Текст книги "Правила бунта (ЛП)"

Автор книги: Калли Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

– Ты свинья, знаешь это? Что дает тебе право делать предположения о людях, которых ты даже не знаешь. Можешь любить себя, но предполагать, что все остальные тоже влюблены в тебя? Это просто... вау!

С силой толкаю ему бутылку водки. Твердое дно впивается ему в ребра, но Дэш едва шевелится. Он выхватывает бутылку, швыряет ее в траву с другой стороны машины, затем рукой обхватывает мое запястье, а другой сжимает мою шею сзади.

Парень двигается быстро, сокращая то небольшое расстояние, которое есть между нами, подтягивая меня блиде, что наши лица оказываются в трех крошечных, незначительных, несущественных миллиметрах друг от друга. Его глаза горят, а горячее дыхание обдувает мое лицо, когда он рычит:

– Тогда я поцелую тебя. Останови меня, если не хочешь. Просто скажи гребаное «нет».

Долю секунды назад мое сердце было функционирующей, здоровой мышцей. По общему признанию, оно немного напряглось под давлением этой странной встречи, но все еще делало свою работу. В тот момент, когда Дэша коснклся пальцами моего затылка, а его грубый, сердитый голос ударил по моим барабанным перепонкам, оно бросает полотенце и уходит от меня. Просто самоустраняется, как будто мне не нужно, чтобы оно продолжало биться, чтобы, бл*дь, жить.

Что?..

Что, черт возьми, мне теперь делать?

– Я так и думал, – бурчит Дэш, а потом прижимается губами к моим.

Парень запутывается пальцами в моих волосах, над головой сверкают звезды, и я не могу вспомнить, как дышать. Его губы – губы, которые выглядят такими полными и мягкими, когда тот говорит или являет миру улыбку – сильны и требовательны. Это не тот нежный, милый поцелуй, о котором я мечтала на совместных уроках английского. Это обжигающий, опустошающий, пожирающий душу поцелуй, и он горячее, чем я когда-либо могла себе представить. Потому что это? Это мой первый поцелуй. Мне не с чем сравнить.

Я должна так себя чувствовать? Словно маленькая часть меня отсутствовала всю мою жизнь, но встала на место в ту секунду, когда язык Дэша проскользнул в мой рот? Словно все вещи, которые не имели смысла до этого самого момента в моей жизни, внезапно появляются в фокусе с кристальной ясностью?

«Что ты делаешь, Кэрри? Что я тебе говорил? Никаких парней! Это опасная территория, и ты идешь вслепую…»

Предупреждение Олдермена парализует меня. Это именно то, что он сказал бы, если бы знал, насколько безрассудно я себя вела. Мне нужно сейчас же прекратить это. Нужно оттолкнуть Дэша и убежать обратно на вечеринку. Это безумие ни к чему хорошему не приведет. Но... черт. Это же Дэш. Здесь. Настоящий. И он, бл*дь, целует меня.

Я целую его в ответ. Что еще делать девушке, когда парень, в которого та влюблена так долго, целует ее так глубоко и так сильно, что она забывает основные законы вселенной?

Мне за ним не угнаться. Я выгибаю спину, когда парень грудью прижимается ко мне. Мое дыхание вырывается прерывистыми маленькими вздохами. Мысль о том, что у меня во рту побывает чужой язык, всегда была отталкивающей, но теперь понимаю. Это самая интимная, головокружительная, восхитительная вещь, которую я когда-либо испытывала, и я не могу насытиться. Дэшил ласкает и исследует мой рот с ошеломляющей уверенностью. Я следую его примеру, подражая его движениям, и это так же естественно, как дышать. Никаких лязгающих зубов, неловких шишек на лбу и странных, неприятных ощупываний. Это прекрасно.

Я увлекаюсь. Руками нахожу путь к груди парня – крепким мускулам под мягкой, как масло, футболкой. Мой разум кружится от его твердости. Он чувствуется константой. Как безопасность и дом, хотя Дэш совсем не такой. Я втягиваю его нижнюю губу в рот и слегка прикусываю зубами. Низкий, удивленный рык вырывается изо рта Дэша и попадает в мой. В мгновение ока парень отстраняется, мягко убирает мои руки со своей груди. Соскальзывает с капота машины.

Какого хрена? Я... я чувствую себя так, словно мне на голову вылили ведро ледяной воды. Кроссовки Дэшила ударяются о траву. Секунду парень стоит ко мне спиной, его плечи дергаются вверх и вниз. Он потирает затылок одной рукой, а другую крепко упирает в бедро. Делает глубокий вдох – я слышу, как воздух втягивается и выталкивается из него – прежде чем, наконец, снова посмотреть на меня.

Взгляд холодный. Безжизненный. Пустой.

– И вот так просто тайна исчезла, – говорит Дэш. Наклонившись, он рыскает в высокой траве, а затем выпрямляется с бутылкой водки в руках. Поднимает ее, осматривая, но даже я, сидя на капоте машины, вижу, что она пуста. – Чертовски идеально.

На этот раз он кидает бутылку через забор, швыряя ее изо всех сил. Она вращается, прежде чем исчезает в темноте, приземляясь бог знает где.

Я не могу пошевелиться. Мне отчаянно хочется вскочить и убежать подальше от этого ужасного момента, но мои предательские конечности не подчиняются. Половина меня все еще безмолвствует на эндорфинах, все еще чувствует его руки на коже и в волосах, его язык у меня во рту, его неистовое дыхание обдувающее мои щеки. Другая половина меня оскорблена тем, как легко он отмахнулся от меня.

И вот так просто тайна исчезла.

Эти слова звенят у меня в ушах. Я буду слушать их на повторе до своего тридцатипятилетия. Последние пять минут официально войдут в историю, как самые лучшие и самые худшие моменты моей жизни.

Дэш не смотрит на меня. Он прищуривается в сторону дома, словно здание – это мираж, поднимающийся из темноты, и парень пытается решить, действительно ли оно там или нет.

– Тебе лучше спуститься. Есть вещи, которые сойдут с рук мне, но определенно не сойдут тебе. Если Пакс увидит тебя там, последствия не заставят себя долго ждать.

Застыв от смущения, я соскальзываю с капота и опускаюсь в траву. Мне нужно пройти мимо парня, чтобы уйти. Я оставляю между нами столько пространства, сколько позволяет машина и забор из колючей проволоки, но этого недостаточно. Дэш хватает меня за запястье.

– Дело не в том, что я не думаю, что ты горячая. – Его голос холоднее могилы. – Мы просто из разного теста, Карина. С этим ничего не поделаешь. Давай. Тебе лучше уйти.

На моем лице появляется выражение ужаса. Должно быть, я выгляжу жалко, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не заплакать. У меня нет никакой надежды передать то же холодное пренебрежение, с которым он относится ко мне, поэтому я, наконец, поступаю правильно и следую самому важному правилу Олдермена. Я вырываю запястье из его хватки и бегу.

Если бы только «Файрберд» был подальше. По крайней мере, тогда я могла бы раствориться в темноте, скрыться из виду, и Дэш не увидел бы, как я вожусь с дверной ручкой онемевшими, бесполезными руками. Не услышал бы мой сдавленный вздох страдания, когда мне, наконец, удается открыть чертову дверь и завалиться на водительское сиденье. И он не услышал бы моего удивленного вскрика, когда я понимаю, что рядом со мной кто-то сидит.

– Похоже, все прошло не очень хорошо.

– Твою ж мать! – Я прижимаю руку к груди, пытаясь отдышаться. Сердце бешено колотится, тело дрожит. – Прес, ты меня напугала!

– Полагаю, после той небольшой стычки ты хочешь вернуться домой? – шепчет она.

Я искоса смотрю на нее – растрепанные огненно-рыжие волосы, потеки туши на щеках, ссадина на предплечье и несчастное выражение лица – и мое сердце спотыкается и падает вниз. С печальным шлепком оно приземляется на пол машины, прямо между моими туфлями.

– Ты выглядишь так, как я себя чувствую. – Выуживаю из сумочки ключи от «Файрберда». Нахожу их, и тут мне в голову приходит ужасная мысль. – Ты же не хочешь туда возвращаться, верно?

Пресли слегка маниакально смеется.

– Боже, нет. Нам нужно вернуться в твою комнату и вскрыть тайник с шоколадом. Я объявляю это чрезвычайным положением.

Мрачно кивая, завожу машину и включаю задний ход.

– Не могу не согласиться.

Жму на газ, разворачиваю машину и выезжаю оттуда, не обращая внимания на то, что только что разнесла половину поля. Не оглядываюсь, чтобы посмотреть, стоит ли все еще Дэшил возле «Чарджера» Пакса, бледный и угрюмый в лунном свете. Я знаю, что это так. Прекрасно могу представить себе задумчивый, высокомерный взгляд на его лице…

– Кэрри?

– Да?

Пресли сползает на своем месте, закрывая лицо обеими руками.

– Он знал мое имя. Пресли Мария Уиттон-Чейз. Он произнес все четыре слова. Вслух и все такое.

О, господи.

Мне кажется, что под руками подруга ухмыляется.

ГЛАВА 7

КЭРРИ

«Я никуда не пойду».

Я повторяю это себе снова и снова, но, когда наступает два часа ночи, обнаруживаю, что встаю с постели, как и каждую субботу.

Похоже, Дэшил, который был так груб со мной на капоте той машины, и Дэшил, за которым я наблюдаю в оркестровой комнате каждые выходные – это два совершенно разных человека в моей голове. Тот, кто поцеловал меня, был дерзким и ужасным. Он сломал что-то внутри меня, и это чертовски больно. Дэш, играющий на пианино в темноте – это безмолвный призрак. Он не говорит. Не издевается. Парень пробуждает меня к жизни так же, как и тогда, на вечеринке, но после этого не отвергает меня. Дэшил просто играет. Я просто слушаю. Так что мне пора идти.

Я все еще страдаю от того, как он поступил со мной той ночью, когда на цыпочках пробираюсь по коридору. Глупо, что мне вообще захотелось увидеть его так скоро после того, что тот сказал мне, но это еженедельное паломничество – ритуал, который я никогда не нарушала. Было бы неправильно делать это сейчас.

Когда добираюсь до оркестровой комнаты, он уже там, сидит на низкой скамейке перед старинным роялем мистера Линклейтера. Стучит пальцами по клавишам, его прикосновения тяжелее и злее, чем обычно. Мощный наплыв музыки не проблема – оркестровая комната звуконепроницаема – но от ее рева мое сердце замирает, когда я проскальзываю через маленькую боковую дверь и поднимаюсь по узкой лестнице, ведущей на галерею.

Я так привыкла прокрадываться сюда, что с легкостью нахожу свое любимое место в самой черной тени. Дэш никогда не поднимает глаз. Зачем ему это? Большинство студентов покидают Вульф-Холл по выходным, если могут, а те, кто остается, не стали бы вламываться в оркестровую комнату посреди ночи. Для этого они слишком заняты тем, что проносят контрабандный алкоголь в комнаты друг друга. Насколько Дэшу известно, он здесь один, и я никогда не давала ему повода усомниться в этом.

В первый раз, когда наткнулась на него, играющего здесь, я выскользнула на улицу после комендантского часа, чтобы понаблюдать за Персеидами. Метеоритный дождь был особенно ярким в тот год, и я тайком возвращалась после просмотра потрясающего светового шоу. Мне не понадобился мой маленький телескоп. Я также не смогла переориентировать прицел обсерватории, чтобы насладиться ими каким-либо эффективным способом – это слишком, слишком, слишком сложно – но сидеть на траве в пижаме августовской ночью было достаточно. Зрелище было потрясающим, бесчисленные кометы проносились по небу. Так чертовски красиво. Я прокралась внутрь под впечатлением от того, что только что наблюдала, и заметила, как Дэш исчезает в оркестровой комнате.

Одному Богу известно, почему я последовала за ним, но музыка, которая истекала кровью из его пальцев в ту ночь, подействовала на меня даже больше, чем огненный дождь в небе. Это сделало со мной что-то, чего до сих пор не понимаю. В течение недели я каждый вечер возвращалась в оркестровую комнату. Воскресенье: ничего. Понедельник: ничего. Вторник, Среда, Четверг... Пятница… Ничего. А потом, в следующую субботу, он вернулся.

Не знаю, почему Дэш приходит каждую субботу, но он приходит. И я присоединяюсь к нему, полусонная, усталая и полная решимости. Знаю, это бессмысленно. И если бы кто-нибудь из моих друзей признался, что был подвержен такого рода навязчивому поведению, я бы очень волновалась. Олдермен... ха. Я отказываюсь даже думать о том, что сказал бы Олдермен. Все это не имеет значения. Я пришла, потому что должна была прийти.

Голова наклонена.

Спина прямая.

Глаза закрыты.

Челюсть сжата.

Музыка, которую он играет, часто умиротворяет, но музыка Дэшила никогда не производит впечатление умиротворительной. Похоже, с ним что-то происходит, когда парень садится на эту скамейку и располагает руки на клавишах. Он не может усидеть на месте, когда его пальцы двигаются, ударяя по каждой клавише.

Сегодня вечером музыка, которую играет Дэш – словно летняя гроза. Еще более волнующая, чем обычно. Он начинает с басового конца пианино, и музыка раскатывается громом. Лихорадочный сон. Он продвигается вверх по тональности, сложность нот и аккордов, которые парень играет, увеличивается с каждой секундой – неукротимая энергия, бушующее пламя, ураган – и я знаю, что это не произведение Бетховена или Баха. Хотя Дэшил любит Баха. До того, как я наткнулась на него, играющего в тот первый вечер, я бы не смогла распознать Баха, но со временем я научилась узнавать его.

Помог «Шазам»⁴. Я всегда трижды проверяю, что мой телефон включен в режиме без звука, прежде чем через приложение определить какая мелодия воспроизводится. Исполнение Дэшем великих произведений, как правило, настолько точное – даже без нот – что требуется всего пять секунд, чтобы название и композитор музыки появились на экране моего телефона. Но сегодня вечером, когда я открываю свой телефон, полностью убавляя яркость, приложение не дает никаких результатов. Ни названия. Ни композитора.

Это что-то новое.

Эта музыка принадлежит Дэшу.

Она дикая и безумная, наэлектризованная и пугающая. Это излияние его души, выпускание, побег, и мелодия вызывает слезы на моих глазах. Музыка – это боль, разочарование и отчаяние, и она исходит от него, как приливная волна. Как это дикое, энергичное, страшное существо может быть тем самым человеком, который отшвырнул меня в сторону прошлой ночью? Дэш совсем не похож на него. Та его версия ничего не чувствовала, когда он велел мне слезть с капота машины Пакса. Эта его версия явно все чувствует. Я пытаюсь соединить их вместе, и, похоже, кусочки просто не сходятся. Это диаметрально противоположные силы, уничтожающие существование друг друга, но это заблуждение, игра света, потому что они – один и тот же человек…

Я просто еще не поняла, как кусочки соединяются друг с другом.

ГЛАВА 8

ДЭШ

Ловетт Истейт

Пн 4:47

Ответ на: lorddashiell@lovettestates.com

Кому: Дэшил Ловетт

Ты пытаешься меня оскорбить, мальчик? Ты либо специально расслабился, либо твой доклад страдает, потому что на самом деле ты глубоко глуп. Я беспокоюсь об уменьшающейся остроте твоего ума. Должен ли я попросить Хансена перевести тебя в школу для учащихся с ограниченными возможностями?

Возьми себя в руки.

– Достопочтенный Дэшил Ловетт III. Герцог Суррейский.

Специалисты по поиску натуры для съемок постоянно посещают Вульф-Холл. Они приезжают на своих блестящих черных внедорожниках с тонированными стеклами и стоят перед зданием в выцветших, потрепанных бейсболках, повернутых задом наперед, разинув рты. Смотрят на фасад школы, как будто только что наткнулись на долбаную золотую жилу. Видите ли, Вульф-Холл – это влажная мечта кинорежиссера. Зубчатые башни на восточном и западном крыльях. Наклонная центральная крыша со зловеще выглядящим окном – таким окном, в котором в любой момент может появиться темная, зловещая фигура, только чтобы в следующую секунду раствориться в воздухе. Массивный серый камень, образующий облицовку, увит густым зеленым плющом, его листья окрашены в ядовито-яблочно-красный цвет.

Если принять во внимание огромные эркеры, обветшалые колонны, тщательно ухоженные сады, ведущие к нависающему готическому входу, и тяжелые дубовые двери с молотками-горгульями, то вы смотрите на идеальное место для любого фильма ужасов.

Конечно, директор Харкорт отвергает каждое предложение, которое попадает к ней на стол. Она считает, что ее академия – это не какая-то приманка для туристов. До тех пор, пока та дышит и имеет право голоса в этом вопросе, не будет никаких бестактных голливудских постановок, снятых на территории школы.

Пакс поднимается по ступенькам школы с опущенной головой, словно скоро наступит конец света. Рэн следует за ним. Его вездесущая, всегда уверенная развязность придает ему вид человека, который собирается выйти на сцену на церемонии вручения премии «Оскар», чтобы принять свою награду. Где-то между ними я замыкаю шествие, стараясь не скрипеть зубами.

Мне никогда не было дела до этого места. Для меня никогда не имело большого значения, придется ли мне приезжать сюда и отбывать здесь свое время в течение учебного года. Я был с Рэном и Паксом, и это все, что имело значение. Но, черт возьми, если я не зол, как черт, что должен прийти сюда сегодня.

Пакс не утруждает себя тем, чтобы придержать дверь открытой для нас, точно так же, как он намеренно пренебрегает всем, что может быть полезно кому-либо еще. Рэн язвительно смеется, снова открывая дверь, и мы заходим внутрь. Не успеваю я сделать и трех шагов, как чья-то рука обхватывает мое горло, проводя удушающий захват.

– Что за хрень с тобой творится?

Я пытаюсь вырваться.

– Отвали от меня, Пакс.

Он хихикает, шепча мне на ухо.

– Неа, пока ты не признаешь это. Твой член сморщился и отвалился, да?

Черт возьми. Пакс в том настроении, так что не отпустит меня, пока я не дам ему то, что он хочет. Это требует быстрых, решительных действий. Одним быстрым движением я зацепляю свою ногу за его, сгибаю колено так, что его колено должно согнуться, вытягиваю руку вперед, а затем с силой ударяю локтем по его ребрам.

Секунду спустя парень уже лежит на спине, растянувшись на мраморном полу.

– ЧЕРТ! – хрипло ругается Пакс. Кажется, он не может глотнуть воздуха. – Ублюдок!

Я стою над ним, рассматривая руки и ноги, согнутые под странными углами на мгновение, прежде чем предложить ему руку.

– Лучше не связывайся со мной сегодня, чувак, – говорю ему.

– Я заметил. – Он принимает мою руку так неохотно, как только может человек. И хмуро смотрит на меня, как только встает на ноги. – И люди всегда говорят, что это я слишком реагирую.

– Нет. Ты слишком раздражаешь, – поправляет Рэн.

– Ха. – Пакс не в восторге от этого. – А ты тогда какой?

– Горячий. Естественно.

Это заставляет нас с Паксом закатить глаза. Правда в том, что Вульф-Холл делится на три фракций, все как в глупых подростковых романах. Есть команда Рэна, лагерь Пакса, а еще есть Дэшетки. Невозможно понять, какие девушки являются членами какой фракции. И нельзя сказать по тому, как девушка одевается, или насколько она умна, дружелюбна, застенчива, или дерзка. Единственное, что можно гарантировать в отношении студентки Вульф-Холла, это то, что она точно является членом одной из фракций, и, вероятно, при этом твердолобым членом.

В Вульф-Холле не раз случались кошачьи кулачные бои из-за того, кто из парней Бунт-Хауса самый горячий.

И Пакс спровоцировал многие из них.

Он искоса бросает на меня яростныйх взгляд. Очевидно, не собираясь забывать о том, что я только что усадил его на задницу.

– Если ты собираешься весь день быть недовольным куском дерьма, то тебе придется взять тайм-аут не только из-за меня. Джейкоби тоже схватит тебя за задницу, и ты не сможешь отбиться от нас обоих.

Рэн хмыкает в ответ.

– В его словах есть смысл.

Не хочу упоминать, что я злюсь из-за электронного письма от отца. Мой старик – это последнее, о чем мне хочется говорить, поэтому делаю единственное, что имеет смысл – лгу.

– Все в порядке. У меня не было времени подрочить сегодня утром, вот и все. К обеду я буду в порядке. Ну же. Как насчет того, чтобы вы оба перестали доставать меня, и мы отправились на занятия, прежде чем Фитц сдерет с нас шкуру за опоздание.

Рэн выгибает темную бровь, выдыхая смешок.

– Фитц любит нас. Он ни хрена не сделает, даже если мы опоздаем.

Наш учитель английского, доктор Фитцпатрик, в последнее время был немного снисходительнее к нам. Он все еще выгоняет нас, когда мы выкидываем всякое дерьмо в его классе, но сейчас больше лает, чем кусает. Бог знает, что могло вдохновить на такой уровень терпимости к нашему дерьму, но я не жалуюсь.

Мы прибываем в логово, кабинет/библиотеку/классную комнату Фитца, сразу за ним. По сравнению с остальными динозаврами, которые преподают в Вульф-Холле, этот парень практически зародыш. Он носит хорошо сшитые рубашки и брюки, которые, вероятно, одобрил бы мой придирчивый отец. Однако мужчина зачесывает волосы назад, как хипстер. И его очки делают его похожим на Кларка, бл*дь, Кента. Есть в нем что-то слишком изысканное, что мне не нравится.

Пакс рычит себе под нос, когда мы входим в комнату, и учитель начинает медленно хлопать нам.

«Гребаные аплодисменты? Я дам тебе медленные хлопки, ублюдок».

– Как всегда, не опаздываете, а задерживаетесь? Пожалуйста, садитесь, джентльмены. Сегодня нам предстоит многое обсудить. Мне бы не хотелось задерживать вас в обед, чтобы убедиться, что мы разберемся с материалом.

Я улыбаюсь беспощадной улыбкой. Той самой, которой мой отец размахивает перед политическим оппонентом всякий раз, когда они делают острое замечание. Это небрежно приподнятые уголки рта, которые говорят: «Я буду держать язык за зубами, потому что я джентльмен. Но справедливое предупреждение: еще одно слово, и я дам тебе оплеуху на публике, как маленькой сучке, которой ты и являешься».

Фитц хихикает, словно сидит в первом ряду на моем внутреннем монологе и находит его просто очаровательным. Однажды я сотру эту самодовольную улыбку с лица ублюдка. Этот день наступит достаточно скоро.

Логово – это необычный класс английского языка. Здесь непринужденная атмосфера. Удобно. Здесь нет рядов парт и стульев для студентов. Пространство с высокими потолками огромное. В задней части комнаты расположены ряды книжных стеллажей, которые содержат все: от классики до современных литературных произведений, не говоря уже о большом количестве случайных исторических текстов. У задней стены есть большой кирпичный камин с дымоходом, который Фитц разжигает зимой. Правая стена в основном состоит из створчатых окон. Куда ни глянь, повсюду мягкие кресла с откидными спинками и пуфы, подушки, табуреты и потертые диваны. Рэн паркуется на своем любимом кожаном диване. Я усаживаюсь на пол под окном, выходящим в сад. Пакс обычно сидит за старым викторианским письменным столом справа от меня, но этим утром парень опускается рядом со мной, одаривая меня грубой улыбкой. Я свирепо смотрю на него. Пакс все утро пытался втянуть меня в драку.

– Да ладно тебе, чувак. Достаточно.

Он надувает губы, качая головой в притворном удивлении.

– Я ни хрена не делаю. Просто сижу рядом со своим другом.

– Точно. А я – король Англии.

– Ты троюродный брат будущего короля Англии, – бормочет Рэн с дивана.

Он уже лежит, закрыв лицо рукой, чтобы защитить глаза от утреннего света, проникающего в окна.

– Зачем ты вообще здесь сидишь? – спрашивает Пакс. – Есть гораздо более удобные места, чтобы дать отдохнуть твоей изнеженной заднице.

Разве не было бы здорово просто получить минутку покоя? В одиночестве. Я вздыхаю.

– Потому что я троюродный брат будущего короля Англии. И не хочу, чтобы кто-то здесь думал, что я лучше их.

– Ты лучше их, – бормочет Рэн. – Всех до последнего…

– Ты собираешься поделиться, почему у тебя такое плохое настроение? – снова настаивает Пакс. Он не отвяжется, пока я не дам ему то, что он хочет.

– Хорошо. Ладно, ты, настойчивый ублюдок. Мой отец снова меня достал. За последнюю неделю я получил три электронных письма, и меня это бесит. Теперь доволен?

Пакс проводит языком по зубам.

– Правда? Поэтому ты такой недовольный?

– Что, хочешь их почитать?

В его глазах светится неподдельное ликование. Ленивая, многозначительная улыбка расползается по его лицу, и мне не нравится ее вид.

– Уверен, что это никак не связано с девушкой по имени Кэрри?

– Кэрри?

– А-а-а, прекрати. Я видел, как ты разговаривал с ней за пределами вечеринки. Она тебе нравится, не так ли? – В голосе Пакс звучит слишком легкий, слишком возбужденный тон.

Он не знает о поцелуе. Если бы знал, то не задавал бы мне этого вопроса. Пакс уже строит планы. Если я не буду действовать осторожно, он поймет, что что-то случилось, и все будет кончено. Как только урок закончится, он превратится в ураган пятой категории, полный злобных планов, направленных на то, чтобы поставить Карину на колени. Потому что мы парни из Бунт-Хауса. Нам не позволено проявлять симпатию к девушке. Если у кого-то из нас возникнут какие-то теплые или сентиментальные чувства к студентке Вульф-холла, то она станет чертовой легкой добычей. Это одно из наших правил. Влечение к девушке – это отвлечение от нашей дружбы, а также угроза нашему правлению в качестве бесспорных небожителей школы. Давным-давно мы заключили договор, что не позволим девушкам доставлять нам неприятности. Решили, что вместо этого устроим неприятности им.

Когда на первом курсе я завел роман с Сэди Ротмор, мы трое терроризировали ее до чертиков. Родители перевезли ее обратно в Висконсин и записали в государственную школу. В прошлом году член Пакса становился твердым всякий раз, когда он был рядом с Коллетт Бриджер. Парень отказывался признавать, что запал на нее, и утверждал, что его член на самом деле сломан, но все равно согласился, когда мы с Рэном загнали его в угол комнаты и сказали, что с Коллетт нужно разобраться. Он сыграл свою роль без жалоб. Рэн соблазнил девушку в раздевалке и ласкал ее, пока она не кончила. Затем Пакс поделился видеозаписью этого акта со всеми, кто был в списке экстренных уведомлений Вульф-Холла. Список, в который входили родители Коллетт, черт возьми.

Признаться, что прошлой ночью я позволил Карине проникнуть мне под кожу? Паксу? Это был бы полный кошмар. Из нас троих Пакс придумывает самые вредные способы измываться над людьми.

Я стискиваю зубы, слишком сильно сосредоточившись на блокноте, который удерживаю на ногах.

– Ладно, чувак. Остынь. У меня нет к ней никаких чувств. Не нужно тратить энергию на кого-то, кто не имеет абсолютно никакого значения.

Бл*дь. Мне кажется, у меня на виске пульсирует вена. Пакс кусает костяшки пальцев, стараясь не рассмеяться.

– Черт, Джейкоби. Лорд Ловетт выглядит чертовски виноватым. Кажется, он чертовски втюрился в Мендосу.

При этом Рэн делает то, что предвещает неминуемую катастрофу: он, черт возьми, садится.

Парень окидывает меня взглядом очень зеленых и очень заинтересованных глаз, что предвещает катастрофу. Затем улыбается дьявольской улыбкой.

– Карина Мендоса? – спрашивает он. – Эта Карина Мендоса? – Он указывает прямо... черт, прямо на девушку, о которой идет речь.

Как я раньше не замечал ее в этом классе? Она сидит на диване с цветочным принтом в противоположном конце комнаты, рядом с Марой Бэнкрофт. На ней ярко-зеленая шелковистая рубашка и коричневый галстук (какого хрена?) в сочетании с парой обрезанных джинсовых шорт, которые демонстрируют огромное количество обнаженной плоти бедер, настолько восхитительных и подтянутых, что мне хочется проползти по комнате на четвереньках и трахнуть ее.

Карина поднимает взгляд, как раз в тот момент, когда Рэн указывает на нее, что просто потрясающе.

– Мне показалось, что я почувствовал напряжение между вами двумя в больнице, – говорит Рэн, мрачно шевеля бровями. – Хотя я не был уверен. Просто подумал, что, может быть, дело в количестве крови, вытекающей из твоего члена. Кстати, как он сейчас?

Пакс отвечает раньше, чем успеваю я.

– Началась гангрена.

Я хмуро смотрю на Пакса.

– Все в порядке, спасибо. И не было никакого напряжения. Ни малейшего трепета. Я был в крайне скомпрометированном положении и пытался вспомнить имя девушки. Бл*дь, подай на меня в суд.

– Вполне справедливо. – Рэн снова падает на диван, возвращаясь в горизонтальное положение. – Мы пойдем в «Косгроув» в пятницу вечером. И если ты не трахнешь хотя бы одну цыпочку и не заставишь ее выкрикивать твое имя, с Мендоса начнется игра. Согласен?

Пакс хлопает так громко, что по крайней мере трое других студентов чуть не выпрыгивают из своей кожи.

–Да! Чертовски согласен!

Рэн приподнимает голову на дюйм от диванной подушки.

– Дэшил?

Чееерт.

– Согласен.

Его голова снова опускается.

– В любом случае, для меня это идеальные планы на уик-энд.

Я поднимаю взгляд. Карина все еще смотрит в нашу сторону. Ее глаза – красивые, поразительные, широко раскрытые – смотрят прямо на меня, и они полны беспокойства. Как будто она точно знает, какая бомба вот-вот взорвется у нее перед носом, и готовится к последствиям.

ГЛАВА 9

КЭРРИ

– Видишь, я же говорила, что он заинтересован, – шипит Мара.

Я поднимаю взгляд, даже не задумываясь – это автоматическая реакция – и вижу Рэна Джейкоби, развалившегося, как дерьмовый король, на кожаном диване у окна, указывающего прямо на Мару. Только с этого ракурса кажется, что он указывает на меня. Последнее, что мне нужно, это чтобы Рэн Джейкоби целился в меня пальцем. Скольжу взглядом влево, туда, где Дэш сидит на своем обычном месте на полу, прислонившись спиной к стене, и на короткое напряженное мгновение мы смотрим друг другу прямо в глаза.

Отстраненное, холодное выражение превращает его лицо из того, что я думаю, было беспокойством, в то, что я уверена, является раздражением. Часть меня надеялась, что у него чудесным образом разовьется кратковременная потеря памяти, и он забудет о том, что произошло между нами на капоте машины Пакса.

Хотя, похоже, мне не могло так повезти.

Мара проводит пальцем по губам, размазывая свой любимый блеск «Поцелуй меня или убей». Затем надувает губы и посылает Рэну воздушный поцелуй. Я бы сказала, что не могу поверить, что она это сделала, но мы же говорим о Маре. Подруга – бесстыдная неисправимая кокетка. И это несмотря на то, что парень, которым она интересуется – чертова гремучая змея. Рэн мог увидеть ее немного чрезмерную демонстрацию чувств. А может, и нет. Трудно сказать по пустому, невыразительному выражению лица, которое он носит все время. Несмотря ни на что, парень выглядит постоянно взбешенным.

Но я скажу вам, кто точно увидел воздушный поцелуй.

– Мисс Бэнкрофт. Не уверен, чего вы надеетесь достичь с помощью подобных демонстраций, но вам лучше найти более умного поклонника. Тот, которого вы выбрали, по-моему, с дефектом.

Рэн бросает на учителя такой ледяной и холодный взгляд, что он способен погасить чертово солнце. Итак, парень действительно видел поцелуй. Если он знает, что Фитц говорит о нем, значит, так оно и было.

– Я далеко недефектный, док. Догадываюсь, что она надеялась привлечь мое внимание. В таком случае… – Парень оглядывается на нас, попочно проводя языком по нижней губе.