, пялиться!»

– Что? – безжалостно хихикает Дэш, наступая на скомканную материю у своих ног и вылезая из штанов. – Ожидаю, что ты просто... что?

– Пересплю с тобой, – шиплю я. – Просто позволю тебе пихнуть в меня.

При этих словах Дэшил падает обратно на кровать, подавив приступ смеха.

– Не волнуйся. Я не планирую пихать в тебя.

Качаюсь на носках, борясь с желанием распахнуть дверь своей спальни и выскочить из здания под дождь. Уровень моего смущения растет с каждой секундой. И достигает уровня «Оставь меня здесь умирать», когда парень приходит в себя достаточно, чтобы сесть и посмотреть на меня.

– Черт возьми, девочка. Ты меня убиваешь.

Убиваю его? Как будто перспектива того, что он переспит со мной, настолько забавна и невероятна, что само упоминание об этом заставляет его смеяться до смерти.

Фу, как грубо!

Пытаясь скрыть свое смущение, я подхожу ближе и тыкаю его в грудь указательным пальцем.

– Тогда объяснись, или я вызову дежурного по этажу.

– Кристи? – Дэшил вытирает глаза. – Ты собираешься привести сюда Кристи Дейдрик? Она самый религиозный человек, которого я когда-либо встречал, а я ходил в католическую школу до того, как приехал сюда. Монахини и все такое. Она исключит нас обоих, поверь мне. Я знаю это по собственному опыту. – Однако Дэш, должно быть, видит, как растет мой гнев, потому что протягивает руку, закатывая глаза. – Хорошо. Успокойся, милая. Я просто показываю тебе кое-что. Смотри. – Парень поворачивает руки ладонями вверх и вытягивает их, дергая головой вниз. В частности, на сгибы локтей. – Никаких следов от уколов. Ни одного, – говорит он, бросая на меня взгляд «я же тебе говорил».

– Это ничего не значит.

– Как ты думаешь, почему я стою здесь в нижнем белье? Ты не найдешь следов на моем теле, милая. Давай, попробуй найти хоть одну отметину от иглы.

Итак... он солгал. Для меня это не должно иметь значения. Если парень хочет покончить с собой с помощью тяжелых наркотиков, то это его дело. Так почему же тогда я испытываю такое облегчение?

Дэш переворачивает руки.

– На тыльной стороне ладоней ничего нет. Между пальцами тоже. Ни на ногах, ни на ступнях. – Он показывает мне каждую конечность, и, как подозрительная, сбитая с толку дура, я смотрю, чтобы убедиться, что тот говорит правду. На нем нет никаких отметин. Ни одного места укола.

– Чего ты надеешься добиться, придя сюда и показав мне это? – шепчу я. – Какой в этом смысл?

Дэш задумывается. Или, во всяком случае, молчит, уставившись в пол, прижимая кончик языка к припухлости нижней губы. Через некоторое время он говорит:

– Людям нравится верить во всякое дерьмо обо мне, Карина. Большую часть времени мне на это наплевать. Но ты? Я не мог смириться с тем, что ты поверила в эту чушь.

Он берет свои джинсы и стряхивает их. Я смотрю, как парень медленно надевает их, кусая щеку изнутри. Только когда Дэш засовывает руки в мокрую футболку, я позволяю себе заговорить.

– Так, значит, это все? Ты убедил меня, что не наркоман. Теперь уходишь? И будешь снова игнорировать меня и притворяться, что меня не существует?

Дэшил проводит руками по волосам, которые немного суше, чем когда он впервые вошел в мою комнату, но все еще достаточно влажные, чтобы пряди слиплись.

– А какая альтернатива? Узнать друг друга получше? Поделиться всеми нашими самыми глубокими, самыми темными секретами? Ты что, хочешь встречаться со мной, Карина Мендоса? – Он холодно смеется. – Мы уже проходили через это. Я не могу ни с кем встречаться. Я лишь трахаюсь, вызываю ненависть и еще много чего... но ты не хочешь встречаться со мной, Кэрри. Поверь мне.

– И ты так хорошо меня знаешь? – Я киплю от гнева, моя кровь бурлит в венах, ненавидя тот факт, что это болезненное, жалкое чувство разочарования переполняет мой желудок. Он снова отвергает меня. – Не говори мне, чего я хочу и чего не хочу, придурок. Ты ни хрена обо мне не знаешь. Если я тебе не интересна, то наберись смелости сказать это четко и ясно. Вместо того, чтобы танцевать вокруг и отступать в сторону, и... и быть таким чертовым англичанином.

– Большинство людей находят дух Англии очаровательным.

– Ну, не я. Это раздражает. Ты всегда обходишь стороной все, что хочешь сказать. В разговоре с тобой никогда нельзя провести прямую линию из пункта А в пункт Б…

– Прямые линии скучны. Где самое интересное в прямых линиях?

– ...приходится блуждать и выбирать самый длинный, самый малоизвестный маршрут из всех возможных. И вдобавок ко всему, ты настолько неясен в своих мотивах или целях, что невозможно сразу понять…

– Я не могу быть прямолинейным, как остальные. Я пытался. Это причиняет мне физическую боль. Но ладно. Если ты настаиваешь, я попробую. – Дэш выпрямляется во весь рост, хрустит пальцами и смотрит на меня сверху вниз, его глаза полны ледяного пламени. – Я бы трахнул тебя, милая. Но потом, вероятно, никогда больше не заговорил бы с тобой. И ты бы возненавидела меня. А мне было бы все равно, что только заставило бы тебя ненавидеть меня еще больше. Выпускной в конце концов пройдет, и я произнесу какую-нибудь речь. Ты будешь сидеть в своем кресле во втором ряду, и тебя будет переполнять жгучая ненависть ко мне. А я... я ничего этого не замечу. Ни черта не почувствую. Мне будет все равно. Будет чудом, если я вообще вспомню о твоем существовании.

Он замолкает.

– Итак, как я уже сказал. Тебе лучше забыть обо мне, милая. Как только ты кончишь на мой член, я перейду к следующей хорошенькой девушке с приличного размера сиськами, и на этом все. Ты ничего не услышишь от меня. Не будет никаких сообщений. Мы не пойдем рука об руку по коридорам этой помойки. Я погублю тебя. Стану той уродливой раной в памяти, которая никогда не затянется, гноящаяся и отравляющая все будущие отношения, которые у тебя когда-либо будут, потому что я сделаю невозможным для тебя доверять всем мужчинам. А потом я вернусь в Англию, буду сидеть на своей испорченной заднице, перечитывать классику и трахать домработниц, потому что мне больше нечем заняться. Не думая о тебе… – Он подходит ближе, протягивает руку, берет прядь моих распущенных волос и задумчиво наматывает ее на палец. – Не помня о тебе. Не заботясь о том, что я причинил тебе боль. – Дэш делает паузу, и именно тогда я, наконец, достигаю своего самого низкого и самого презренного состояния. Потому что его слова ранят больше, чем острый край лезвия бритвы – я никогда не чувствовала себя так ужасно, как сейчас – но все же прижимаюсь к нему. Все еще жажду его прикосновений. У меня все еще кружится голова от его близости и от того факта, что чувствую запах ночи и дождя на его теплой коже. И несмотря на то, как сильно ненавижу себя за это, я все еще чертовски хочу его.

Он подходит на дюйм ближе. Еще ближе. Боже, его губы так близко к моим, что Дэш мог бы поцеловать меня. Это не займет много времени. Всего пара миллиметров.

– Дело не в том, чтобы знать тебя или чего ты хочешь, Кэрри, – шепчет он. – Я знаю себя. Я плохая новость для всех, дорогая. Не думай, что ты особенная.

Тревожный жар обжигает мне горло, глаза щиплет от собравшихся слез. Наконец-то я осознаю, насколько слаба, и собираю воедино кусочки самоуважения. Отступив назад, отвожу от него взгляд, заставляя себя сглотнуть.

– Убирайся. Я серьезно. Тебе пора уходить.

Слышу его приглушенный смех. К счастью, я спасаю себя от того, чтобы увидеть губительную ухмылку, которая, несомненно, появилась на его губах.

– Умница, девочка. В этот раз ты меня убедила. – Парень подходит к двери и открывает ее, но не уходит сразу. Конечно, он должен сделать последний прощальный щелчок по носу. – Прости, если я не поздороваюсь в следующий раз, когда наши пути пересекутся.

– Я должна быть расстроена этим? – шиплю я. – Ты ведешь себя так, будто только что разрушил мою жизнь. Мне не хочется тебя огорчать, но я пережила гораздо худшее, чем ты, Дэшил Ловетт.

– О, милая, – напевает он. – Ты ошибаешься. Нет ничего хуже меня.

Дверь с тихим щелчком закрывается за ним.

ГЛАВА 14

ДЭШ

«Да. Теперь ты это понимаешь. Я – мудак. Первоклассный гребаный кусок дерьма, разбивающий сердца, чертовски грубый, злобный долбаный мудак».

Я думаю об этом, сидя на английском следующим утром, изображая такое скучающее и надменное выражение, что даже Рэн, развалившийся на кожаном диване под окном, бросает на меня насмешливый взгляд «Кто насрал в твои кукурузные хлопья?».

Я чувствую себя грязным. В данный момент нельзя называть меня мужчиной, это слишком великодушный титул. Я голем, созданный из пылающих мешков с дерьмом и мусором. В другом конце комнаты Карина сидит рядом с Марой Бэнкрофт. Я чувствую, как она пульсирует от смущения и гнева – ее настроение порождает жар, который можно почувствовать даже с другой стороны логова Фитца. Он покрывает мою кожу волдырями, вызывает радиационное отравление, опаляет нервные окончания, и все же, похоже, больше никто не страдает от него. Никто, кажется, даже не замечает.

Девушка не смотрела на меня с тех пор, как вошла в комнату и бросила сумку у своих ног. Как и обещал ей вчера вечером, я тоже не смотрю на нее. Не напрямую. Тем не менее, скрытно наблюдаю за ней краем глаза. Мой взгляд блуждает по комнате, перескакивая с белой доски в передней части класса на потолок, в окно, но единственное, на чем я могу сосредоточиться – это девушка в ярко-фиолетовых джинсах на другой стороне комнаты.

Скоро мне придется трахнуть случайную незнакомку в «Косгроув», чтобы убедить своих друзей, что мне наплевать на Карину. Хотя это не так. Реально, черт возьми. Я не могу перестать думать о ней. Не могу перестать злиться на ее любопытную задницу. Не могу перестать думать о том, какая она чертовски милая, когда злится. Я бы заплатил кому-нибудь хорошие деньги, если бы они могли подсказать мне, как выкинуть из головы образ ее тугих маленьких сосков, торчащих из-под футболки. Это было бы чертовски здорово.

Я не могу ею интересоваться. Просто не могу. Поэтому притворяюсь.

Моя незаинтересованность требует, чтобы я был убедителен. Я зеваю. Тыкаю кончиком шариковой ручки в блокнот. Вытягиваю ноги, скрещиваю их в лодыжках и не смотрю на Карину Мендоса.

Фитц все еще болтает о графе Монте-Кристо, и я отключаюсь. Когда улучаю минутку, возвращаясь в реальность, не могу не нарисовать картину того, что происходило между моим другом и тем ублюдком в лабиринте на днях. И мои внутренности скручиваются в узлы. Моя неприязнь к Фитцу, которая раньше, возможно, была немного необоснованной, теперь кажется совершенно оправданной. Слишком гладкий. Слишком отполированный. Слишком чертовски крутой. Он учитель английского в академии для избалованных богатых детей, черт возьми, и ходит по этому месту, как будто написал «Над пропастью во ржи». Фитц нихера не крутой. Он – гребаная крыса, а я не люблю гребаных крыс.

Если он сделает что-нибудь, чтобы испортить отношения с Рэном, и я имею в виду все, что негативно повлияет на моего друга, я уничтожу его.

Рэн никогда не выбирал безопасных решений. Он чертовски умен, но это часто не подразумевает осторожность. Я мог бы задушить этого тупого ублюдка, правда. Если Рэн хочет устроить незаконное свидание с преподавателем Вульф-Холла, то мог бы выбрать буквально любого другого и сделать лучший выбор. Например, мисс Нейсмит из отдела информационных технологий. У нее в заднице палка, засунутая по самое горло, но опять же, это прекрасная гребаная задница. Он мог бы вдоволь повеселиться с ней.

И если все это было больше связано с экспериментами с мужчинами, тогда ладно. У меня нет никаких проблем с этим. Но что не так с Сэмом Левитаном? Левитан – заведующий кафедрой математики. Намного горячее, чем Фитц. Женская половина Вульф-Холла постоянно писает кипятком и стонет по поводу того, что Левитан на самом деле гей, и ни у кого из них нет с ним шансов.

Фитц обычно встречается с женщинами. Или, лучше сказать, девушками. Общеизвестно, что он все время трахал старшеклассниц в беседке, когда мы были первокурсниками. Эта странная связь между этим мудаком и Рэном так неожиданна и маловероятна, что что-то в этом просто не так.

В середине урока Фитц замечает, что я уставился на него, и, прищурившись, поправляет очки на носу.

– Простите, у меня что-то на лице, лорд Ловетт? Ты уже довольно давно сверлишь дыры в моем черепе.

«О-о-о, посмотри на себя, ты такой наблюдательный и все такое».

Рэн, который последние тридцать минут притворялся спящим, приоткрывает один глаз и смотрит на меня. Все смотрят на меня. Все, кроме Карины, которая не сводит глаз с двери, как будто мечтает о побеге.

– Тебе не нравится, когда я не обращаю на тебя внимания. Не нравится, когда уделяю слишком много внимания. Тебе просто не угодишь, Уэсли.

– Ну что ж… – Фитц ухмыляется. – Поскольку мы так старательно используем правильные имена друг друга в этом классе, «доктор Фитцпатрик» думаю было бы более уместно. На самом деле ученику не подобает называть меня по имени.

Моя очередь усмехнуться.

– И нам бы не хотелось, чтобы сейчас между учеником и учителем возникла какая-то неуместность, не так ли?

Рэн закрывает глаз, который открыл, и снова закрывает лицо рукой. Его совершенно не трогает моя маленькая раскопка. С другой стороны, у Фитца не такое бесстрастное лицо, как у моего друга. Его щеки краснеют. Он проводит рукой по волосам, что может показаться небрежным для остальной части класса, но выглядит чертовски взволнованным для меня.

– Давай просто продолжим занятие, хорошо? Поскольку вы так увлечены моим сегодняшним уроком, лорд Ловетт, почему бы вам не подойти сюда и не поиграть в небольшую игру. Расскажи нам о графе Монте-Кристо. Думаю, нам следует немного поспорить.

«Неправильный выбор слов. Ты не хочешь играть со мной ни в какие игры».

Большинство моих одноклассников стали бы спорить о том, что им поручили это задание, но я не подаю виду. Встаю и направляюсь в начало класса, одаривая Фитца холодной, отстраненной улыбкой, становясь рядом с ним. Когда мы все сидим на удобных диванах или в изъеденных молью креслах с откидной спинкой, Фитцу, должно быть, так легко чувствовать, что он контролирует ситуацию. При росте в шесть футов он, должно быть, чувствует себя гигантом, возвышаясь над всеми нами. Ну, сейчас я стою рядом с ним, и у него ни хрена не осталось преимущества.

«Может, я и вдвое моложе тебя, но во мне шесть футов три дюйма, ублюдок, и я определенно накаченнее тебя».

Фитц прочищает горло. Подходит к своему столу и садится на его край, сложив руки перед собой с выжидающим выражением на лице.

– Ну? У тебя есть тема для дебатов? Ты вообще читал эту книгу, Дэш, или... ты просто стоишь здесь и тратишь время впустую?

О, выпускаем когти, не так ли? Бедняге не нравится, что я доставляю ему неприятности. Скорее всего он боится того, что, по его мнению, я знаю, и пытается заставить меня вести себя прилично. Ну, я не из тех, кого можно запугать. Может быть, пришло время Уэсли Фитцпатрику понять это.

Смотрю на него сверху вниз и в уголках моего рта появляется легкая улыбка.

– Хочешь тему для дебатов? Как насчет концепции неизбежности в книге? Я думаю, что враги Эдмона неизбежно в конце концов станут жертвами его гнева. До того как Эдмона заперли в этой камере, он был рассеян. Но как только оказался в ловушке, ему не оставалось ничего лучшего, как планировать свою месть. Обстоятельства были таковы, что не оставалось ничего лучшего, как сосредоточиться на этом отчаянном порыве. «Только несчастье раскрывает тайные богатства человеческого ума, – цитирую я. – Для того чтобы взорвать порох, его надо сжать. Тюрьма сосредоточила все мои способности, рассеянные в разных направлениях. Они столкнулись на узком пространстве, а вы знаете, из столкновений рождается электричество, из электричества молния, из молнии – свет». – Я пригвождаю его ледяным взглядом. – Мне продолжать?

Фитц массирует пальцами висок, смеясь с излишним энтузиазмом.

– Ну, черт возьми. Очень впечатляет. Мне следовало бы знать лучше, чем бросать вызов человеку твоего воспитания о знании классики. Ты ведь выучил наизусть все произведения Александра Дюма еще до того, как тебе исполнилось шесть лет, не так ли? – Он качает головой, все еще ухмыляясь, как идиот. – Мне действительно жаль тебя. У тебя, наверное, было немного друзей в детстве, а?

«Ух. Агрессия? Опрометчиво, чувак. Очень опрометчиво».

Я показываю ему зубы.

– Думаю, да. Наверное, именно поэтому мои друзья так важны для меня сейчас. И я буду отчаянно защищать их.

Мои угрозы уже даже не завуалированы. Я выбрал эту цитату из «Графа Монте-Кристо» по определенной причине. Раньше мое внимание не было сосредоточено. Я не был сосредоточен на нем, но теперь, когда это так, потребуется лишь малейший толчок, чтобы подтолкнуть меня к действию. «Из столкновений рождается электричество, из электричества молния, из молнии – свет». Его действия будут иметь последствия, и я – последствие, с которым Фитц не захочет иметь дело.

– Боже, Ловетт, какого черта ты делаешь? – Необычайно крикливая Мара Бэнкрофт, сидит на диване с цветочным принтом рядом с Кариной. – Ты задал нам тему. Садись уже. Никто из нас не подписывался на твой душещипательный момент: «Боже мой, я так люблю своих друзей».

Фальшивый английский акцент, которым она попугайничает, оскорбителен. Во-первых, это акцент «кокни»⁷, который совсем не похож на классический британский акцент, который отец вдолбил в меня с детства. Судя по пародии Мары, она не знает разницы между дальним членом королевской семьи и статистом в актерском составе гребаного «Оливера». Раньше я никогда не задумывался о ее существовании, но сейчас... очень быстро решаю, что не стал бы мочиться на нее, даже если бы она была в огне.

– Почему бы тебе не трахнуть себя зараженным гепатитом дилдо, Бэнкрофт? – четко произношу я, чтобы убедиться, что она понимает меня сквозь мой гребаный английский акцент.

Весь ад вырывается на свободу. У Мары отвисает челюсть. Она прижимает руку к груди, на лице появляется шокированное выражение, и девушки, сидящие в первом ряду, начинают визжать.

– О боже мой! Фитц! Ты не можешь позволить ему так говорить! Боже мой!

За этим следуют еще: «О, боже!». Потом в дополнение парочка: «Это сексуальное домогательство!» и «Что за отвратительные слова!». Парни просто смеются и толкают друг друга локтями, кричат и швыряют в Мару скомканные бумажки.

Рэн теперь сидит, небрежно сцепив руки за головой, как будто развалился в шезлонге на пляже, ожидая, когда наконец подалут «Пина-Коладу», которую заказал пять минут назад. На его лице появляется крошечная веселая ухмылка. Ликование же Пакса более открыто. Он лежит на полу, наставив на меня пальцы-пистолеты, как будто я только что сделал весь его чертов год.

– Жестко, Ловетт. Чертовски жестко!

– Да, это было чертовски невоспитанно. – Фитц драматично вздыхает. – Хорошо, ваша светлость. Я либеральный парень большую часть времени, но это было уже чересчур. Ты должен извиниться перед Марой.

– Спасибо за предложение, но я, пожалуй, откажусь.

Фитц выглядит удивленным.

– Никаких извинений?

Я качаю головой.

– Нет.

– Тогда ладно. – Он обходит стол с другой стороны и достает из верхнего ящика стола ярко-розовый блокнот. Класс бунтует, когда Фитц что-то строчит, бросает ручку, вырывает верхний лист из блокнота и протягивает его мне. – Поздравляю. Ты являешься первым получателем официального наказания, которое мне пришлось выдать за весь год. Надеюсь, ты гордишься своим достижением.

Я принимаю листок бумаги и с размаху кланяюсь.

– Я в восторге, черт возьми.

ГЛАВА 15

КЭРРИ

– Что за засранец. Можешь поверить, что он сказал мне таакое? И вообще, какого хрена Рэн делает? Он просто сидел и улыбался, как идиот. Рэн должен был вырубить его или что-то в этом роде. Так поступил бы любой нормальный парень.

Обед почти закончился, а Мара все еще разглагольствует о том, что Дэш велел ей пойти и трахнуть себя зараженным гепатитом дилдо. Единственный раз, когда она перестала болтать об этом, это когда сунула в рот немного своего салата «Уолдорф» и не могла говорить, потому что жевала.

Я потягиваю свой апельсиновый сок, изо всех сил желая, чтобы она сменила тему, но точно зная, что этому не бывать.

– Но Рэн ведь ненормальный, так ведь? В том-то все и дело. Они все ненормальные, черт возьми. Дэш хамит и думает, что может говорить все, что ему заблагорассудится. Так что, да. – Я киваю для выразительности. – Да, я могу поверить, что он сказал это тебе. Потому что он дерьмо. И Рэн – дерьмо. И Пакс – дерьмо.

– А что Пакс? – Глаза Прес широко распахнуты, когда она садится рядом с Марой.

Можно было подумать, что она насытилась Паксом Дэвисом после того, как тот заговорил с ней на злополучной вечеринке, но нет. Сейчас она так же без ума от парня, как и всегда. При звуке его имени в столовой академии, ее уши навострились, а зрачки расширились.

– Ничего. Мы говорим не о Паксе, – огрызается Мара. Она говорит как вспыльчивый и раздражительный ребенок. – Мы говорим о Дэшиле Ловетте и о том, каким отвратительным он был со мной на утреннем уроке английского. Кстати, где ты была? – Мара бросает обвиняющий взгляд в сторону Пресли, как будто она оскорблена тем, что той не было в классе, чтобы защитить ее честь.

Щеки Пресли краснеют.

– Моя мама в городе. Она отвезла меня к врачу и... – Прес краснеет еще больше. – И посадила меня на таблетки. Она взломала мою электронную почту и прочитала фанфики, которые я отправляла своей подруге домой.

Я спрашиваю:

– Фанфики?

Мара говорит:

– Таблетки?

Пресли выглядит так, словно вот-вот умрет от смущения.

– Ладно. Да. Ну и что? Я пишу фанфики. Я не публикую их в Интернете или что-то в этом роде. Единственный человек, который их читает – это Сара, и она никогда никому их не покажет.

– Ты пропускаешь ту часть, где твоя мама заставила тебя принимать противозачаточные, Прес, – повторяет Мара.

– Почему это так важно? Вы обе принимаете таблетки.

– Так и есть, ты права. Но у меня много секса, а у Кэрри месячные вышли из-под контроля. Зачем тебе понадобилось принимать таблетки из-за какой-то истории, которую ты написала?

Несмотря на весь ее опыт и смекалку, Мара иногда бывает немного туповатой.

– Потому что в истории было полно секса, – говорю я. – Живописного секса. А мама Прес не хочет, чтобы ее единственная дочь залетела в старшей школе. И... о... о нет. Пресли. О чем твой фанфик? Скажи мне, что в нем не фигурирует парень по имени Пакс?

– Нет, – надменно отвечает она. – Если хочешь знать, его зовут Дакс, и вся эта история совершенно не связана с моей жизнью здесь, в Вульф-Холле. – Если подруга говорила также, когда пыталась продать эту ложь своей матери, неудивительно, что сейчас она принимает противозачаточные средства.

В глазах Мары пляшут озорные огоньки. Она наклоняется ближе к Прес с заговорщическим видом.

– Какого цвета волосы у девушки в этой твоей истории, ты, маленькая шлюшка?

– Рыжего. Какая разница! Перестань смеяться! Рыжие волосы встречаются гораздо чаще, чем вы думаете!

– Я хочу прочитать это возмутительно-непристойное произведение, – заявляет Мара.

– Нет. Ни за что. Ни в коем случае. – Прес так яростно качает головой, что чуть не вытряхивается со своего места. – Мама все равно заставила меня удалить письма. Теперь они исчезли.

– Я не такая доверчивая, как твоя мама, подруга. Ты немедленно выуживаешь это дерьмо из корзины.

– Нет!

Бедная Пресли. С первого курса мы были вынуждены давать и делать все, что Мара хочет. Замечательно, что на этот раз Прес заступается за себя и говорит «нет», но мне также интересно, как долго это продлится. Когда Мара нацеливается на что-то, она подобна собаке с костью – та не сдается.

– Прошу прощения.

Я поднимаю взгляд, и у меня перехватывает дыхание. Моя улыбка исчезает. Рэн Джейкоби стоит рядом с нашим столиком с чашкой кофе навынос в руке и смотрит прямо на меня. Мой язык словно сделан из наждачной бумаги. Его глаза тревожного оттенка зеленого – такие яркие, что кажутся ненастоящими. Из нагрудного кармана его полуночно-черной рубашки на пуговицах торчит какое-то перо.

– Карина, верно? – Парень наклоняет голову под углом, словно он инопланетянин, все еще пытающейся понять, как работает язык человеческого тела.

– Э-э... Рэн? – Мара машет рукой перед моим лицом, пытаясь привлечь внимание парня. Он бросает на нее такой пустой взгляд, что у меня по спине пробегает холодок. Однако Мара кокетливо улыбается, предпочитая не обращать на это внимания. – О, привет. Да, помнишь меня? Я та девушка, с которой ты переписывался, Мара. Сегодня вечером мы идем на свидание. Ты пригласил меня потусоваться.

Рэн выглядит смущенным. Он делает глоток из своего кофе из стаканчика.

– Я знаю, кто ты.

– Ладно. Итак..? – Мара пожимает плечами, поднимая руки вверх. – Что ты делаешь? Почему клеишься к моей подруге прямо у меня на глазах?

Искаженный лай смеха вылетает из его рта.

– Клеюсь к ней? Даже не собирался. Я спросил, зовут ли ее Карина.

– Ты знаешь, что это так, – говорю я сквозь стиснутые зубы. – Чего ты хочешь, Рэн?

Его взгляд возвращается ко мне, внезапно становясь более сосредоточенным.

– Ничего особенного. Я только что понял, что мы на самом деле не знали друг друга. Какова твоя история?

– Какова моя история? – Если мой голос звучит недоверчиво, то это потому, что, черт возьми, так я себя чувствую.

– Да. Откуда ты? Почему ты здесь? Твои родители военные?

«Ладно, что сейчас происходит?» – задаю я вопрос в своей голове.

– Эй! Джейкоби! Какого хрена? – спрашивает Мара вслух. – Ты не задал мне ни единого личного вопроса. Зато Кэрри устроил допрос с пристрастием. И говоришь, что не клеишься к ней?

– Я уже знаю о тебе все, что мне нужно знать.

Она откидывается на спинку стула.

– Серьезно? Откуда же я тогда? Почему я здесь? Мои родители военные?

– Все это не имеет отношения к делу.

– Ах нет? – Ее голос на три октавы выше, чем нужно. Ребята за соседним столиком смотрят на нас.

– Потому что ты совершенно ясно изложила свои намерения. – Парень указывает на нее своим стаканчиком с кофе. – Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул. Хочешь, чтобы мой член был у тебя во рту, а мои пальцы – в твоей киске. Это все, что мне нужно знать о тебе.

Ее челюсть падает на пол во второй раз за сегодняшний день. На этот раз моя челюсть присоединяется к ее. Прес смотрит на свою еду, ее шея и грудь покрыта красными пятнами.

– Что за?.. – ахает Мара.

– Ты сама спрашивала обо мне что-то личное? – спрашивает он. – Знаешь ли ты хоть что-нибудь обо мне из нашего разговора, когда пыталась узнать меня получше?

Мара нервничает.

– Потому что сообщения, которые ты мне присылала, граничат с порнографией. Не совсем светская болтовня. Я не говорю, что в этом есть что-то неправильное. Мне нравится хорошая фотка киски так же сильно, как и любому другому парню…

Мара вскакивает со своего места, два круга унижения окрашивают ее щеки. Ее нижняя губа тревожно подрагивает, перед слезами.

– Сегодня что, день «прикопайся к Маре»? Ты отвратителен. Я отправила это тебе лично!