Текст книги "Правила бунта (ЛП)"
Автор книги: Калли Харт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц)
– Знаешь, – тихо говорит он. – Я мог бы дать тебе дозу бесплатно, если захочешь использовать альтернативный способ оплаты.
Джейсон отрывает взгляд от зажигалки, ложки и героина в руках.
– Хм?
Дергающиеся, тревожные глаза Кевина на мгновение находят меня, и вот. Дело сделано. Предложение сделано. Его смысл совершенно ясен. Желчь подступает к горлу, раскаленная добела волна ужаса полыхает вверх и вниз по позвоночнику. Джейсон смеется, возвращаясь к своей задаче, щелкая колесиком зажигалки так, что пламя лижет дно ложки.
– Этот способ оплаты стоит больше, чем все остальные в округе Кларк, дружище. Ты целишься слишком высоко.
Страх, пронзивший мой живот секунду назад, ослабевает... но ненадолго.
– Имей в виду, всегда есть место для переговоров, – говорит Джейсон.
Я реально думала, что он собирается защитить меня. Не потому, что Джейсон действительно заботится обо мне, нет. Просто думала, он собирается защитить свой приз. Знаю, что он долго ждал, чтобы самому прикоснуться ко мне, и какое-то больное чувство приличия держало его в рамках, ожидая, когда у меня начнутся месячные. Джейсон жаждал меня, выжидая своего часа. Но обещание бесплатного героина…
В школе нас учили, что наркотик вызывает зависимость, когда мы только-только стали достаточно взрослыми, чтобы понять, что такое наркотик. Проблема героина в округе Кларк всегда была серьезной, поэтому нам рассказывали об этом с юных лет. Я никогда раньше не видела, чтобы Джейсон принимал наркотики, но беспокойный взгляд в его глазах дает мне понять, что эта штука уже зацепила его.
– Бесплатный продукт на неделю, – предлагает Кевин.
– Пссшшш. Ты что ничего не знаешь о спросе и предложении? – Джейсон протягивает руку и берет с кофейного столика шприц, который использовал первый парень, наполняя его из ложки. Я стою, прислонившись спиной к стене, прижимая ладони к ямочкам, хрупкой текстуре облупившейся краски, ужас разрывает меня с каждым глотком воздуха. – Месяц, – говорит Джейсон. – За месячную дозу ты можешь провести с ней пару часов.
Волна страха пронзает мою грудь. Кевин ухмыляется, пожимая одним плечом. То, как расширились его зрачки, делает его похожим на демона.
– Заметано.
Джейсон хмыкает, когда кончик иглы пронзает его кожу. Он медленно нажимает на поршень, рот открывается, глаза стекленеют, когда героин проникает в его организм. Как только мужчина откидывается на спинку потрепанного кресла, он машет мне, жестом приглашая подойти.
– Раздевайся, сука. Я мог бы с таким же успехом... взглянуть на товар, если не... собираюсь быть первым, кто... попробует. – Он борется за каждое слово, его глаза безумно вращаются в глазницах, как шарики.
С каждой секундой Джейсон становится все более и более одурманенным. Сможет ли он преследовать меня, если я убегу? Сможет ли схватить меня до того, как я доберусь до двери? Даже если Джейсон не сможет, Кевин сделает это. Кевин не кололся, что означает, что он все еще в сознании, и смотрит на меня как кошка, готовая наброситься на покалеченную мышь.
– Лучше делай, как он говорит, – усмехается он. – Ты же не хочешь проявлять неуважение к своему старику, не так ли?
– Я не... ее старик, говнюк, – бормочет Джейсон. – Я бы не трахал… ее в своей голове. Не хотел бы... трахать... если бы был ее папочкой.
Кевин игнорирует его.
– Ну же, милая. Чем скорее мы начнем, тем скорее все закончится. Ты будешь добра ко мне, а я буду добр к тебе. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Не похоже, чтобы он собирался быть добрым ко мне. Он выглядит так, будто обдумывает все способы, которыми хочет причинить мне боль. Я никогда раньше так не боялась. Не тогда, когда поймала Джейсона, смотрящим на меня, когда моя мать отвлеклась, и даже не в тот ужасный переломный момент, когда давление вокруг кости становится слишком сильным, и она начинает ломаться.
Кевин делает шаг ко мне, лениво улыбаясь. Улыбка становится шире, когда мужчина смотрит вниз и видит, что Джейсон отрубается. Он понятия не имеет, что, черт возьми, происходит. Его голова болтается слева направо, словно у шалтая-болтая. Веки трепещут, словно он изо всех сил старается оставить их открытыми. Джейсон может потерять сознание в любой момент, и тогда мы с Кевином останемся одни.
– Давай же, девочка, – напевает Кевин, теперь уже уговаривая. – Я дам тебе попробовать немного. Это заставит тебя почувствовать себя лучше, клянусь. После этого ты вообще ничего не будешь иметь против. Наверное, потом ни хрена и не вспомнишь. Ты все еще будешь девственницей. Ведь не считается, если ты этого не помнишь. Вот что я всегда говорю.
Мой желудок скручивается, пытаясь найти что-нибудь, что можно извергнуть, но там нет ничего, кроме желчи. Сухой кусок тоста, который я съела на завтрак, был переварен несколько часов назад. Мое зрение затуманивается, когда Кевин сжимает свою руку вокруг моего запястья, притягивая меня к себе.
– Мне без разницы, милая. Для меня это работает в обоих направлениях. Мне всегда нравилось немного сопротивления. Ты хочешь этого дерьма или нет?
Он возвращается к дивану и садится рядом с одним из лежащих без сознания мужчин, все еще держа меня за запястье. Свободной рукой Кевин начинает расстегивать ремень, вытаскивая кожу из большой, безвкусной, дешевой пряжки.
Я паникую, и она заставляет меня выпалить:
—Да! Я хочу этого. Тоже хочу почувствовать себя хорошо. – Я соглашусь на все, лишь бы выиграть еще немного времени.
Кевин проводит языком по зубам, его глаза сверкают, как холодные черные бриллианты.
– Вот хорошая девочка. Тогда я поработаю над этим, а ты раздевайся догола. Не могу дождаться, когда увижу, что скрывается под этой большой рубашкой, которую ты носишь.
Хватаю низ своей рубашки и неохотно, сгорая от стыда, тяну ее вверх. Кроме пары девчонок в школьной раздевалке, никто никогда не видел меня голой. Даже моя мама. Если бы я могла сложить себя пополам, а затем снова пополам, и снова, я бы сделала это, даже если бы никогда не смогла снова развернуться.
Воздух ощущается колючим и жалящим на моем голом животе. Я роняю рубашку на пол у своих ног, рыдание поднимается в горле.
Кевин – голодный и мерзкий – кивает, а затем принимается за работу, высыпая коричневый порошок на грязную ложку, которой пользовался один из мужчин. Он держит под ней зажигалку, проводя пламенем по брюшку ложки, так что мерцание огня равномерно нагревает металл.
– Продолжай, сладкая. Штаны следующие.
Дрожащими руками я снимаю джинсы, зная, что будет дальше: лифчик и трусики. Порошок уже растворился и пузырится в ложке. Кевин проводит взглядом вверх и вниз по моему, слишком худому телу, задерживаясь на моей груди и точке между ног, где соединяются мои бедра.
– Дитя, я сам раздену тебя, если понадобится. Лучше, если ты сделаешь эту работу сама и без суеты. Я не хочу портить эту красивую кожу.
Бум.
Бум.
Бум.
Бум.
БУМ.
Мое сердце успокаивается, когда я расстегиваю лифчик. Оно не спотыкается и не подпрыгивает, пока спускаю трусики вниз по бедрам и ногам, выходя из них на шатких ногах, как только хлопчатобумажный материал собирается у моих ног. Я стою перед ним, голая и дрожащая, скрестив руки на груди, чтобы скрыть свою плоскую грудь, и Кевин пыхтит себе под нос.
– Ну что ж. Теперь понимаю, почему Джейсон хотел держать тебя при себе. – Шприц готов, в цилиндре видна почти черная жидкость. Он кладет его на кофейный столик и похлопывает себя по бедру. – Давай. Садись сюда. Мы должны познакомиться поближе, тебе не кажется? – Когда я сажусь, внутренне кричащая и охваченная страхом, он спрашивает меня: – Тебя когда-нибудь раньше целовал мальчик, Ханна?
– Нет, сэр.
Кевин доволен этим. Сияет.
– А… – Он пробегает пальцами, шершавыми и испачканными никотином, по внутренней стороне моей ноги, остановившись у середины бедра. – ...А как насчет прикосновения? Ты когда-нибудь позволяла мальчику прикасаться к тебе... здесь? – Поднимает руку выше. Еще выше, по боку, над грудной клеткой.
Сдерживаю испуганный, животный визг, когда он сжимает мой сосок между пальцами.
– Н-нет, сэр.
– Это хорошо. Очень хорошо. А как насчет… – Он начинает скользить другой рукой вниз, между моих ног, и на какое-то мгновение останавливается. Затем пальцами ощупывает, исследует части моего тела, к которым никогда не должен был прикасаться, и я срываюсь.
Все расплывается перед глазами. Комната становится не более чем цветом, светом и высоким жужжащим звуком. Я двигаюсь быстро, и мысли не поспевают за моим телом. Словно нахожусь вне своего тела, когда наклоняюсь в сторону и рукой нахожу полностью заряженный шприц на кофейном столике…
...и я вонзаю его в глаз Кевина.
Я нажимаю, нажимаю, нажимаю, нажимаю, и поршню больше некуда двигаться, цилиндр пуст, а Кевин орет, кричит, ВОПИТ…
Затем замолкает. Его голова откидывается назад, тело сотрясается, пальцы рук скручиваются, и белая пена начинает извергаться из его рта.
Резкие движения мужчины сбрасывают меня с его колен на пол. Я царапаю бок о кофейный столик. Еще больше белой пены сочится изо рта Кевина. Широко раскрыв глаза и задыхаясь, он тянется ко мне, словно хочет схватить меня, если бы мог, или, может быть, он тянется за моей помощью, но в любом случае, я слишком далеко, и его искривленные пальцы цепляются лишь за воздух. Мужчина кашляет, задыхается, плюется слюной. Белая пена, брызжущая из его рта, теперь окрашена в розовый цвет, с пятнами крови.
– Чертова сука. Я... бл*дь... убью тебя!
Как в сцене из фильма ужасов, Кевин выгибает позвоночник, отрываясь от спинки дивана, а потом соскальзывает на пол. Он выдергивает иглу из глаза, дрожа, как чудовище из кошмара. Вся эта сцена слишком ужасающая, слишком тревожная.
Меня тошнит. Струя горячей оранжевой желчи вылетает из моего рта и падает на ковер, разбрызгиваясь по моим босым ногам. Мышцы моего живота напрягаются снова, посылая еще одну волну жгучей желчи вверх из моего рта, на этот раз расплескиваясь по всем моим ногам.
Когда перевожу дыхание, Кевин больше не дрожит. Он неестественно неподвижен, ноги раскинуты, глаза устремлены в потолок, а передняя часть его футболки с надписью «Оборудование компании “Джон Жир”» покрыта слюной и кровью. Он... он мертв?
Думаю, что так и есть. Я бегу через гостиную, хватаю вонючую толстовку Джейсона с крючка, распахиваю входную дверь и бегу.
Идет дождь. Мои ноги босые. Я голая, если не считать отвратительной толстовки, которую я накинула на плечи. Холод и темнота не имеют значения. Все, что сейчас важно – это мой побег.
Я бросаюсь в ночь и не останавливаюсь.
ГЛАВА 12
ДЭШ
Ладно. И что? Я лжец. Большое, бл*дь, дело.
Я принял изрядную долю таблеток. Теперь пью алкоголь, а когда выпью достаточно, то, как известно, накурюсь. Мы с Мэри Джейн5 лучшие друзья. Меня глючило от кислоты и грибов, и однажды я даже пробовал крэк, просто так, от нечего делать (ноль звезд, НЕ рекомендую). Но употреблял ли я героин? Конечно, нет. Я не настолько глуп.
Тем не менее, я способен принимать собственные решения, и мне, черт возьми, не нужен какой-то благодетель, говорящий мне, какой беспорядок творю в своей жизни. У меня стресс. Каблук отцовских итальянских кожаных туфель одиннадцатого размера на моей шее – постоянный источник давления. А глоток из фляжки перед обедом – идеальный способ снять напряжение. Я не позволю Карине Мендоса отчитывать меня, как маленького ребенка, только потому, что у нее все под контролем и в порядке.
Если бы у меня была хоть капля Молли6, я бы принял. «Ксанакс» был бы вполне приемлем. Пара таблеток «Валиума». Но у меня нет доступа ни к одному из этих препаратов. Итак, я выпил глоток водки, что по сравнению со всем остальным – детская забава, и все же Кэрри стояла там, глядя на меня так, словно я был самым большим неудачником на планете? Нет, я так не думаю, милая.
И вообще, почему ее это волнует? Ее не должно касаться, что мне хочется получить немного кайфа между уроками. Я имею в виду, кем, черт возьми, она себя возомнила? Карина – никто. И сует свой нос туда, где ему не место. Если девушка не будет осторожна, то в конечном итоге ввяжется во что-то, что строго подпадает под власть Бунт-Хауса, что-то, что на самом деле не ее дело. Тогда помоги ей Бог.
Я обхожу заднюю часть главного здания, сердито бормоча себе под нос, когда приближаюсь ко входу в лабиринт позади Вульф-Холла. Лабиринт был спроектирован и построен ученым-математиком еще в 1903 году. Как известно, его трудно разгадать, из-за чрезвычайно высоких стен живой изгороди и приводящих в бешенство обратных переходов, но мы, парни из Бунт-Хауса, решили эту задачу в течение нашего первого месяца в академии. Еще в 1957 году в самом центре лабиринта была обнаружена отчлененная голова одного из хранителей академии. Студенты Вульф-Холла любят рассказывать истории об этом несчастном служащем, утверждая, что призрак его тела бродит по узким, заросшим дорожкам в поисках своей головы. Все эти истории – чушь собачья. Все знают, что это так, но даже в этом случае никто добровольно не входит в лабиринт в наши дни. Никто, кроме меня, Рэна и Пакса.
Я следую по пути, который выжжен в моем сознании, следуя заученному направлению, даже не обращая внимания, куда иду. И все это время думаю о Кэрри. Злюсь из-за Кэрри. Одержим Кэрри. Сгораю из-за Кэрри.
Девчонке следует держаться от меня подальше. Она должна прислушаться к слухам и сделать все возможное, чтобы избегать меня, как чумы, а не следовать за мной. Теперь та думает, что я гребаный героиновый наркоман. Еще парни собираются превратить ее жизнь в сущий ад, если я не смогу убедить их, что мне на нее наплевать, и…
– Она – яд. Если ты не скажешь ей отвалить, то ласковое слово на ухо от меня сможет убедить ее не приставать к тебе.
Резко останавливаюсь. Я на расстоянии шага от входа на поляну в центре лабиринта. Там есть беседка, где мы с парнями тусуемся, когда у нас есть свободное время между уроками, и неохота возвращаться домой. Небольшой зал с большим количеством окон и открытым камином, удобной затертой мебелью и удобными потрепанными книгами очень напоминает мне гостиную моей старой гувернантки в Ловетт-Хаусе. Проводя там время, я становлюсь неловко сентиментальным, но и непринужденным, вот почему я планировал провести там весь день. Но, похоже, кто-то уже опередил меня.
Тишину нарушает другой голос.
– Она безобидна. Я просто развлекался с ней раньше, – говорит Рэн скучающим тоном. Я бы узнал этот голос где угодно. – Знаешь, ты начинаешь говорить, как маленькая ревнивая сучка. А я думал, что мы просто убиваем время.
Другой голос снова говорит, такой знакомый, но такой неуместный, что мне требуется секунда, чтобы узнать его.
– Преуменьшай наши отношения, сколько хочешь. Тебе это нравится так же, как и мне. Давай. Отрицай. Я провел много времени, наблюдая, как ты разыгрываешь свои маленькие спектакли и теперь научился распознавать их. Если я перестану звонить тебе, – голос становится дразнящим, задыхающимся, заигрывающим, – ты все равно прибежишь.
Я отшатываюсь, как ошпаренный.
Что... это… за… хрень?
Нет, я что-то неправильно расслышал.
По другую сторону живой изгороди я слышу еще что-то, что заставляет меня отступить на шаг – звук расстегиваемой застежки-молнии.
– Видишь, – говорит тот же голос. – Тебе нравится смотреть, не так ли? Это тебя заводит. Тебе нравится смотреть, как я прикасаюсь к себе. Нравится смотреть, как я кончаю.
Я поворачиваюсь и возвращаюсь тем же путем, каким пришел. Когда удаляюсь от центра лабиринта, в замешательстве делая неправильный поворот за неправильным поворотом, ругаюсь себе под нос по совершенно другой причине. Не потому, что мой друг там флиртовал с парнем, когда я всегда предполагал, всегда знал, что он натурал…
...а потому, что мой друг там флиртовал с нашим учителем.
ГЛАВА 13
КЭРРИ
Кто-то находится в обсерватории. С моей кровати трудно не заметить теплое желтое свечение, исходящее из окон куполообразного строения вдалеке, – яркое, как пламя зажженной спички, горящей в море черноты. Кроме профессора Лейдекера, я единственный человек, у которого есть ключ от этого места. Следует ли мне встать и выяснить, что происходит? В астрономическом клубе на сегодняшний вечер ничего не было запланировано. Я отвечаю за график, так что уверена в этом.
Однако, чтобы добраться до обсерватории, придется пройти по крутой, скользкой тропинке, которая ведет вверх по склону холма позади Вульф-Холла, и подъем может быть очень опасным в темноте.
Полагаю, я должна убедиться, что в обсерваторию не вломились.
Ох.
Свет резко гаснет, погружая купол в темноту.
Ну это все решает.
Именно Олдермен рассказал мне о звездах. Меня ничто не интересовало, когда он впервые взял меня к себе. Он пытался учить меня математике, английскому и истории, но все, что меня волновало – это его рассказы о созвездиях. В конце концов ему удалось связать большинство предметов с астрономией, и именно так я узнала, что люблю математику. Не просто люблю, а действительно очень хороша в ней. Достаточно хороша, чтобы получить стипендию в любой частной школе в Северной Америке. Однако Олдермен выбрал академию Вульф-Холл. Сказал, что здесь мне будет безопаснее. Мужчина заплатил за мое полное обучение вперед, и я не стала спорить. Я была просто счастлива, что он вообще позволил мне поехать куда-либо, принимая во внимание, что академия находится в глуши.
В тишине, на другой стороне моей крошечной комнаты тихо тикают часы, отмечая секунды и минуты, которые я должна использовать для сна. Но сон не приходит. Все, о чем могу думать – это воображаемая игла, торчащая из руки Дэша, и я никак не могу переварить это. Весь его талант, так тщательно скрываемый, пропадет даром. Мысль о том, что никогда больше не услышу, как он играет каждую субботнюю ночь, ошеломляет до паники. Я лично видела, на что способен этот наркотик, и это отвратительно.
Многое произошло за долю секунды, когда Дэш рассмеялся и сказал, что попробует все, что угодно, если это сделает его жизнь более сносной. Я словно снова оказалась в той грязной гостиной, мое тело было обнажено, а Кевин готовил для меня шприц. И я была живым пламенем страха, и вонзала иглу ему в глаз.
Я была не я.
Я была Ханной Роуз Эшфорд и боялась за свою жизнь.
Переворачиваюсь на бок, потирая пальцами глаза. Я измождена, но сейчас нет ни малейшего шанса впасть в бессознательное состояние. Потому что слишком взвинчена. Призраки прошлого прячутся в тени моей комнаты, намереваясь преследовать меня до восхода солнца. И в любом случае, если я засну, мне будут сниться сны, а сны имеют неприятную привычку превращаться в кошмары. Я никогда не умела вытаскивать себя из них. Я…
Снаружи доносится звук.
Из коридора.
Тихий шуршащий звук и жуткий скрип.
Мне выделили эту комнату почти на два года. В этом коридоре нет ни одной половицы, с которой я не была бы знакома. И половица, которая скрипнула, находится прямо за дверью моей спальни. Мой пульс учащается, хотя для этого нет оснований. Каждый вечер кто-то встает, чтобы воспользоваться ванными комнатами в конце коридора. Это обычное дело для других девушек на моем этаже, которые передвигаются по ночам. Но... сейчас все по-другому. Это не полусонный глухой стук кого-то, кто слепо пробирается в темноте, чтобы пойти в ванную, или торопливые шаги одного из студентов Вульф-Холла, крадущегося в чью-то комнату, чтобы посмотреть Netflix после комендантского часа.
Это… подкрадывание.
Охота.
Кто-то стоит в коридоре, отбрасывая свою длинную тень под дверью моей спальни…
Тук, тук, тук.
Стук тихий – такой тихий, что я едва слышу его.
«Господи Иисусе, что, черт возьми, со мной не так? Почему мое сердце вдруг учащенно забилось? Здесь я в безопасности. Меня окружают люди. Если закричу, десять других девушек в одно мгновение вылетят из своих комнат».
– Уже три часа ночи, – шиплю в сторону двери. – Поговорим утром, Прес.
Но этот был стук не Пресли. И не Мары. Ни у одной из них стук не такой вкрадчивый, и у нас есть свой собственный фирменный сигнал. Я бы сразу поняла, если бы это был кто-то из них, а это не так.
Тяжелая тишина звенит в моих ушах, пока часы отсчитывают еще несколько секунд. Затем раздается голос по ту сторону двери.
– Не заставляй меня вскрывать замок, Мендоса.
Холодная волна тревоги проносится от кончиков пальцев на ногах вверх, ударяя по внутренней части моей головы, заставляя комнату пошатнуться. Это он. Каким-то образом, без каких-либо обоснований, я поняла это в тот момент, когда услышала этот скрип. Сбрасываю одеяло и крадусь к двери, прислонившись к дереву, словно боясь, что он может попытаться проникнуть сквозь эту чертову штуку.
– Какого хрена ты делаешь? – шиплю я. – Тебя исключат из школы. Ты должен быть у себя дома.
– Открой дверь, Карина.
В его голосе слышится предостережение. Он будет совершенно счастлив выполнить свою угрозу вскрыть замок на моей двери, и что тогда? В любом случае Дэш не только будет в моей комнате, но и разозлится.
Приоткрываю дверь, стреляя взглядом-кинжалом в неясную фигуру, маячащую с другой стороны. Моим глазам требуется секунда, чтобы привыкнуть к полумраку коридора, но, когда зрение фокусируется, я действительно жалею об этом. Дэш весь мокрый – я даже не знала, что идет дождь – и цвет его волос превратился из блестящего пепла в обожженный мед. Под глазами темные тени, похожие на синяки. Он одет в тонкую футболку, которая прилипла к его груди. Она серого цвета, такого темного и влажного, что кажется почти черной на нем. Низ его джинсов подвернут, но они все равно покрыты грязью и сосновыми иглами, что говорит о том, что парень шел по грунтовой пожарной дороге в академию от Бунт-Хауса, а не по главной асфальтированной подъездной дорожке. Его челюсть двигается, глаза суровые и пронзительные, когда он оглядывает меня с ног до головы.
На мне слишком большая ночная рубашка и никакого чертового лифчика. Фантастически. Мои соски торчат под тканью, очень, очень заметные в холодном воздухе коридора.
– И? – спрашивает он, раздувая ноздри.
Я смеюсь себе под нос, хотя звук далеко не счастливый.
– И? Что «и»? Какого черта ты делаешь? Я спала.
Дэш ухмыляется, глядя на свои грязные кроссовки (где, черт возьми, его туфли?), склонив голову набок. Разряд электрической энергии бьет меня прямо в грудь. У меня странно перехватывает дыхание, когда я вижу, как в уголках его глаз собираются морщинки.
– Нет, не спала. Ты лежала в своей постели, уставившись в потолок, отказываясь прикасаться к себе, даже если хочешь...
Самоуверенный английский ублюдок. Какая наглость с его стороны.
– О, и, полагаю, я собиралась трогать себя, думая о вас, не так ли, лорд Ловетт?
Его улыбка немного тускнеет, как будто поворачивают выключатель, но только на секунду. Через секунду она возвращается в полную силу. Парень прислоняется к дверному косяку.
– Не кори себя за это. Ты всего лишь человек.
Я могла бы ударить его. Никогда раньше никого не била, но могу представить, как хорошо было бы сжать руку в кулак и двинуть им в четко очерченную линию подбородка этого самодовольного ублюдка. Откуда у него, черт возьми, такое высокое мнение о себе? Просто с ума сойти!
– Иди домой, Дэш. Сейчас не самое подходящее время для светского визита.
– На самом деле я бы сказал, что сейчас идеальное время.
От него пахнет алкоголем. Крепким. Кажется, виски. Парни никогда не осмеливаются подниматься в женское крыло. Слишком легко попасться, и последствия ужасны. Дэш, должно быть, вдрызг пьян, чтобы даже подумать о таком опрометчивом поведении.
– Почему бы тебе не вернуться, когда проспишься? – говорю ему. – Я не в настроении сражаться с тобой…
– У меня был действительно странный гребаный день. Я немного выпил. Подай на меня в суд. И... вот я подумал, что ты захочешь схватиться за мое копье. – Он надувает губы.
Ненавижу, когда мои щеки краснеют.
– Слушай. Это мило, но я злюсь на тебя, помнишь? Ты был…
– Чертовым идиотом. – Он кивает, словно моментом протрезвев. – Да. Об этом. Я просто… – Его щеки раздуваются, глаза округляются. Парень пожимает плечами. – Эм... – Парень с трудом подыскивает дополнительные слова, что странно. Я никогда не видела, чтобы Дэш не знал, что сказать. Он всегда тщательно проверяет и говорит то, что собирается сказать, еще до того, как откроет рот, так что эта... взволнованная его версия необычна.
Мне неудобно, что ему вдруг стало так неловко.
– Ты пытаешься извиниться или что-то в этом роде?
Он фыркает.
– Вряд ли. Просто подумал, что ты заслуживаешь лучшего объяснения. Теперь, когда я уже не так зол, знаешь ли.
Я складываю руки на груди, а затем сразу же опускаю, когда понимаю, что привлекаю ненужное внимание к своим возбужденным соскам. Дэш Ловетт не джентльмен. Если бы это было так, он бы не пялился на мои сиськи сквозь тонкую ночную рубашку, и не ухмылялся бы, как полный ублюдок, прямо сейчас.
– Ты разозлился, потому что я застала тебя пьющим водку, – говорю сквозь стиснутые зубы. – И нападать на меня было лучше, чем признаться, что ты вел себя как мудак.
Дэш упирается рукой о дверной косяк над головой. Я стараюсь не замечать, что кончики его пальцев находятся всего в паре дюймов от моей щеки и что с них капает вода на половицы. Я видела, какую магию он может творить этими пальцами. Слышала его музыку во сне. Глядя на него сейчас, трудно представить, что парень был способен создать нечто-то настолько прекрасное. Похоже, все, чего он хочет – уничтожить. Его глаза ярко блестят, когда Дэш смотрит на меня. И боже, я чувствую его взгляд. У меня мурашки бегут по коже. И внезапно, мне становится чертовски больно под его взглядом.
Динозавры не могли предотвратить свою безвременную кончину. Тот метеорит должен был упасть на Землю, несмотря ни на что. Звезды не могут удержаться от того, чтобы не сгореть. Каждый свет в небе в конце концов исчезнет и умрет. Это неизбежность, которая не может и не будет остановлена. Мое положение столь же беспомощно, когда я обнаруживаю, что падаю, кувыркаясь в гигантскую зияющую дыру в земле с надписью: «Осторожно: этот путь ведет к разбитому сердцу».
Дэшил издает ровный, слышимый вздох, и его тепло скользит по коже у основания моей шеи – воздух, который был внутри него, прикасается и ласкает меня. Святой, бл*дь, Христос, я обречена.
– Не знал, что ты разбираешься в психологии, – бормочет он.
– А я и не разбираюсь.
Парень улыбается до такой степени, что на его правой щеке появляется ямочка, шокирующая меня до чертиков. У Дэшила Ловетта ямочка на щеке. Благословенная ямочка на щеке? Как может судьба быть такой жестокой?
– Ты, кажется, много знаешь о моих мотивах для человека, который не разбирается в психологии. – Он втягивает нижнюю губу в рот, затем медленно отпускает ее.
Я ловлю, как мелькает кончик его языка, и меня тащит обратно к капоту машины Пакса, к его губам, обрушивающимся на мои, его языку, исследующему мой рот, его рукам в моих волосах и моему сердцу бешено колотящемуся о грудную клетку.
«Он такой же, как Джейсон. Как Кевин. Он употребляет. Ты никогда ничего не будешь значить для него».
Предупреждающий голос в моей голове прав. Если Дэш вводит этот яд в свое тело, значит, он сам и есть яд. Я впиваюсь ногтями в дверной косяк, изо всех сил стараясь придать своему голосу хоть какую-то властность.
– Тебе нужно домой, Дэш.
– А что, если я злился на тебя, потому что чувствовал себя глупо? – выпаливает он. – Послушай, я знаю, о чем ты думаешь.
Это уже интересно.
– И о чем же?
– Что я наркоман. – Он говорит это так легко, как будто слово «наркоман» – не проблемное слово, а я содрогаюсь от него.
– Хочешь сказать, что это не так?
Парень моргает. Упирается бедром в дверной косяк, перенося свой вес. Он смотрит мне в глаза, действительно смотрит в них, а потом говорит:
– Не так, как ты думаешь. Я никогда не прикасаюсь к действительно тяжелым вещам. У меня много пороков, но ничего серьезного. Я не трахаюсь с дерьмом, которое в конечном итоге трахнет меня в ответ.
– Значит, ты солгал?
– Приукрасил правду, – возражает он. – Я был зол.
И я должна ему поверить? Наркоманы склонны лгать. Они очень хороши в этом. Джейсон мог бы убедить мою маму, что небо почти все дни недели зеленое. Стоя там, перед теми надгробиями, я поверила Дэшу. Если бы я потратила какое-то значительное количество времени на то, чтобы сложить все причины, по которым мне не следует верить ему сейчас, но тогда бы стояла в дверном проеме до рассвета. Но... негодование наполняет мои вены, когда делаю шаг назад, открывая дверь в свою комнату немного шире. Глаза Дэшила слегка расширяются – очевидно, он не ожидал, что я поверю ему на слово.
Я выгибаю бровь, глядя на него.
– Что? Ты хочешь, чтобы я в четвертый раз велела тебе идти домой? – В идеальном мире парень бы развернулся, прошел по коридору и вышел из академии. Он бы ушел и не оглядывался.
– Я могу войти?
Олдермен сдерет с меня шкуру за это, если узнает.
– Да. Можешь войти. На минутку. – Я подчеркиваю последнюю часть.
Дэш не признает ограничения по времени, которое я установила для нашей полуночной встречи. Он входит в мою крошечную комнатку, словно в бальный зал большого поместья, высоко подняв голову, надменно сжав челюсти, как будто готов встретиться лицом к лицу с элитой Восточного побережья.
Титулованная, богатая, самоуверенная энергия, исходящая от него, когда Дэшил осматривает мою скромную, жалкую спальню, заставляет меня захотеть нырнуть под одеяло и исчезнуть. Но он, кажется, не замечает, как мне неловко. Дэш указывает на край моей кровати, подняв обе брови. Его волосы все еще мокрые, зачесанные назад, но теперь пара длинных, грязных светлых прядей упала ему на лицо.
– Не возражаешь, если я?..
Так вежливо. Ха! Хорошая шутка.
Он делает то, что хочет. Говорит, что хочет. Берет то, что хочет. Какая разница, если я откажу в его просьбе? Он все равно сделал бы это с плутовской ухмылкой на лице, поэтому Дэшил Ловетт за свою жизнь нечасто слышал слово «нет».
Натянуто улыбаюсь ему, пытаясь справиться со своими эмоциями. В какой-то момент меня потрясает тот факт, что парень, которым я была так одержима с тех пор, как появилась в Маунтин-Лейкс, сидит на краю моей кровати. В следующее мгновение я изо всех сил желаю, чтобы он встал и ушел. Никогда еще не была в таком противоречии. Даже когда Олдермен сказал мне, что Джейсон умер от передозировки, а моя мать, наконец, освободилась от этого больного ублюдка. Мой спаситель осторожно подошел ко мне с информацией, гадая, не захочу ли я вернуться в Гроув-Хилл, задавая вопрос с напряженными плечами, боясь того, каков будет мой ответ. Признаюсь, что этот ответ доставил мне неприятности.
