Текст книги "Окно в Союз 2 (СИ)"
Автор книги: Кабир Ким
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Глава 9
Только что мои ноздри щекотал рафинированный аромат дорогого парфюма и свежемолотого кофе из молла двадцать первого века, а теперь в нос ударил густой, сырой дух осени, прелой листвы и машинного масла. Как и рассчитывал, я шагнул из стерильного коридора торгового центра прямо в сумерки гаражного кооператива образца одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года, на широкую площадку в дальнем его конце, где отцы иногда давали своим сыновьям навыки парковки, трогания с места и осторожного руления. Гаражный кооператив в Советском Союзе – это не просто место стоянки автомобилей. Это отдельная цивилизация, клуб по интересам и территория абсолютной свободы мужского человека.
Темнота, но не абсолютная. Полвосьмого, до ночи ещё далеко.
Под ногами вместо гладкого керамогранита или асфальта ожидаемо хрустнул гравий. Я машинально прижал к груди свёрток с розами, стараясь не помять. Глаза привыкали к сумраку долго, неохотно выхватывая из темноты крупные и светлые детали окружения. Вокруг громоздились железные и кирпичные коробки гаражей. Ворота красили кто во что горазд, а вернее – кто какую краску смог купить: от грязно-зелёного до ржаво-коричневого. Где-то вдалеке брехала собака, отрабатывая свой хлеб, а над головой в прорехах между тучами уже проглядывали первые звёзды, тусклые и безучастные.
– Ну, с прибытием, – прошептал я себе под нос, переключаясь на Куйбышев.
Нужно было выбираться. Этот лабиринт я помнил смутно – в моём времени здесь уже лет тридцать стоял тот самый торговый центр, из которого я только что вышел сорок четыре года тому вперёд. Я осторожно двинулся вперёд, стараясь не шуметь. Впереди, метрах в пятидесяти, появился отблеск фар, какая-то машина пробиралась к своему гаражу. Я инстинктивно шагнул в тень, почти прижимаясь спиной к холодным воротам какого-то бокса. Свет выхватил из темноты выщербленный асфальт проезда и замер. В проезд, по которому я шёл, машина не свернула, не доехала. Остановилась по соседству у ряда кирпичных капитальных гаражей.
Элита кооператива, значит.
Я осторожно выглянул. Это была «пятёрка». ВАЗ-2105. В 1981 году такая машина ещё была редкостью, эта модель только-только пошла в серию. Машина, похоже, была голубого цвета, редкий ещё колер. В свете фар кружилась мошкара, создавая иллюзию живого тумана.
Дверь водителя открылась, и наружу выбрался высокий, плечистый мужчина в кожаной куртке. Закрывая свою дверцу, хлопнул ей с тем характерным жигулёвским звоном, который ни с чем не спутаешь. Кожанка в восемьдесят первом – это тоже определённый маркер. Либо торговля, либо органы, либо совсем не те, с кем хочешь встретиться в такое время в таком месте. Следом из пассажирской двери вышел второй – пониже, коренастый, в обычном тёмном плаще и кепке.
Я замер, превратившись в слух.
– … ворота открывай, чего возишься, – голос высокого был глухим.
– Замок заедает, Толя, говорил же, что смазать надо, – отозвался второй, суетливо гремя ключами.
Лицо было мне незнакомо, по крайней мере, в этой жизни я с ним водку не пил и в разведку не ходил. Но что-то в осанке этого человека, в том, как он стоял, засунув руки в карманы и лениво оглядывая окрестности, заставило меня напрячься. Высокий повернулся профилем к фонарю, доставая сигареты. Чиркнула спичка, озарив на мгновение резкие черты лица и глубокие складки у рта.
Меня пробрал озноб.
Я не знал этого человека. Не припоминал даже, где мы могли пересекаться. Память молчала, но интуиция, этот старый, битый жизнью пёс, живущий в подкорке, вдруг вздыбила шерсть на загривке и зарычала. Но я его точно когда-то видел. Или кого-то очень похожего. И был уверен, что встреча с ним ничего хорошего сейчас не принесёт.
– Давай уже резче, Серый, – процедил высокий, выпуская струю дыма.
– Сейчас, сейчас… Вот, пошла! – радостно воскликнул второй, со скрипом по очереди распахивая створки ворот. Он сел на водительское место и загнал машину в гараж, пока высокий курил снаружи, изредка сплёвывая. Наконец двигатель заглушили.
– Номера скручивай, – буркнул тот, что в кожаной куртке. – И в тайник спрячь. Завтра другие повесим.
– Да зачем, Толян⁈ – огрызнулся высокий. – Нас сегодня только свои на этой тачке видели!
– Свои дома сидят, телевизор смотрят. Делай, что сказано.
Номера. Я скользнул взглядом по заднему бамперу «пятёрки», пока ворота ещё не закрылись. Жёлтый свет гаражной лампы был тусклым и светил не с той стороны, фонарь с улицы помогал ему не особо, но белые цифры на чёрном фоне я разглядел. «45−18 КШ…», последняя буква заляпана грязью. Но серия наша, куйбышевская. Номер запомнить легко: год Победы + совершеннолетие, такая вот русская мнемоника.
Я дождался, пока створки гаражных ворот со скрипом сомкнутся, лязгнет засов и щёлкнет навесной замок. Мужчины, о чём-то тихо переговариваясь, двинулись к выходу из кооператива. Я выждал пару минут и тоже пошёл к выходу, мысленно прокладывая маршрут. Проходя мимо их гаража, я бросил на него короткий взгляд. Номер гаража – 314. Запомним.
Выбравшись на улицу, я вдохнул полной грудью. Меня понемногу отпускало. Фонари отбрасывали жёлтые пятна на проезжую часть и тротуар, люди спешили домой. Я поднял руку, голосуя. В двадцать пятом году я бы просто ткнул пальцем в экран смартфона, но здесь приходилось полагаться на удачу и наличие свободных «бомбил».
Зелёный огонёк такси вынырнул из потока, как маяк надежды. «Волга» ГАЗ-24, королева дорог, мягко притормозила у бровки. Я открыл переднюю дверь, стараясь не задеть букетом о стойку.
– До Ульяновской подбросишь, шеф? – спросил я, заглядывая в салон. – До общежития УВД. Накину сверху.
Водитель, пожилой мужик с пышными усами «подковой», посмотрел на меня, потом на огромный, завёрнутый в крафт-бумагу букет и буркнул, – Садись!
Я сел, укладывая цветы на колени. Сумку с рабочей одеждой бросил в ноги. Мужик молча включил счётчик, и машина тронулась, плавно набирая ход. В салоне пахло, кажется, «Красной Москвой» – видимо, предыдущая пассажирка была дамой старой закалки. Радио тихо бормотало какую-то эстрадную мелодию. Я прислушался – Гнатюк пел про барабан. Тоже неплохо.
Куйбышев за окном был тёмным, сонным и каким-то уютно-домашним. Жёлтые квадраты окон в пятиэтажках, силуэты деревьев, редкие неоновые вывески: «Гастроном», «Сберегательная касса», «Атом служит миру», «Наш труд тебе, Отчизна», «Решения… воплотим в жизнь». Никакой другой рекламы, никаких билбордов. Глаз отдыхал. Я смотрел на этот город и думал о том, что через сорок лет он изменится до неузнаваемости, обрастёт высотками, задохнётся в пробках и во многом потеряет вот эту свою тихую, немного наивную душевность.
А потом я сам себя оборвал: мир движется вперёд. Общество меняется, меняется его мораль и цели отдельных людей. Так было и так будет, и нечего ныть. Перемены неизбежны в любом случае.
Но мы любим то время, когда были молодыми и сильными. И вот оно, это время, только я здесь не молодой и не сильный.
Подъехали к общежитию. Я расплатился, накинув сверху рубль «за скорость», и вывалился в прохладу ветерка с Волги.
В общежитие я проскользнул, сделав морду кирпичом и опустив упакованный букет так низко к полу, как мог, загораживая его от вахтера и укрывая за сумкой. В комнате было душно. Я приоткрыл форточку, быстро скинул сумку с робой в угол. Спрятал банковскую карточку в тумбочке. Потом подошёл к зеркалу на дверце шкафа. Из отражения на меня смотрел мужик в неплохо сидящих на нём джинсах, в рубашке-поло и лёгкой ветровке Uniqlo, которая стоила бы здесь по нынешним дефицитным временам как бы не половину (а то и много больше!) моей советской зарплаты.
Но этого здесь никто не знает. А ветровку я застегну, когда буду выходить из общежития.
Выглядел я… незнакомо.
Слишком хорошо для простого работяги. Ухоженно. В Самаре это была обычная одежда для прогулки, а здесь – показатель достатка и связей. Но переодеваться я не стал. Пусть видит. «Женщины любят загадки, ну вот пусть Тамара и поразгадывает», – усмехнулся я.
Букет. Я не стал разворачивать крафт-бумагу, я помнил эти бутоны. Бархатные, тёмно-бордовые, почти чёрные. Аромат от них шёл такой… ммм! Что надо! Я захватил бумажный пакет с конфетами Merci.
Но на чай сегодня рассчитывать не стоит. Это СССР, здесь на первом свидании чай мужчине не предлагают.
Что же, пора. Ужин в столовой закончился.
Я вышел на улицу. Ветер немного усилился, гоняя по асфальту листья. Я встал дальше за углом общежития, чуть поодаль от входа, у дерева, так, чтобы видеть дорогу, по которой Тамара обычно уходила с работы. Да, я несколько раз видел её уход в окно. Да, приглядывался. И теперь даже понимаю почему. Стало почему-то вдруг жарко, и я немного расстегнул «молнию» на ветровке.
Мимо прошла увлечённая друг другом парочка, не обратив на меня внимания.
«Где же она? Уже девятый час!» – обеспокоенно подумал я, и тут мелькнул знакомый силуэт.
Появилась она неожиданно, словно вынырнула из густых сумерек. Лёгкая походка, чуть склонённая голова, цоканье каблучков по щербатому асфальту. Тамара. Она шла, не глядя по сторонам.
– Тамара Павловна! – окликнул я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но негромко.
Она вздрогнула и обернулась.
– Константин? – её голос прозвучал недоверчиво, с ноткой прохлады. – Вы зачем здесь?
В свете одинокого фонаря я увидел, как на её лице испуг быстро сменяется узнаванием, а затем – непроницаемой маской. Женщины умеют это делать виртуозно: щелчок тумблера, и перед тобой не живой человек, а крепость с табличкой «Переучёт».
Я подошёл ближе. Теперь только вперёд.
– Да, это я. Жду, – ответил я, делая шаг навстречу, но стараясь не нарушать личное пространство. – Просто жду. Хотел убедиться, что вы благополучно добрались до дома. Время-то позднее, хулиганов хватает.
– Я и сама прекрасно доберусь до дома, – отрезала она, поправляя сумочку на плече. – И помощь мне в этом не требуется, особенно от одного электрика, которого так током шибануло, что отшибло совесть.
– Всё у меня в порядке с совестью, – сказал я, глядя ей в глаза. – Тамара, я вёл себя как идиот. Признаю́. Короткое замыкание в мозгах случилось. На какое-то время потерял веру в себя. Прости.
Она молчала, разглядывая меня. Взгляд её скользнул по моему лицу, по плечам, задержался на новой куртке. Я видел, как в её глазах борется обида и женское любопытство. Любопытство побеждало, но медленно, с боями.
– Идиот, значит? – переспросила она, чуть смягчившись, но всё ещё держа оборону. – Самокритично. Редко какой мужчина такое вслух скажет. Обычно вы всё на неудачное стечение обстоятельств валите.
– Я не «обычно», Тома. Я – это я. И я не хочу, чтобы между нами осталась эта… недосказанность. И обида.
Я протянул ей букет. В полумраке крафт-бумага выглядела просто грубой обёрткой, но форма – длинная, конусообразная – давала определённый намёк на его содержимое.
– Это тебе. С моими глубочайшими извинениями и сожалениями.
Тамара наморщила лоб, взглянув на свёрток.
– Что это, Самарский? – хмыкнула она, и её руки сами потянулись к подарку. Женщины любопытны, как кошки, честное слово!
– То, что сейчас нужно. Открывай осторожно, можно уколоться.
Она взяла букет. Вес её явно удивил – пятнадцать отборных роз весят немало. Она поднесла свёрток к лицу, и в этот момент произошло маленькое чудо. Аромат. Густой, сладкий, дурманящий запах настоящих роз, который пробился даже через плотную бумагу. В восемьдесят первом году магазинные цветы пахли редко, чаще – сыростью холодильника и хлоркой. А эти пахли незнакомой доселе роскошью.
Тамара дрогнувшими пальцами отогнула край бумаги.
В свете фонаря бархатные, тёмно-бордовые, почти чёрные лепестки казались нарисованными. Идеальная форма бутонов, плотные листья, невероятная длина стеблей. Женщина ахнула. Тихо, едва слышно, но для меня этот звук был громче любой симфонии.
– Боже мой… Костя… – она подняла на меня глаза, и в них уже не было льда. Только изумление. – Откуда? Где ты такие взял? Это розы такие⁈ Они же как с открытки! Я таких даже в кино не видела.
– Места знать надо, – уклончиво ответил я, позволив себе лёгкую улыбку. – Особенный букет для особенной женщины. Нравятся?
– Нравятся? Ты шутишь? – она зарылась лицом в бутоны, вдыхая аромат. – Господи, как они пахнут! Голова кружится. Это же безумные деньги, наверное…
– Деньги – это бумага, Тома. А вот то, что ты улыбаешься – это намного дороже любых денег.
Она рассмеялась, и сумерки вокруг сразу стали уютными.
– Ну ты даёшь, Самарский… – покачала она головой. – Сумел удивить женщину. Букет королевский! И тяжёлый какой!
– Помочь донести? – тут же предложил я улыбаясь.
– Ах, какой шустрый, – она прижала цветы к груди. – Своя ноша не тянет. Но проводить можешь. Я здесь недалеко живу, через два квартала. Пройдёмся?
– Со всем удовольствием, барышня, – снова улыбнулся я.
Мы двинулись по аллее. Тамара шла теперь медленнее, подняв подбородок, прижимая к себе плотный пакет с розами. Я шёл рядом, стараясь подстраиваться под её шаг, и чувствовал себя просто восхитительно. Холодало, и я вжикнул «молнией», застегиваясь до самого верха.
– Костя, – она вдруг коснулась моего рукава. – А куртка у тебя… интересная. Материал такой, гладкий, но не болонья. И «молния»… смотри, какая «молния», зубчики мелкие, а бегает как по маслу. Где достал?
Ну а чего я хотел? Женский глаз – это рентген. От неё не скроешь ни качество шва, ни фактуру ткани. Моя ветровка из масс-маркета двадцать первого века здесь тянула на эксклюзив от-кутюр.
– Да так… – махнул я рукой. – Товарищ один подогнал. Он по линии внешней торговли работает, привёз по случаю. Говорит, экспериментальная партия, для полярников. Врёт, наверное, но тёплая и не продувает.
– Для полярников? – она с сомнением пощупала ткань. – Тонкая больно. Но красивая. И сидит на тебе хорошо. Тебе вообще идёт этот цвет. Молодит.
– Стараюсь соответствовать спутнице, – отшутился я.
– Льстец, – фыркнула она, но было видно, что ей приятно.
Мы свернули во двор. Типичный такой наш куйбышевский двор: скрипучие качели, вкопанные в землю шины, покрашенные в ядовитые цвета, бабушки на лавочке, провожающие нас рентгеновскими взглядами. Сейчас, в темноте, бабушек уже не было, только какой-то кот метнулся из-под ног в подвал.
– Знаешь, – вдруг сказала Тамара, останавливаясь у подъезда. – Я ведь правда обиделась тогда. Думала: ну вот, опять. Опять мужик, который боится ответственности. Чуть что не так – и в кусты.
– Я не боюсь ответственности, Тома, – серьёзно ответил я. – Я боюсь навредить. У меня жизнь… сложная. Непростая биография, скажем так.
– У кого она простая? – вздохнула она. – У меня тоже не сахар. Мужа похоронила, одна живу, работа нервная… Но нельзя же из-за этого в ракушку прятаться.
Мы стояли у двери подъезда. Момент истины.
– Вот мы и пришли, – сказала она, не торопясь заходить в подъезд. – Спасибо за цветы, Костя. Они и правда… волшебные.
– Это ещё не всё, – я полез в пакет, который всё это время болтался у меня на запястье. – Держи. Это к чаю. Но, чур, откроешь только дома, когда чайник вскипит! Здесь не смотри.
Я протянул ей плоскую коробку Merci, упакованную в пакет из такой же плотной бумаги.
– Что там? Очередной сюрприз? – она с любопытством взяла пакет. – Тяжёленькое. Конфеты?
– Не просто конфеты. Это… скажем так, набор хорошего настроения. Разные вкусы для разных мыслей.
Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. В тусклом свете подъездной лампочки её лицо казалось особенно мягким, домашним. Усталость разгладилась, в уголках глаз собрались лучики морщинок – от улыбки.
– Ты странный, Самарский, – тихо сказала она. – Непонятный. Появился ниоткуда, электрик общажный, руки золотые, цветы королевские, куртка заграничная… А глаза грустные.
– Ну это же зеркало души, – ответил я. Повеселеет душа, повеселеют и глаза.
– Философ, – усмехнулась она. – Ладно, философ. Иди уже. Тебе ещё до общаги добираться, а завтра на работу.
– Завтра я на объекте. У Удалова квартиру делаю, так что в общаге с неделю буду только ночевать.
– У Удалова? У начальника ГАИ? – она покачала головой. – Ну ты даёшь! В гору пошёл, электрик. Смотри не загордись.
– Не дождётесь.
Она переложила букет в левую руку, а правой вдруг потянулась ко мне. Я замер, не зная, чего ожидать. А она положила ладонь мне на щеку – рука была тёплая, пахла ванилью и кремом – приподнялась на цыпочки и быстро, но крепко поцеловала меня в колючую щеку.
– Спасибо, Костя. За всё. Ты… ты звони. Глядишь, и тебе конфета с особенным вкусом достанется. Если раньше всё не съем.
– Обязательно, – ответил я. – Не вздумай их все съесть за один присест, заработаешь диатез! Оставь и на мою долю пару штук. Спокойной ночи, Тома.
– Спокойной ночи.
Она развернулась, открыла дверь и скрылась в подъезде. Дверь хлопнула, отрезая полоску света. Я остался один посреди уже тёмного двора, но темнота эта теперь была уютной.
Я постоял ещё минуту, глядя на окна. Вот зажёгся свет. Мелькнул силуэт за шторкой. Сейчас она поставит цветы в вазу – надеюсь, у неё найдётся ваза подходящего размера, – поставит чайник и откроет коробку. Увидит эти маленькие шоколадки, каждую в своей обёртке, с названиями на немецком и французском. Попробует марципан или пралине… И, может быть, подумает обо мне.
Я развернулся и зашагал прочь со двора.
«Жизнь – это очень интересная штука», – подумал я. А потом остановился и хлопнул себя по лбу.
На коробке конфет обязательно будут дата изготовления и срок годности.
Просто эпический провал!
Глава 10
Капитан Морозов шёл по линолеуму больничного коридора травматологического отделения, не глядя на таблички с номерами палат. У двери четырнадцатой палаты скучал молодой милиционер. Он сидел на стуле и отчаянно зевал, борясь с неизбежной скукой. Впрочем, завидев идущего по коридору человека, он встал, но приблизившийся Морозов молча махнул удостоверением в красной обложке, коротко кивнул в ответ на козыряние постового и вошёл в палату. Он на секунду задержался у порога, оценивая обстановку, и обернулся к милиционеру.
– Кто-нибудь пытался его посетить? Как себя ведёт? Что просит? – тихо спросил Морозов не представляясь.
– Никто, кроме медиков, к нему не заходил. Лежит, жалуется на боль. Пытался заикнуться насчёт покурить с открытым окном, но медсестра… В общем, больше не пытается. Пару раз просил обезболивающего. Врач распорядился давать какие-то порошки по расписанию, медсестра даёт. Больше ни с кем не контактировал.
Морозов кивнул и без стука вошёл в палату. Она была двухместной, но одна койка пустовала. На занятой же, у окна, под казённым байковым одеялом с синими полосами лежал человек лет тридцати, бледный, с отёкшим лицом. Левая нога, закованная в гипс от паха до щиколотки, была подвешена на системе блоков и грузов. У изголовья на тумбочке стояла эмалированная кружка с водой. Стеклянная посуда, например, стакан, не полагалась. Задержанный мог разбить её и порезать себе вены или проглотить осколки. Милиционер и медицинский персонал были на этот счёт проинструктированы. Ну а встать с койки, чтобы выброситься в окно… эту возможность после такой травмы никто всерьёз не рассматривал. «И, возможно, зря, – подумал Морозов. – Как бы не выпрыгнул, голубчик, тогда и этот хвостик отрубится». Но что, как говорится, имеем, то имеем. У каждой тумбочки стоял стул с металлическим каркасом, к которому были прикручены сиденье и спинка из лакированной фанеры.
«Как в школе стулья», – подумал Морозов.
Сивцов смотрел в потолок. Когда открывающаяся дверь скрипнула, его глаза, быстрые и испуганные, метнулись к вошедшему, но сразу отпрыгнули обратно, как теннисные шарики от стены.
Морозов снял плащ и аккуратно повесил его на спинку пустой кровати. Ещё раз обвёл взглядом палату, задержавшись на загипсованной ноге пациента. Тот закрыл глаза и, казалось, даже перестал дышать, так тихо стало в палате.
– Гражданин Сивцов, – негромко произнёс Морозов, придвигая стул к изголовью кровати. Стул проскрежетал ножками по полу с неприятным, резким звуком.
Сивцов вздрогнул.
Он с трудом разлепил мутные глаза, пытаясь сфокусироваться на посетителе.
– Кто… кто вы? – прохрипел Сивцов, облизывая пересохшие губы. – Мне больно… Врача позовите.
– Врач свою работу уже сделал, – спокойно ответил капитан, доставая из внутреннего кармана удостоверение. Красная книжечка раскрылась перед лицом больного всего на секунду, но этого хватило. – Я из Комитета Государственной Безопасности. Мы с вами побеседуем, Аркадий Петрович. И откровенность этой беседы напрямую определит, где вы будете долечиваться: здесь или в санчасти следственного изолятора КГБ.
Морозов сел на стул, положил на колени жёсткую папку с бланками и вынул из внутреннего кармана пиджака перьевую авторучку «Союз», подаренную коллегами на день рождения. Всё это он делал медленно, методично, давая подозреваемому время осознать факт начала официальной процедуры. Тишина в палате стала густой, давящей, нарушаемой лишь редкими шагами в коридоре. Диктофон Panasonic RN-36 в кармане капитана с неприметным внешним микрофоном, прикреплённым к лацкану пиджака с внутренней стороны, работал бесшумно.
Для любого оперативника или журналиста обладать этой серебристой коробочкой размером с ладонь было верхом удачи. В 1981 году в магазинах страны стояли тяжёлые, гудящие «Вефермы» и «Орбики», работающие на громоздких кассетах. Но Морозов всё же работал не в обычном отделе. При передаче ему дела «Зенита» техническое Управление Комитета выделило этот аппарат из числа закупленных через резидентуру в Японии или ФРГ.
Морозов помнил инструктаж: «Микрокассета обеспечивает до часа записи. Шум двигателя минимален».
– Назовите для протокола свои фамилию, имя, отчество, дату и место рождения. – Перо тихо шуршало по бланку, голос офицера был спокоен, вопросы были самыми обыкновенными, и Сивцов начал было понемногу успокаиваться, да и действие обезболивающего, не прошедшее до конца, способствовало этому. Он отвечал на установочные вопросы капитана, и тот аккуратно заполнял бланки.
– Сивцов Аркадий Петрович, 1949 года рождения, – начал Морозов, не повышая голоса, читая протокола. – Нахожусь я у вас по факту обнаружения при личном досмотре предмета, представляющего оперативный интерес. Изъятие запротоколировано. Нет-нет, упреждая ваш вопрос, отвечу: речь не о кистене. За таким следит наша советская милиция, а мы с вами общаемся по другому поводу, – ровным тоном продолжал Морозов, поднимая на него взгляд. – Сейчас идёт процессуальная проверка. И от вашей позиции зависит, во что это выльется. Можете ответить на мои вопросы здесь, в относительно комфортных условиях. Или можете отправиться в изолятор вре́менного содержания, где с вами будет работать следователь прокуратуры. С гипсом поедете, разумеется. Но условия там, знаете ли, попроще. Медицинский уход не такой квалифицированный, там не специализированное отделение городской больницы всё-таки.
Капитан сделал паузу, давая угрозе осесть.
Сивцов проглотил слюну, его кадык нервно задёргался. Он ожидал милицию, ожидал вопросов про драку, про найденный кистень – ну, дадут пару лет за ношение холодного оружия, ну, «химия» в худшем случае. Фотоаппарат ещё этот… ну вменят кражу у частного лица, не у государства же, дело, считай, обыденное! Но КГБ⁈ Чекисты не занимаются кистенями и бытовыми кражами. Значит, дело в чём-то другом. Во что он вляпался⁈
Страх, липкий и холодный, начал окончательно вытеснять действие обезболивающих.
– Я ничего не делал… – забормотал он, неосознанно пытаясь отодвинуться, отстраниться от оперативника, хотя подвешенная нога не давала манёвра. – Меня избили… Напали, ногу сломали… Я потерпевший!
– Потерпевшим вы были недолго, – жёстко оборвал его Морозов, доставая из папки чистый бланк протокола и ручку. – А сейчас вы – подозреваемый. И подозреваетесь вы, Аркадий Петрович, не в краже кошелька у пенсионерки. Я хочу зачитать вам выдержку из Уголовного кодекса РСФСР. И, в частности, Статья 65. А это преступление против государства, если вы не в курсе.
– Я ничего против государства не делал! – отчаянно повторил Сивцов. – Что вам от меня нужно⁈
– Минуточку, – Морозов мягко, но неумолимо перебил его. – Давайте начнём сначала. И для начала я вам популярно объясню, в какую историю вы вляпались. Чтобы вы понимали уровень разговора. – Он отложил ручку, сложил руки на коленях. – Гражданин Сивцов. Вы находитесь в поле зрения органов государственной безопасности по подозрению в совершении преступления, предусмотренного статьёй 65 Уголовного кодекса РСФСР. Шпионаж.
Он произнёс это слово чётко, без эмоций, как диагноз. Сивцов побледнел ещё больше.
– Шпионаж, – продолжил Морозов, – то есть передача, а равно похищение или собирание с целью передачи иностранному государству, иностранной организации или их агентуре сведений, составляющих государственную или военную тайну. Наказывается лишением свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества.
Морозов сделал паузу. Он внимательно следил за реакцией подопечного. Зрачки Сивцова расширились до предела, на лбу выступила испарина.
– Или смертной казнью, – закончил капитан.
– Какой шпионаж⁈ – взвизгнул Сивцов, дёрнувшись всем телом и тут же застонав от боли в ноге. – Начальник, ты чего шьёшь⁈ Я в жизни с иностранцами не базарил! Какой расстрел⁈
– В кармане вашей куртки, – ледяным тоном продолжил капитан, игнорируя истерику, – был обнаружен фотоаппарат иностранного производства. Это специальное оборудование, используемое агентурой западных разведок. Внутри аппарата находилась кассета, содержащая пленку с изображениями документов, имеющих гриф «Совершенно секретно». Вы были задержаны с поличным, имея при себе техническое средство шпионажа и зафиксированные в нём сведения, содержащие государственную и военную тайну. Изъятие произведено в присутствии понятых, запротоколировано, – Морозов постучал пальцем по папке с документами.
– Я не шпион! – вырвалось у Сивцова, и голос его сорвался на визгливую ноту. – Я не собирал ничего! Я… я просто нашёл! Камеру нашёл! В парке! Сказал же тому милиционеру…
– Не повышайте голос, – спокойно остановил его Морозов. – Я пока не утверждаю, что вы шпион. Я говорю, что вы подозреваетесь в шпионаже. И чтобы это подозрение снять, вам нужно дать исчерпывающие и правдивые объяснения. Откуда у вас фотоаппарат «Минокс Б»? Кто вам его передал? Куда вы должны были его доставить? Кто ваш контакт?
Морозов наклонился ближе.
– Сейчас вы мне расскажете всё. От кого получили камеру. Кому несли. Где назначена встреча. Я даю вам единственный шанс переквалифицировать свои действия. Если вы курьер и пойдёте на сотрудничество – суд учтёт. Если будете молчать или врать про то, что «нашли в парке» – пойдёте как соучастник шпионской сети. И тогда – высшая мера. Думайте, Сивцов. У вас одна минута.
В палате повисла тишина. Слышно было только сиплое дыхание больного и далёкий звон трамвая за окном. Сивцов смотрел на капитана как кролик на удава. В его голове, затуманенной болью и страхом, происходила бурная работа. Расстрельная статья. Вышка. За какую-то блестящую фиговину, которая даже в скупку не годится. Он понял, что игры кончились. Привычный мир с участковыми, «обезьянниками» и мелкими сроками рухнул, обнажив бездну.
Морозов снова взял ручку, приготовившись записывать. Его лицо было каменной маской профессионального безразличия. Внутри же капитан с холодной ясностью анализировал реакцию подозреваемого: страх был настоящим, животным, но не страх профессионала, попавшего в западню, а страх мелкого жулика, неожиданно оказавшегося в чужой, смертельно опасной игре.
Сивцов закрыл глаза, его дыхание стало прерывистым.
– Я… я украл его, – прошептал он. – Начальник… – голос Сивцова дрожал, срываясь на плач. – Не губите. Не шпион я. Гадом буду, не шпион. Я её украл. Украл я эту камеру!
– Громче, – приказал Морозов, не меняя выражения лица, хотя внутри у него всё сжалось от напряжения. – Где, когда, при каких обстоятельствах.
– Сегодня… то есть вчера уже, вечером. Часов в семь, может, в начале восьмого, – Сивцов говорил теперь быстро, с отчаянием человека, хватающегося за соломинку. – Я в «Ладье» был, ну, кафе на проспекте Ленина. Там в это время людно уже, музыка играет. Я зашёл выпить стакан портвейна, денег было всего полтинник. Смотрю – за столиком у окна мужик сидит. Приличный такой, в костюме, очки на носу. Рядом на полу портфель стоит. Кожаный, импортный. Он, мужик этот, отвернулся, официантку звал или ещё чего… Я мимо аккуратно прошёл, взял портфель, сунул под полу куртки и вышел. Быстро. Он меня не видел.
Морозов быстро записывал показания, его почерк оставался ровным и чётким.
– Дальше. Подробное описание мужчины: в чём был одет, возраст, как выглядел, особые приметы. С кем разговаривал.
– Не знаю… Со спины видел. Пиджак серый, пожалуй. Волосы тёмные. Рост средний. Лица не видел, честно! И он один за столом был, – Сивцов умоляюще смотрел на капитана. – Я же не думал, что там такое… Я завернул во дворы, там, за домами, где стройка идёт. Открыл портфель… – Сивцов внезапно замолчал.
– Что было в портфеле? – продолжал Морозов, не отрываясь от бланка.
– Да бумага одна! Чертежи какие-то, папки картонные. Я аж расстроился. На кой мне чертежи? Их же не продашь никому.… Кошелёк нашёл, да. В кошельке пять рублей с мелочью. Я их взял. Фотоаппарат был в боковом кармашке портфеля. Я его оставил себе. Подумал – вещь ценная, можно продать или обменять. А сам портфель с этими бумагами выкинул в мусорный бак во дворе на улице Чапаевской, за углом от кафе. Громоздкий он да приметный, не рискнул тащить по улице. А на деньги купил водки, выпил.
Сивцов вздохнул. Вспоминать дальнейшее ему явно было неприятно, но он продолжил, уже не так горячо, как в начале своей речи. – А потом пошёл к себе, в район. Через парк. Остановился у дерева поссать. И тут этот… мужик. Налетел, ногу сломал, я и не понял ничего. Очнулся уже когда «скорая» приехала, и мне врачи вкололи что-то.
Морозов на секунду перестал писать.
Картина складывалась. Складывалась логично. Вор по стечению обстоятельств крадёт портфель у человека, который вынес секретные документы с завода. Вор забирает ценности (камеру и деньги), а ненужные и непонятные секреты выбрасывает в помойку. Владелец портфеля – шпион или предатель – обнаруживает пропажу. Он не может заявить в милицию. Он не может поднять шум. Он в панике. Он понимает, что если портфель найдут, ему конец. Со вчерашнего вечера прошло уже больше двенадцать часов. Так что этот человек или уже покинул город, или сказался больным и заметает следы, или… вышел на работу, как обычно.
