Текст книги "Правила бунта (ЛП)"

Автор книги: Калли Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

– Помажь ее гребаной мазью, чувак. С тобой все будет в порядке.

– Никакого гребаного ядовитого сумаха в Нью-Йорке. – Он опускат рукав, прикрывая сыпь. – Никогда бы этого не случилось, если бы мы учились в цивилизованной школе.

– Скажи спасибо, что не пошел в подлесок отлить. У тебя когда-нибудь была такая хрень на члене? Хуже этого ничего быть не может.

Пакс выглядит потрясенным.

– Ты что-то имеешь против своего члена, чувак? Похоже, ты не очень хорошо о нем заботишься.

– Хорошо, класс. Да, да, да, ладно. Я знаю. Успокойтесь. – Фитц входит в комнату. Он идет, чтобы бросить свою модную кожаную сумку на стол, а затем печально усмехается, когда вспоминает, что его больше нет. Поэтому вешает сумку за ремень на угол книжного шкафа в передней части комнаты – мы бы и его разнесли в щепки прошлой ночью, если бы у нас было время – и поворачивается лицом к классу. – Похоже, у некоторых из вас вчера была насыщенная событиями ночь, – говорит он.

Засунув руки в карманы выцветших джинсов и закатав рукава сшитой на заказ черной рубашки до локтей, он выглядит так, словно приложил дополнительные усилия, чтобы одеться для нашего сегодняшнего урока.

– Извини. – Дамиана Лозано выглядит совершенно расстроенной. – Почему ты обвиняешь в этом нас? Мы не стали бы громить логово. Это единственный класс, где мы можем сидеть на стульях, которые не заставляют наши задницы неметь. В этом нет никакого смысла. Вероятно, это был какой-то первокурсник. Или один из тех ребят из «Эдмондсона», которые решили отомстить за то, что кто-то трахнул мать того чувака.

Ха! Об этом я не подумал. Пакс ничего не выражает, но издает озадаченный смешок. С точки зрения постороннего, это определенно может быть расплатой за то, что парни трахнули мать того парня. Администрации в любом случае будет трудно повесить это на нас.

Рэн ни словом не обмолвился об этом инциденте. Он растянулся на своем кожаном диване, когда я пробрался в комнату пять минут назад, и казался реально позабавленным всем этим. Однако сегодня утром я не был с ними на пробежке и не ехал с ними в академию. Парень должен, по крайней мере, подозревать, что я имею к этому какое-то отношение.

– Я собираюсь поверить, что это был не кто-то из вас, ребята, – говорит Фитц. – Было бы очень обидно, если бы это было так. Я всегда думал, что нашел взаимопонимание с этим классом. Но я скажу вот что. Если у кого-то из вас есть топор, – мужчина многозначительно смотрит на меня, – то очень надеюсь, что в будущем вы придете и обсудите свой вопрос со мной напрямую. Я не планирую заменять свой стол, но другая мебель, которую придется заменить, стоит недешево, и я заплачу за нее из собственного кармана, так что…

О, какой гребаный герой. Он может плакаться сколько угодно. Фитц зарабатывает шестизначную сумму, работая здесь, и все его расходы покрыты. У него отличная квартира в Маунтин-Лейкс, которая, как я точно знаю, принадлежит академии, и он ест здесь бесплатно с понедельника по пятницу. Парень может позволить себе заменить пару стульев и доску. Мое сердце не обливается кровью за этого человека.

– Эй. Кстати, где, черт возьми, ты спал прошлой ночью? – шепчет Пакс. – Я вернулся и искал тебя, когда Хью отправился за Харкорт. Думал, у бедняги случится сердечный приступ.

– Чердак.

К счастью, у меня было время заранее спланировать свой ответ на этот вопрос. Вполне естественно, что он спросил. Чердак над академией – это хорошо хранимая тайна. Туда можно подняться через кладовку уборщика на четвертом этаже крыла для девочек, или есть настоящая лестница, которая ведет туда из крыла для мальчиков. Пакс бывал там раз или два, но вероятно, забыл о существовании этого места. Он не стал бы искать меня там.

Парень хмыкает, похоже, принимая мое объяснение.

– Кто-нибудь видел, как ты туда поднимался?

Я качаю головой.

Фитц громко кашляет.

– Мне не хотелось бы прерывать ваш маленький тет-а-тет, мальчики, но мы вроде как в середине разговора, так что не могли бы вы, пожалуйста, заткнуться и обратить свое внимание сюда. – Его слова сочатся неприкрытым ядом.

Наши одноклассники нервно хихикают себе под нос, прикрываясь ладонями, желая поиздеваться и посмеяться над нами, когда учитель приказывает нам заткнуться, но делают это втихаря, зная, что это не сойдет им с рук.

– Извини, чувак. – Пакс хлопает себя ладонью по груди, притворно извиняясь. – Мы просто пытались понять, какое сообщение было послано этим поистине чудовищным актом.

«Полегче, чувак. Не так явно».

Пакс отлично читает подсказки. Другое дело, решит ли он действовать в соответствии с этими сигналами. Но сейчас парень даже не смотрит на меня, поэтому пропустил мое предупреждение широко раскрытых глаз. Он пригвождает Фитца таким острым взглядом, что другого парня бросило бы в пот от беспокойства.

– Не похоже, чтобы «Эдмондсон» так отомстил, – продолжает Пакс. – Они, вероятно, просто нарисовали бы кучу членов на фасаде здания.

«Отлично. Совсем неочевидно. Хорошая работа, Пакс».

– Нет, это была личная атака. С того места, где я сижу, похоже, что тот, кто это сделал, пытался послать сообщение тебе и только тебе.

Фитц смотрит на Пакса сверху вниз, раздувая ноздри и переминаясь.

– Да. Ну, как я уже сказал, если у кого-то есть проблемы со мной, гораздо разумнее прийти и обсудить их с глазу на глаз. Такое поведение незрело. Это говорит о серьезных проблемах развития, которые необходимо решать с помощью терапии. – Он уходит, прежде чем Пакс успевает огрызнуться в ответ. И это хорошо. Судя по теплу, исходящему от него, Пакс сказал бы что-нибудь зажигательное, что привело бы нас в точку невозврата.

– Гребаная терапия? – ворчит мой друг. – Я устрою ему терапию.

Фитц продолжает наш дневной урок. К счастью, мы закончили с «Графом Монте-Кристо». Следующие пятьдесят минут мы тратим на изучение «Ромео и Джульетты».

– Чертовски банально, я знаю, но это часть учебной программы, мальчики и девочки. Шекспир – это обязательное условие, и если мы должны тратить свое время на него, то с таким же успехом можно отделаться фильмом, верно?

Он говорит нам посмотреть фильм База Лурмана вместо того, чтобы читать книгу, и в кои-то веки никто не стонет при мысли о домашнем задании. Я изо всех сил стараюсь не смотреть через комнату на диван под картиной «Поцелуй» Густава Климта. Мне это почти удается. Сегодня утром я наблюдал, как Кэрри надевает узкие синие джинсы и серый свитер, так что я уже знаю, как хорошо она выглядит. Но ее вид все равно выбивает из меня дух. На ней узкие джинсы и свитер в обтяжку. Ее сиськи выглядят чертовски феноменально, натягивая шерсть. Теперь, когда я увидел, как потрясающе девушка выглядит обнаженной, невозможно смотреть на нее и не вспоминать…

Прошлая ночь была чертовски невероятной. Ее кожа. Рот. Ее киска, черт возьми. Такая тугая, такая влажная, такая сладкая. Такая идеальная. Я понятия не имел, насколько идеальная, пока не погрузил в нее свой член и не встретил сопротивление. Я пытался остановиться, но было уже слишком поздно. Я уже брал то, что мне не принадлежало, и…

«Бл*дь».

Я все это время пялюсь на Кэрри.

Ее щеки пылают, нижняя губа втянута в рот. Девушка смотрит на блокнот, лежащий у нее на коленях, как будто в нем содержатся ответы на загадки вселенной. Карина знает, что я пялюсь на нее, и по тому, как двигает нижней губой, она точно знает, о чем я думаю.

Опасно. Вот что это такое. Нельзя, чтобы меня поймали за тем, что я пялюсь на нее. Рэн выглядит так, будто крепко спит на кожаном диване, но я знаю его лучше. Он вбирает в себя все, что происходит вокруг, даже закрыв лицо рукой, загораживая свет. Парень улавливает малейшие мелочи. И Пакс сидит рядом со мной, черт возьми. Однако он, кажется, не обращает на меня особого внимания. Парень попеременно то свирепо поглядывает на Фитца, то скорбно потирает свою покрытую волдырями руку. Похоже, на этот раз мне все сошло с рук.

Я гораздо более осторожен в течение оставшейся части урока. И когда вижу Кэрри в коридоре перед биологией, притворяюсь, что занят своим телефоном. За пределами обеденного зала, когда мы проходим мимо друг друга в коридоре, я смотрю сквозь нее, как будто ее вообще не существует, и это гораздо сложнее, чем я когда-либо мог себе представить. Теперь, когда я почувствовал ее кожу на своей, был внутри нее, и держал в объятиях ее нежное спящее тело, я официально признаю, что облажался. В течение трех лет я ходил по коридорам и классам этой академии, ни разу не заметив ее. Теперь же я вижу только Карину Мендосу.

ГЛАВА 21

КЭРРИ

– Ты выжила из своего ума, черт возьми. Я думала об этом в течение нескольких часов, и это единственное объяснение, которое могу придумать. Ты официально сошла с ума.

Пресли покраснела от корней волос до самого воротника футболки. Тыльные стороны ее рук тоже в пятнах.

– Он был в твоей комнате, Кэрри! Кто-то мог просто ворваться туда.

Я толкаю дверь в столовую, бросая на нее многозначительный взгляд.

– Кто-то и ворвался. Ты. Ты ведь помнишь, как стучать, верно?

– Я не в счет. Я одна из твоих лучших подруг, и как лучшей подруге, мне разрешено входить в твою спальню без стука, если произошло что-то скандальное. В любом случае, не меняй тему. Ты не можешь ночевать с Дэ... – Она понижает голос до напряженного шепота. – С Дэшем Ловеттом в твоей спальне, Карина! Тебя выгонят!

– Не волнуйся. Это было случайно и больше не повторится.

Мы встаем в конец очереди, чтобы забрать еду, и все это время я надеюсь, что на этом разговор закончится. Ха! Как бы не так.

Пресли поднимает папку, прикрывая ею рот, как будто боится, что кто-то может прочитать по ее губам.

– Ты больше не будешь ночевать в своей комнате? Или ты больше не будешь заниматься сексом с Дэшем?

– Серьезно. Мы можем просто… – Я оглядываюсь, указывая на всех людей, которые стоят в очереди перед нами, а также позади нас.

Прес кивает.

– Хорошо. Ладно.

Мы забираем еду и находим столик у стены, за которым можно сесть. Пресли подпрыгивает на стуле, отчаянно пытаясь задать вопросы. Она выглядит так, будто может взорваться от необходимости узнать. Я закатываю глаза.

– Давай, спрашивай.

– Это было потрясающе? – выпаливает она. – Насколько большой у него член?

Я роняю вилку.

– Прес!

– Прости! Ты не можешь винить меня за то, что я спросила. Как давно мы вожделеем этих парней? И теперь ты действительно переспала с одним из них? Девушка должна задавать важные вопросы.

Ух. Я бы, наверное, тоже задавала те же вопросы. И не горжусь тем, что признаю это, но она права.

– Да, это было потрясающе. И нет, я не скажу тебе, насколько большой у него член. Некоторые детали просто священны.

Подруга надувает губы, но затем быстро оживляется, когда смотрит на свою тарелку. Секунду спустя она держит корн-дог на вилке, шевеля бровями.

– Мы говорим о большем, чем?.. Или… – Ее улыбающееся лицо превращается в грустное. – Меньше, чем?..

Боже, она не собирается сдаваться.

– А ты как думаешь? – Я засовываю вилку с салатом в рот.

– Больше. Намнооого больше. – Она смеется.

Ладно, у меня немного кружится голова из-за того, что произошло прошлой ночью. Я действительно хочу поговорить об этом. Просто даже не знаю, с чего начать.

– Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть… – поддразниваю я, замолкая.

– Ух ты! Что это за дерьмовая ухмылка? – Мара ставит свой обед на стол рядом с Пресли, выплевывая жвачку в салфетку.

Она выжидающе смотрит на нас, ожидая сплетен, но моя улыбка угасает. Я не могу рассказать Маре о Дэше. Еще нет. Нет, пока не узнаю, что, черт возьми, происходит…

– Я показала ей прикольное видео с собакой в TikTok, – говорит Пресли. Она произносит это так легко – ложь, должно быть, балансировала на кончике ее языка, готовая и ожидающая.

Я широко раскрываю глаза, немного удивленная тем, насколько убедительно она говорила.

Пресли откусывает кусочек своего корн-дога, и Мара морщит нос.

– Тысячи долларов за обучение каждый месяц. Десятки тысяч долларов, а они все еще подают нам корн-доги в столовой. Какого хрена, ребята?

– Мне они нравятся, – говорит Прес с набитым ртом. – Они восхитительны. Ты ведь тоже любишь корн-доги, не так ли, Кэрри? И не возражаешь против хорошего корн-дога время от времени.

Господи, помоги мне, я убью ее. Если Прес не будет осторожна, Мара услышит намек в ее голосе и поймет, что что-то не так. Если я не буду осторожна, Мара посмотрит на меня и поймет, что я изменилась. Это должно быть видно. Такое ощущение, что над моей головой парит неоновая вывеска, то и дело мигая «Больше не девственница!»

Хотя Мара не самый проницательный человек, которого я когда-либо встречала. Она слишком занята своим собственным дерьмом, чтобы замечать чье-то еще.

– Слушайте. Я не хочу, чтобы вы, девчонки, сходили с ума или что-то в этом роде, но… – Она наклоняется и шепчет: – Я была с Фитцем сегодня утром, когда он узнал о вандализме.

– Что значит, ты была с ним? – спрашивает Прес. – Он был дома, когда ему сказали. Дамиана сказала, что была внизу, в офисе, принимала «Алив» от судорог во время месячных. Она сказала, что слышала, как он кричал на другом конце провода в кабинете директора Харкорт.

– О, он сильно кричал. Был в ярости. Я никогда раньше не видела никого настолько злого.

– Подожди. Итак, ты была... у него дома?

Мара закатывает глаза.

– Да. Я улизнула к нему прошлой ночью и осталась на ночь. Его квартира прекрасна. У этого человека отличный вкус.

Значит, это правда. Это ее способ сказать нам, что она трахалась с Фитцем. У меня были подозрения, но совсем другое дело, когда Мара подтверждает это.

Пресли просто тупо смотрит на меня, верхушка откушена от ее корн-дога, который теперь свободно висит у нее в руке.

– Прошу прощения. Меня что-то тошнит. – Она встает из-за стола и идет через обеденный зал, выбрасывая корн-дог в мусорное ведро, прежде чем толкнуть дверь и исчезнуть за ней.

Мара крадет одну из картошек фри, оставленных Пресли.

– Что с ней такое?

– Ничего. Думаю, сегодня был просто немного странный день, вот и все.

ГЛАВА 22

КЭРРИ

Весенние штормы в Нью-Гэмпшире – обычное дело. Сегодня горизонт, словно расплавленный свинец, темный, бурлящий серый, пронизанный трещинами ослепительно белого, сверкающего золота и сердитого малинового там, где заходящее солнце пробивается сквозь грозовые тучи.

«Он вообще грядет?»

Этот вопрос гремит у меня в голове, пока я иду по крутой тропинке, ведущей к обсерватории. Дождь хлещет меня по лицу каждый раз, когда осмеливаюсь поднять глаза. Если бы Олдермен знал, что я отваживаюсь в такую погоду карабкаться по склону утеса в кромешной тьме, чтобы увидеть парня, он бы собрал мои вещи, и я бы в мгновение ока вернулась в Сиэтл. По общему признанию, это довольно глупое поведение. Тропа состоит из рыхлых осыпей и кусков грязи. К тому же я не самый проворный семнадцатилетний подросток. Могу поскользнуться и скатиться вниз по склону в любую секунду. И даже не знаю, придет ли этот ублюдок. Это был бы отличный способ умереть, не так ли? Свернуть себе шею, как идиотка, из-за парня, который может решить, что больше никогда не захочет меня видеть? Черт.

Здесь чертовски влажно и слишком жарко. Под тонкой непромокаемой курткой, которую я захватила из своей комнаты перед тем, как покинуть академию, на мне только свободная шелковая рубашка. Джинсы промокли насквозь. Ботинки тоже. Мои носки... ух, я даже не хочу говорить о своих носках.

С трудом преодолеваю последние пятьдесят футов тропинки, соблюдая особую осторожность и следя за тем, куда ставлю ноги. Я уменьшила луч фонарика до самого тусклого, чтобы не увидели, как я взбираюсь на холм, но слабый свет достаточно яркий, чтобы указать на любую очевидную опасность споткнуться.

Когда добираюсь до двери в обсерваторию, берусь за ручку, ее медный вес плотно прижимается к моей ладони, и... она заперта. И я забыла свой чертов ключ.

– Ты, должно быть, шутишь.

Я проделала весь этот путь напрасно. Под проливным дождем, с раскатами грома над головой. Чертова дверь заперта, а Дэша здесь даже нет, и…

Дверь приоткрывается. Свет пронзает ночь, прорезая темноту и дождь, а затем появляется Дэш, одетый исключительно в черное, такой потрясающе красивый и такой очень сухой. Его губы изгибаются в полуулыбке.

– Ты долго.

Я бросаюсь мимо него внутрь, остро осознавая, как ужасно выгляжу в этом ужасном дождевике. Я даже не могу расстегнуть молнию на куртке…

Сильные руки ложатся на мои, успокаивая меня.

– Стоп, стоп, стоп. Тебя на холме преследовал медведь или что-то в этом роде? Успокойся, милая. Позволь мне помочь.

Я смотрю на парня, страшась веселья, которое, знаю, будет написано на его лице. И вот оно. Однако Дэш не такой самодовольный, каким мог бы быть, и это небольшая победа. Вместо того, чтобы расстегнуть молнию, Дэш медленно опускает мой капюшон, вытирая капли дождевой воды с кончика моего носа.

– Ты выглядишь…

– Как утонувшая крыса?

Его левая бровь приподнимается.

– Я собирался сказать «очаровательно», но теперь, когда ты упомянула об этом…

Шлепаю его по руке, а затем возвращаюсь к яростной борьбе с молнией. И снова Дэш опускает руки на мои, останавливая меня.

– Боже. Ты лишаешь девушку девственности, и вдруг она нападает на тебя. – Одним ловким, плавным движением он расстегивает молнию.

Было бы вежливо поблагодарить его за помощь, но ему это слишком понравится. Сбрасываю куртку, и она с мокрым шлепком падает на пол обсерватории. Съежившись, снимаю промокшие ботинки и стягиваю мокрые носки, а затем снова смотрю на него. Дэш внимательно наблюдает за мной, от чего мои щеки вспыхивают.

– У тебя сумасшедшие волосы, – выпаливает он.

– Ну, спасибо. – Ах, сарказм, мой верный старый друг.

Хватаю резинку с запястья, готовая вступить в борьбу со своими кудрями, но Дэш останавливает меня.

– Не надо. Мне нравится. Это сексуально.

Сексуально? Я всегда ненавидела свои волосы. Поэтому выпрямляла их, заплетала и делала все, что было в моих силах, чтобы сделать их «нормальными». Никогда не думала, что кто-то может посчитать это сексуальным. Они мокрые, а это значит, что локоны вьются повсюду. Дэш наматывает один на палец, напевая, его голос низкий, как резонирующий бас.

– Знаешь, мы могли бы выбрать более удобное место для встречи, – бормочет он. – Учитывая непогоду на улице.

Парень придвигается ближе. Тыльной стороной ладони касается моей щеки, и у меня перехватывает дыхание. Я чувствую его запах – запах дикой мяты и свежий зимний аромат в сочетании с запахом дождя. Его глаза калейдоскоп цвета – бледно-голубые, переходящие в зеленые, радужки обведены толстым янтарным ободком.

– Я думала об этом. Но…

Он склоняет голову набок.

– Но?

– У меня нет номера твоего телефона. И думаю, что поездка в дом была бы плохой идеей…

– Определенно, – соглашается он.

– Итак…

Дэш протягивает руку.

– Дай мне свой телефон.

Боже. Как я могла забыть за такой короткий промежуток времени? Он необыкновенный. Он – взрывающееся солнце. Он – провод под напряжением, гудящий электричеством. Укол адреналина прямо в сердце. И я просто забыла?

Нет… дело не в этом. Я была так сосредоточена на том, чтобы дойти сюда, уверенная, что парень не появится, что действительно не подумала о том, что будет, если он придет. И вот теперь Дэш здесь, в нескольких дюймах от меня, и мое сердце не может справиться с реальностью происходящего.

Я не помню, чтобы давала ему свой телефон. Но, должно быть, передала его, потому что он в руках у Дэша, и парень стучит по экрану. Затем возвращает телефон мне, и на экране появляется новый контакт: «ЛДЛ IV».

Бросаю сардонический косой взгляд в его сторону.

– «Четвертый» действительно необходим?

Парень пожимает плечами.

– Не хотелось, чтобы меня путали со всеми остальными «ЛДЛ».

– Конечно, их же так много.

На это Дэш ничего не отвечает. Парень пересекает обсерваторию, направляясь к телескопу. Он огромный, один из самых крупнейших частных телескопов в стране. В Штатах есть только два больше, чем этот, но ни один из них и близко не так точен, как наш «Мейбл». Дэшил останавливается перед ним, засунув руки в карманы и склонив голову, читая надпись на боковой стороне медного ограждения, на котором расположены зеркала.

– Я был здесь всего один раз, – задумчиво произносит он. – Ужасно много усилий, чтобы подняться сюда, тем более когда большую часть времени слишком облачно, чтобы даже просто использовать эту штуку.

В чем-то он прав.

– Но в облаках всегда бывают разрывы. – Я провожу рукой по стволу прицела, приветствуя его с любовью, как старого друга. – Просто нужно подождать.

– Всю ночь, – добавляет он.

– Иногда. Но когда проясняется, то есть, если проясняется, это того стоит.

Дэш стискивает челюсти. Он не смотрит на меня, но у меня возникает странное чувство, что тот хочет этого.

– Почему ты их так любишь?

– Звезды?

Парень кивает.

– Почему ты так любишь играть на пианино?

Его отстраненное изучение телескопа резко обрывается. Парень пристально смотрит на меня, изучая мои черты.

– Интересно, кто тебе об этом рассказал?

– Не знала, что это секрет.

«О-о-о, так вот почему ты крадешься в темноте, шпионя за ним?»

Если бы могла врезать самой себе кулаком во время внутреннего монолога, я бы сделала еще один шаг вперед; я бы надрала его саркастическую задницу.

– Разве я не должна ничего знать о тебе, Дэш? Ты должен оставаться такой далекой, непостижимой загадкой? Призраком, запертым за тысячью дверей?

Он улыбается.

– Поэтично. Но я не призрак. Просто ни перед кем не играю, вот и все.

Я вспоминаю то самое первое утро, когда услышала, как парень играет, за пределами оркестровой комнаты, когда весь Вульф-Холл затих и был неподвижен, а мягкие звуки музыки затопили коридоры опустевшей академии. Это была запоминающаяся мелодия. Она оставалась со мной в течение нескольких недель после того, как я ее услышала. В последующие дни я просыпалась со звоном в ушах.

Не желая продолжать врать – по крайней мере в этом – я говорю:

– Я слышала тебя. Ты играешь в оркестровой комнате. Рано утром, до восхода солнца. В первый раз... Я слышала мелодию с другого конца здания. Это была такая приятная, восходящая... танцевальная… – Я не могу придумать другого способа описать это. – Не могу вспомнить мелодию конкретно, но помню, что она заставила меня почувствовать.

У него каменное выражение лица, но глаза… Не могу решить, оживились ли его глаза, потому что мы говорим о чем-то, что его глубоко волнует, или потому, что Дэш зол, что я вторглась в его личную жизнь.

– И что ты почувствовала? – Его голос гладкий, как шелк, нежный, как ласка, но парень все еще выглядит так, будто его настроение может перейти в царство раздражения.

– Как будто я заблудилась во сне наяву, – говорю ему. – Я чувствовала себя опьяненной и счастливой, словно мне снова четыре года. Это заставило меня почувствовать… – Я ищу слово, которое отдаст должное музыке, но его просто нет. Поэтому довольствуюсь словом: – Живой. Это заставило меня почувствовать себя живой.

Дэшил смотрит на свои руки.

– Я чувствую то же самое.

– Когда смотрю на звезды, я чувствую себя несущественной, – тихо делюсь с ним. – Когда смотрю в объектив этого телескопа, не могу не восхищаться своим собственным существованием. Я каким-то образом появилась на свет среди всего этого небытия. Мы все сделаны из элементов, которые были выкованы в горящих печах звезд. Семь октиллионов атомов образуют человеческое тело. Семь октиллионов. Все эти атомы пришли оттуда. – Я киваю головой вверх, к небу. – Довольно впечатляюще, если спросишь меня.

Дэш бросает взгляд на сводчатый потолок обсерватории. Он не видит неба – ставни купола плотно закрыты от дождя – но потолок по-прежнему прекрасен. Он был расписан задолго до того, как я поступила в Вульф-Холл. Профессор Лейдекер говорит, что где-то в сороковых годах. Арки купола, ребра и панели – все темно-синего цвета. Кто-то нашел время, чтобы начертить на них карту звезд. Металлическое серебро раскрашенных созвездий ярко сияет на фоне насыщенного синего цвета, и, хотя это не так потрясающе, как настоящее ночное небо, оно, несомненно, завораживает. Дэш изумляется этому, легкая улыбка играет на его губах.

– Ты когда-нибудь была в Бунт-Хаусе? – спрашивает он.

– Нет. – Такая возможность была. Меня приглашали через других людей. У меня просто никогда не хватало смелости пойти туда.

Дэш снова обращает свое внимание на меня, пристально глядя своими ореховыми глазами.

– У нас скоро вечеринка. Ты должна прийти. Думаю, тебе бы понравился потолок.

Я проезжала мимо дома миллион раз. Каждый раз, спускаясь с горы, я всматриваюсь сквозь деревья, пытаясь разглядеть его. Высокая конструкция из стекла, стали и камня пробуждает во мне жгучее любопытство с того момента, как я узнала, что она там есть. Получить возможность осмотреть это место – все равно что выиграть золотой билет на шоколадную фабрику Вилли Вонки. Но…

Я стиснула зубы, собираясь с духом. Мне нужно мужество для этого вопроса.

– Ты просишь меня пойти с тобой в качестве пары, Дэш? Или просто говоришь, что я должна появиться там? Потому что это… – Я жестом указываю между нами. – Это становится запутанным, что не очень хорошо.

– В самом деле? – Парень прислоняется спиной к телескопу, все еще держа руки в карманах, и плутоватая улыбка подергивает уголки его губ. – Кажется, прошлой ночью тебе было очень хорошо.

Ух. Клянусь Богом. Этот парень может так чертовски бесить.

– Я не это имела в виду, и ты это знаешь.

Он позволяет улыбке исчезнуть.

– Хорошо, ладно. Нет, мне очень жаль. Я не прошу тебя пойти со мной, милая. Если бы попросил тебя об этом, то твоя жизнь в Вульф-Холле, какой ты ее знаешь, превратилась бы в дерьмо быстрее, чем ты успеешь сказать: «Вытащи меня отсюда к чертовой матери». Рэн и Пакс сделают своей личной миссией стереть твою жизнь с лица земли, и я, как ожидается, тоже присоединюсь к этой акции. Ты этого хочешь?

Я оставляю его вопрос без ответа и задаю свой собственный. Единственный, что имеет хоть какой-то смысл.

– Зачем им это?

– За тем, что Бунт-Хаус важнее любого из нас. Жизнь, которую мы построили для себя, важна для каждого из нас. Это святилище. Мы защищаемся от всех внешних угроз, и девушки, безусловно, считаются угрозой.

– Поэтому вы трое обращаетесь с нами как с дерьмом?

– Вульф-Холл – частная академия, но это все еще старшая школа. Здесь, как и везде, есть пищевая цепочка, и мы находимся на ее вершине. Мы – хищники, Кэрри, а вы – наша добыча. Мы преследуем вас. Трахаем. Идем дальше. Таковы термины, в которых мы думаем о женском студенческом коллективе здесь. Тебе не мешало бы это запомнить.

– Так что... мы никогда не сможем быть ничем ни для кого из вас. Вам запрещено иметь подружек?

Дэш ухмыляется. Как будто я навязываюсь быть его девушкой или что-то в этом роде.

– Да. Это догма Бунт-Хауса.

– Это самая глупая вещь, о которой я когда-либо слышала.

– Это жесткое и строгое правило, Кэрри. Его не обойти. Никаких обходных путей.

Горький смех пузырится у меня в горле.

– Поверь, мне не нужно объяснять, как работают правила. Я связана множеством своих собственных.

«Уверена в этом?» – ворчит мне в ухо голос Олдермена. – «Похоже, тебе не помешает напоминание, тупица».

– Тогда ты поймешь, что такое правило нельзя нарушать. И поверь мне, ты не захочешь, чтобы я его нарушил. Если так случится, то это повредит тебе. И несмотря на то, как все это может выглядеть и ощущаться для тебя… Я не хочу причинять тебе боль, милая.

Высокомерие, которое обычно сопровождает его слова, отсутствует. И насмешливый тон тоже. Дэш искренен. Впервые в жизни я чувствую, что парень говорит мне правду, и это действительно чертовски хреново, потому что верю ему. Я нарушила для него правило. Правило номер три, если быть точной. Но это нарушение ему ничем не повредит. В конечном счете это навредит только мне. Надеюсь, что до этого не дойдет, но давайте посмотрим правде в глаза. Вероятно, так и будет. Если Дэш нарушит одно из правил Бунт-Хауса, пострадает не он, а я, от рук Рэна и Пакса, и, судя по выражению лица Дэшила, это будет очень, очень плохо.

Ужасное чувство тошноты сжимает мои внутренности.

– Тогда... что? Это все? Мы держимся подальше друг от друга? Списываем прошлую ночь на ошибку и избегаем друг друга до окончания школы?

Вот почему он согласился встретиться со мной здесь сегодня вечером – чтобы сказать мне, что то, что произошло между нами сегодня рано утром, никогда больше не повторится?

Дэш отталкивается от телескопа и, тяжело вздыхая, направляется ко мне. Однако я пока не готова встретиться с этими словами лицом к лицу. Я должна быть храбрее. Должна быть сильнее, черт возьми. История между нами так и не началась. Мне не следовало бы так расстраиваться из-за того, что все закончилось, но ничего не могу с собой поделать. Я ужасно расстроена.

Делаю шаг назад, потом еще один, а Дэшил преследует меня до изогнутой стены обсерватории, пока моя спина не упирается в древнюю обшивку. Он кладет руки по обе стороны от моей головы, голодный, совершенно новый свет вспыхивает в его глазах.

– Ни в коем случае, Мендоса. Твоя судьба предрешена. Теперь ты принадлежишь мне. Тебе просто придется научиться жить за несколькими запертыми дверями, вот и все.

Мое сердце бешено бьется о грудину.

– А что, если мне не нравится прятаться за запертыми дверями?

– О, так и будет.

– Как ты можешь быть так уверен?

– Потому что ты будешь заперта за ними вместе со мной.

ДЭШ

Это компромисс. Дерьмовый, но я охотно пойду на него. Если мы сохраним отношения в секрете, то Карина останется в безопасности, дома не будет никаких разногласий с моими братьями, и у нас все еще будет наша связь.

Она так чертовски красива, что это причиняет боль. Ее глаза похожи на шоколад. Не сладкий молочный шоколад, а темный, как горькое, терпкое какао, от которого сводит во рту. Ее губы полные и такие чертовски мягкие, что мой рот все еще наполняется слюной от воспоминаний о них на моей коже прошлой ночью. Я глупый, больной сукин сын. В тот момент, когда сдался и стянул ту перчатку своими гребаными зубами, я понял, что отправляюсь в мир боли, но был так возбужден от беготни по академии, и меня так тошнило от ощущения, что мои руки связаны... в общем, в тот момент я решил, к черту все это.

Я ждал, когда придет сожаление и надерет мне задницу, но в районе обеда понял, что не жалею об этом. Ни о чем не жалею. Несмотря на то, что мои руки все еще теоретически связаны, теперь я держу в них лицо Карины Мендоса и чувствую влажность ее волос и сладкий цветочный аромат ее кожи. И не могу перестать чувствовать, что это правильно.

Девушка моргает, глядя на меня, как испуганное дикое животное, которое медленно учится доверять, и черт меня дери, если мой член мгновенно не становится твердым. Придя в обсерваторию, я включил пару маленьких торшеров и задернул плотные шторы на двух маленьких окнах. Пространство похоже на тускло освещенную пещеру, и лампы отбрасывают на кожу Кэрри прекрасное прохладное сияние. Она словно светится, бледная и прекрасная, как луна.