Текст книги "Окно в Союз 2 (СИ)"

Автор книги: Кабир Ким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Окно в Союз – 2

Глава 1

Контакт я разорвал, и ток больше не проходил через моё тело, но в ушах стоял низкий, назойливый звон – пятьдесят герц, прописавшиеся прямо в мозжечке. Тело казалось набитым мокрым песком вместо мышц. Где-то на периферии сознания вспыхивали и гасли остаточные электрические дуги – фантомы пережитого удара. Во рту стоял отчётливый, противный вкус жжёной меди – верный признак того, что меня не просто «укусило», а прошило по-настоящему, с хорошими амперами. Я поморщился: в носу появился знакомый запах палёной кожи – мерзкий, сладковатый.

И ещё пахло пылью.

Больно.

Первое осмысленное ощущение пробилось сквозь пелену гула. Болела рука – от кончиков пальцев до самого плеча, словно внутри кости протянули раскалённую нить. Под рёбрами моя главная мышца молотила неровно, с перебоями: тук-тук… пауза… судорожный рывок… тук. Так себе ощущение. Пугающее.

– Костя! Костя, Господи, ты живой там⁈ Костя!

Звуки доходили странно, как будто через длинную трубу. В голосе было столько паники, что мне стало совестно, несмотря на туман в голове. Тамара. Я заставил себя разлепить веки. Сначала мир был мутным пятном, заляпанным серыми кляксами, но потом фокус начал наводиться.

Я лежу на чердаке. Меня долбануло током. Я жив, и это главное.

Тамара внизу. Сейчас она поднимется и увидит меня в таком плачевном виде.

– Живой… – ответил я пересохшим ртом. Уверенности в этом ответе было меньше, чем мне бы хотелось. – Ерунда. Не поднимайся сюда, я сейчас спущусь.

– Я тебе сейчас «спущусь», Самарский! Подожди меня!

Тамара взлетела на чердак, наклонилась ко мне и прижала правую ладонь к своей груди, глаза блестят. Испугалась. Ну конечно, здесь любой бы испугался – электрик полез проверять неисправность на чердак, там что-то сверкнуло, и этот героический профессионал позорно бумкнулся на пол. Хорошо, в проём чердака не вывалился, вниз. Получилось бы совсем уж смехотворно.

– Ну-ка давай осторожненько, Костя. Потихоньку вниз. Не спеши, сначала одна нога, потом другая. Вот так, молодец! Дай-ка руку сюда!

Медленно, нащупывая каждую ступеньку лестницы дрожащими ногами, я спустился с помощью Тамары.

Она помогла мне доковылять до стола и опуститься на стул. Потом я попытался незаметно от Тамары сжать левую руку в кулак. Получилось хреновенько: пальцы свела лёгкая судорога, а по спине покатилась капелька пота.

На ребре пострадавшей ладони действительно красовалась аккуратная «метка» – входное отверстие от контакта с металлической скобой. Неглубоко, но чувствительно. Электроожог, я на такие насмотрелся. Издержки профессии. Хотя у настоящих спецов подобных проколов не бывает. Почти.

Я облажался. Перед ней и перед собой. Стыдоба-то какая, господи! Изучил, как говорится, ПТБ на собственной шкуре. Герой-электрик.

Половина лица онемела, и моя улыбка вышла кривоватой.

Тамара всхлипнула и, не сдерживаясь, провела ладонью по моей щеке. Её пальцы на моей щеке мелко задрожали, и она ещё раз шмыгнула носом. Эффектное свидание, ничего не скажешь. Романтика высокого напряжения.

– Дурак! Ну какой же ты дурак, Самарский! – выдохнула она. – Я думала… я думала, тебя убило там!

– Да прямо убило! Ну ерунда же, бывало и похуже, но видишь – живой! Всё хорошо, Тамара, успокойся.

Она молча закусила нижнюю губу. Похоже, я её не убедил.

Староват я для таких аттракционов.

– Ладно, – преувеличенно бодрым голосом сказал я, – налью ещё чайку!

– Тихо, тихо, не вскакивай, – Тамара упёрлась ладонями мне в плечи, удерживая на месте. – Сиди. А то и ляг, полежи. Сейчас соображу… Я скорую вызову. Побегу к соседям, у них телефон есть, или… Господи, что делать-то?

Нет. Никаких врачей. Не хватало нам возможного попадания в сводки и сплетней.

– Не надо скорую, – твёрдо сказал я, перехватывая её руку своей здоровой правой. Хватка получилась слабой, но достаточной, чтобы женщина замерла. – Тома, не надо. Обойдёмся. Просто током дёрнуло. Бывает. Профессиональный риск.

– Костя, ты с ума сошёл? – она смотрела на меня как на умалишённого. – Тебя же трясло! У тебя что, рука обожжена! А если сердце⁈

Вот же внимательная!

Я посмотрел на свою левую ладонь. На подушечках пальцев и на ладони были видны белёсые, с желтоватым ободком следы ожогов – метки входа тока. Выход искать не хотелось, понятно было, что локтем этой же руки прикоснулся к чему-то заземлённому. Болело знатно. Но пальцы шевелились, сухожилия целы. Жить буду, работать буду. Хвала рабочей обуви на резиновой подошве, она меня и спасла от полного пробоя, через ноги. В этом случае мог бы и не вывезти.

– Моё сердце работает как новый мотор, – соврал я, чувствуя, как этот самый мотор пропускает очередной такт. – Пять минут посижу, и всё.

Она колебалась секунду, кусая губы, но привычка принимать решения взяла верх. Женщины вообще в критических ситуациях часто оказываются собраннее мужчин. Она кивнула, вытерла тыльной стороной ладони глаза.

– Сиди, я сейчас! Слышишь⁈ Не вставай! Принесу аптечку.

Тамара ушла и через минуту вернулась, держа в руке небольшую красную картонную коробку с красным крестом. «Дачная аптечка, точно не автомобильная», – понял я. Достала пузырёк с перекисью, марлю, вату, бинт. Придвинула свой стул и села рядом, взяла мою пострадавшую руку и начала обрабатывать ожоги.

– Терпи, казак, атаманом будешь, – пробормотала она, не поднимая глаз. Она старательно дула на ранки, и от этого простого, детского действия у меня внутри что-то сжалось. – Зачем ты туда полез, Костя? Вот чего тебе приспичило?

Было слышно, как капает вода из крана. Редко капает, раз в три секунды, не чаще. Я не мог сказать Тамаре правду: «Я полез туда, потому что испугался тебя. Испугался того, как хорошо мне было с тобой сидеть за столом. Испугался, что ты смотришь на меня как на мужчину, с которым можно встретить старость, а я – перекати-поле, турист, и могу исчезнуть навсегда в любую секунду».

– Хотел проверить, – буркнул я, глядя в сторону. – Старый дом. Мало ли. Ты здесь одна. Вдруг что.

– Врёшь, – тихо сказала она. Она закончила перевязку и теперь просто держала мою ладонь в своих руках, поглаживая здоровые пальцы. – Темнишь, Костя. Ты сбежал. Как мальчишка. Я что, такая страшная? Или я сказала что-то не то? – она задумалась на секунду, а потом с уверенностью кивнула. – Я что-то сказала! Что? Ах, это…

Она подняла на меня глаза. В них уже не было паники, только усталость и зарождающаяся обида. И надежда. Она ждала, что я сейчас всё исправлю, отыграю назад, что она неправильно меня поняла. Что скажу: «Нет, Тома, ты чудо, я просто дурак». Что обниму её. Момент был идеальный. Мы одни, опасность миновала, адреналин ещё гуляет в крови, сближая людей сильнее алкоголя. Так всегда работает в жизни, вот этот адреналин, после которого людей толкает в объятия друг друга, даже если они не были особенно близки. А уж если…

В общем, видел я такие ситуации. Встречались.

Я посмотрел на неё. Красивая. Добрая. Женщина, которая точно умеет создавать уют. В моём 2025 году мне такие давно не попадались, если вспомнить популярных, медийных личностей. Там всё больше про личные границы и ресурсы. А здесь – живые забота и участие, которых мне так не хватало всю жизнь после развода.

И именно поэтому не нужно делать это наспех, воспользовавшись ситуацией, когда Тамара эмоционально беззащитна.

Я мягко, но настойчиво высвободил свою руку из её ладоней. Для неё это было неожиданно. Тамара вздрогнула и отстранилась, почувствовал неладное.

– Тома, – начал я. – Ты… ты замечательная женщина. Любой мужик был бы счастлив, если бы ты на него просто посмотрела…

– Но не ты, да? – перебила она. Голос стал сухим, ломким.

Я неловко пожал плечами. Если я сейчас дам слабину, если позволю себе увлечься – будет только хуже. Я вернусь в 2025-й, а она останется здесь, в 1981-м. С разбитым сердцем.

Тамара смотрела на меня долго, изучающе. В её глазах гас тот огонёк, который я видел за чаем. Тот самый огонёк надежды и интереса. Вместо него появлялась гремучая смесь женской обиды и решимости.

– Значит, не ты… – медленно произнесла она, вставая с дивана. Она одёрнула платье, выпрямила спину. Вся мягкость, вся домашняя уютность исчезла, как будто она снова надела свой накрахмаленный халат. – Понятно. Ну что же, Константин Александрович. Спасибо за откровенность. Лучше сразу знать, с кем имеешь дело. Чтобы иллюзий не строить.

– Тома, я не хотел тебя обидеть, – я тоже попытался встать, но голова снова закружилась, и я рухнул обратно. – Я не хочу быть тебе обузой. Ты молодая, красивая, у тебя вся жизнь впереди. Я тебя старше на пятнадцать лет.

Да прикрутит она уже этот капающий кран⁈

– Ой, какие оправдания красивые, – протянула она. – Ты струсил, что ли, Самарский⁈ Испугался, что не справишься?

– Может, и струсил, – согласился я вставая. Ноги всё ещё немного подкашивались, но я держался. – Но лучше я сейчас буду трусом, чем потом сделаю тебя несчастной.

– Сиди уже, – бросила она, не оборачиваясь, – стукнутый! Крепко же тебя приложило! – Она начала собирать со стола бинты и лекарства. Движения её стали резкими, механическими. – Никто не обиделся. Мы взрослые люди. Просто… – Тамара на секунду замерла с аптечкой в руке, и я увидел, как дрогнули её плечи. – Просто показалось на минуту. Жаль.

Тамара отнесла аптечку и вернулась за мной.

– Пойдём, покажу, где спать будешь. – Голос её был почти спокоен. – Вот в этой комнате ляжешь, постелю на диване, – она показала рукой на маленькую, метров десять, комнату рядом со спальней.

Я встал, пошёл за открывшей дверь Тамарой. Сюда я сегодня не заглядывал, про неисправности здесь она ничего не говорила. Полуторный раскладывающийся диван. Тумбочка рядом с ним. Стол и стул. Небольшой шкаф, окно. Я присел на диван и задумался, а хозяйка ушла на кухню. Было слышно, как она гремит там посудой – слишком громко, слишком яростно. Звякнула крышка чайника, стукнула дверца шкафчика. Я невольно поёжился. Тамара вымещала на посуде свою доверчивость и моё баранье упрямство. Она сама распахнула передо мной дверь, а я потоптался на пороге, развернулся и дал заднюю. Герой, твою мать. Спас женщину от неуверенного себя.

Я сидел в полумраке комнаты, баюкая обожжённую руку. Спас человека от разочарования, называется. Герой. Электрик хренов. Или как Тамара сказала: «стукнутый». Я на её месту выразился бы покрепче: «долбанутый».

– Выпей это, – она вернулась, поставив на тумбочку рядом со мной стакан с водой и положив рядом таблетку, оторванную от бумажной упаковки. – Это феназепам, – её лицо было спокойным, непроницаемым. Маска. – И ложись спать. Сейчас постель принесу. Сама лягу в своей комнате. Утром отвезу в город.

– Тома, я могу… – начал было я, но она перебила.

– Ничего ты не можешь, – отрезала она. – Всё, что мог, ты уже совершил. Пей и спи. Разговор окончен.

Она принесла простыню с подушкой, молча бросила их на диван, развернулась и вышла, по пути выключив свет взмахом руки, а затем плотно прикрыв за собой дверь.

Ну хоть не хлопнула.

Я понемногу успокоился, наверное, подействовала таблетка. Выключатель никуда не убежит. А вот свечение… то золотистое марево на чердаке. Если оно мне не привиделось под напряжением, значит, портал можно расковырять заново. Здесь, или в принципе.

Вот только не будет ли это удачной случайностью, а потом я снова застряну в 2025-м? Здесь только дурак не связал бы удар током и последовавшее за ним золотистое свечение портала. На даче в Самаре. В троллейбусе. На чердаке. Словно мои портальные батарейки подзаряжались.

Но ставить над собой эксперименты, хвататься за провода под напряжением – нет, я не такой идиот и не мазохист. Тогда повезло. Сейчас повезло. Но вечно везти не будет.

Я лёг, стараясь не тревожить руку, которую всё ещё изредка дёргало. Диван был жёстким, подушка пахла лавандой. Сон не шёл. За стеной, в спальне, тихо скрипнула кровать. Тамара тоже не спит, лежит там, глядя в темноту, и перебирает в уме все синонимы к слову «козёл». И в этом конкретном случае, применительно к гражданину Самарскому Константину Александровичу, она была стопроцентно права.

* * *

Я открыл глаза и несколько секунд тупо пялился в потолок, обитый вагонкой, пытаясь сообразить, в каком времени и пространстве нахожусь. Память подгружалась кусками, как старая операционная система: вот я лезу на чердак, вот вспышка, вот запах палёной изоляции и моей собственной шкуры, а вот Тамара с глазами, полными слёз и паники. И финал – жёсткий диван, запах лаванды и закрытая дверь в соседнюю комнату.

Дурак.

С кухни доносились звуки, которые ни с чем не спутаешь: шкворчание масла на сковороде и ритмичный стук ножа по доске. И волшебный запах. Тамара Павловна Завадская была на боевом посту. Даже если мир рухнет или заезжий электрик разобьёт ей сердце, завтрак должен быть по расписанию. Железная женщина. И от этого мне стало ещё тошнее.

Я встал, натянул джинсы, рубашку и вышел на кухню.

Тамара стояла у плиты спиной ко мне. Лопатка выбивала по сковороде чёткий ритм, хоть метроном выверяй. Сейчас на ней был лёгкий цветастый сарафан, совсем не похожий на тот форменный халат, в котором я привык видеть её в столовой, и веяло от этой спины таким холодом, что впору было надевать телогрейку. На столе уже стояла тарелка с высокой стопкой оладий, вазочка с вишнёвым вареньем и две чашки. Всё идеально сервировано, как для проверяющих из санэпидстанции.

– Доброе утро, – хрипло выдавил я. Голос спросонья звучал так, будто я вчера пил не чай с мятой, а технический спирт.

Тамара даже не обернулась. Лопатка в её руке совершила чёткое, выверенное движение, переворачивая очередной оладушек.

– Доброе, Константин Александрович, – ответила она ровным, лишённым интонаций голосом. – Умывальник на улице, полотенце свежее я повесила на гвоздик. Завтрак через пять минут. Мы выезжаем в девять.

Ясно.

На крыльце меня встретил свежий, скорее даже прохладный утренний воздух, пахло влажной землёй, укропом и близкой рекой. Солнце уже поднялось над верхушками яблонь, обещая жаркий день. Ледяная вода из рукомойника обожгла лицо, смывая остатки сна, но не чувства вины. Вода натекла за шиворот, но я терпел. Нужно освежить голову.

Вернувшись в дом, я сел за стол. Тамара поставила передо мной чашку с дымящимся чаем и молча села напротив. Она не смотрела на меня, её взгляд был устремлён куда-то сквозь оконное стекло, на куст смородины.

– Ты как? – спросила она, не поворачивая головы.

– Жить буду, – я попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. – Спасибо тебе, Тома…

– Не за что, – отрезала она. – Ешь. Остынет.

Мы ели в тишине. Только звяканье вилок о фаянс нарушало эту гнетущую атмосферу. Оладьи были великолепны – пышные, в меру сладкие, именно такие, какие я любил. Но кусок не лез в горло. Я чувствовал себя нашкодившим школьником, которого посадили завтракать перед тем, как отвезти к директору. Я смотрел на её руки – красивые, ухоженные, несмотря на тяжёлую работу. На то, как она аккуратно макает нанизанный на вилку кусочек оладьи в варенье.

– Спасибо, очень вкусно, – я отодвинул пустую тарелку.

– На здоровье, – Тамара встала и начала собирать посуду. Движения резкие, быстрые. – Собирайся. Я тоже соберусь и машину немного прогрею.

Она вышла, оставив меня одного в этой уютной, солнечной кухне. Инструменты привычно перекочевали в сумку. Отвёртки, пассатижи, индикатор, моток изоленты – мой нехитрый скарб. Закинул всё в сумку, проверил, не забыл ли чего. Взгляд упал на вчерашний учебник по электробезопасности, лежавший на подоконнике. Ирония судьбы, чтоб её. Книга составила компанию инструментам.

Когда я вышел во двор, белый «Москвич-412» уже урчал двигателем у ворот. Выхлопная труба поплёвывала сизым дымком – карбюратор надо бы подрегулировать, смесь богатит, но промолчать сейчас явно благоразумнее – не та ситуация, чтобы лезть с непрошенными советами. Убрал свои вещи в багажник. Тамара закрыла дверь на дачу, потом я молча затворил ворота. Она закрыла и их и села за руль, глядя перед собой. Я открыл пассажирскую дверь и плюхнулся на сиденье, вдыхая запахи пластика, бензина и кожзама.

– Поехали? – спросил я.

Она молча включила передачу, и машина, чуть дёрнувшись, выкатилась на грунтовку.

Обратный путь был пыткой тишиной. Мы ехали по дачному массиву, мимо одинаковых домиков, заборов из штакетника, мимо людей, идущих на речку с полотенцами на плечах. За окном ещё хорохорилась ранняя осень, а вот в салоне «Москвича» царила ледяная зима. Я смотрел на мелькающие посадки, на редкие встречные машины. «Жигули», «Волги», грузовики с синими кабинами.

Тамара вела машину спокойно. Я украдкой поглядывал на её профиль. Она была красива в своей обиде. Губы плотно сжаты, брови чуть нахмурены, на щеках играет румянец. Злилась не столько на меня, сколько на себя – за то, что позволила себе размечтаться, раскрыться. Женская гордость в смеси с разочарованием – страшная сила. Иногда лучше под танк с гранатой прыгнуть, чем столкнуться с женщиной в таком настроении.

– Тома, – начал я, когда мы выехали на трассу и шум двигателя стал ровнее. – Про машину… У тебя карбюратор переливает немного. Свечи закидает скоро.

Она даже не повернула головы.

– Разберусь. У меня есть кому посмотреть.

Шпилька засчитана, грамотно. «У меня есть кому посмотреть». То есть, не ты один такой рукастый, Самарский. Ну а чего я хотел?

Я замолчал. Сам виноват. Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Мысли снова вернулись к порталу. Если я прав, то сегодня днём, когда вернусь в общагу, надо будет попробовать. Не уходить, нет. Просто приоткрыть створку. Проверить тягу. Если получится – значит, ключ найден. Рискованный, болезненный, но ключ. А если нет… Тогда я просто старый дурак, который получил 220 вольт в организм и потерял интересную женщину. А ведь женщина эта проявила к нему искренний интерес.

До города мы доехали быстро, машин было мало. Тамара свернула с трассы, пропетляла по улочкам и затормозила за квартал от нашего общежития, в тени развесистых тополей.

– Приехали, – сказала она, не глуша мотора.

Я взялся за ручку двери, но медлил выходить. Момент был паршивый. Уходить вот так, недоговорив, оставляя за спиной обиду и недосказанность, было неправильно. Но нужные слова не находились.

– Спасибо ещё раз, – сказал я, глядя на приборную панель.

– Пожалуйста, – она барабанила пальцами по рулю. – За ремонт спасибо. Всё отлично работает, я проверила. А с чердаком пока отложу.

– Работает? – вырвалось у меня.

Она резко повернулась ко мне. В глазах мелькнуло что-то похожее на гнев, но тут же погасло, сменившись усталостью.

– Работает, Костя. Всё работает. У нас с тобой только поломалось, толком не начавшись.

Она вздохнула, полезла в сумочку, лежащую на заднем сиденье, достала блокнот и ручку. Быстро, размашисто написала что-то на листке, вырвала с треском и протянула мне.

– Вот, – сказала она, не глядя мне в глаза. – Это мой домашний телефон. Если… если вдруг решишь, что перестал быть трусом. Или если просто захочешь поговорить, мало ли.

Я взял листок. Шесть цифр, написанных синей пастой, с характерным завитком на цифре «три». Бумага, казалось, была тёплой.

– Я не обещаю, Тома, – тихо сказал я. – Не знаю, что будет завтра.

– Никто не знает, – она пожала плечами. – Но нормальные люди надеются. Иди уже, Самарский. Иди с глаз моих.

Она отвернулась к окну, давая понять, что аудиенция окончена.

Я сунул листок в нагрудный карман рубашки.

– Инструменты не забудь свои!

Я вышел, аккуратно захлопнул пассажирскую дверь. Молча открыл багажник, достал свои вещи, подошёл к водительскому окну.

– До свидания, Тамара. Береги себя.

– Иди, – повторила она не оборачиваясь.

Белый «Москвич» рыкнул мотором и, подняв облачко пыли, рванул с места, вливаясь в поток редких автомобилей. И я смотрел вслед, пока белая крыша не скрылась за поворотом.

Солнце сегодня было ласковым. Я перекинул ремень сумки через плечо и пошёл в сторону общежития. Лёгких путей никто тебе не обещал, Костя. Они не для электриков с подгоревшим контактом.

Глава 2

Белый «Москвич» растворился в редком потоке машин, оставив после себя неожиданную пустоту в моей груди, как будто какой-то кусочек меня уехал вместе с ним.

Я постоял на обочине ещё минуту, провожая взглядом удаляющийся транспорт, и машинально похлопал по нагрудному карману, где лежал листок с телефоном. Бумага шуршала, напоминая о том, путь назад еще существует, пусть и держится на честном слове. Солнце понемногу пригревало, день разгорался вовсю, обещая быть по-летнему жарким, несмотря на календарь. Пыль на ботинках, гудки машин, нарастающий гул просыпающегося города – я переключался, возвращался в Куйбышев.

Пора двигать домой.

Путь до общежития занял от силы минут десять, но за это время я успел еще раз перебрать в памяти весь вчерашний день и сегодняшнее утро. Перебрать и дать себе мысленный подзатыльник. Рубашка начала липнуть к спине. Обычная тяжесть сумки с инструментом почему-то раздражала. Я шёл, пиная носком ботинка сухие каштаны, уже попадавшиеся на асфальте. В голове крутилась сцена на чердаке: вспышка, удар, запах озона и перепуганные глаза Тамары после. А ещё появилось ощущение заряженных внутренних аккумуляторов: в кончиках пальцев левой руки покалывало, но не от боли, а от странной вибрации, будто я сейчас был трансформатором под хорошей такой нагрузкой.

Не-не-не! Под удар током по своей воле я не полезу, даже для зарядки этих самых… аккумуляторов!

В курилке у крыльца было пусто. Воскресенье. В самом общежитии меня встретил обычный коктейль запахов: жареная картошка, застарелый табачный дым, и невесомый вездесущий запах хлорки. А ещё относительная тишина.

Вахтер лишь оторвал взгляд от газеты и кивнул. Молча кивнув ему в ответ, я поспешил в свою комнату.

Там было душновато. Солнце уже било прямо в окно, нагревая подоконник. Инструменты полетели в угол, рубашка в отсек шкафа, где собирались всю неделю вещи для стирки, а я двинул в душевую, прихватив мыло с полотенцем. После душа побрился, плеснул воды в лицо. Зеркало отразило усталого мужика с мокрыми волосами и жёсткими складками у рта.

Повалявшись немного на койке, я заставил себя посмотреть на будильник. Без пяти двенадцать. «Ну что, Костя, – сказал я себе мысленно. – Попытка, как известно, не пытка».

Время «П».

Я поднял ладонь, поднёс её к стеклу, не касаясь поверхности. Сантиметров пять. Закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Вспомнить то ощущение перехода. Холод, вибрацию, чувство, будто тебя протаскивают через игольное ушко. Сначала ничего не происходило. И стоя, как дурак, с протянутой рукой, я почувствовал, как по виску ползёт капля пота.

Положил ладони на подоконник. Дерево было горячим.

Нужно проверить. Просто проверить, осталась ли тяга. Я закрыл глаза и сосредоточился на той точке в пространстве, где стекло перестаёт быть стеклом и становится мембраной. Ощущение, как будто пытаешься вспомнить хорошо знакомое слово. И стоило мне только подумать о своей квартире на Ташкентской, о пластиковых окнах, о шуме кондиционера, как пространство отозвалось мгновенно.

Звон.

Тонкий, на грани слышимости звон, от которого заныли зубы. И сразу закололо пальцы. Сначала слабо, как будто отлежал руку. Потом сильнее. Волоски на предплечье встали дыбом. Я резко открыл глаза. Стекло… плыло. Нет, оно не плавилось. Оно вибрировало, теряя прозрачность, становясь похожим на поверхность озера, в которое бросили камень. По краям рамы пробежала лёгкая, едва заметная золотистая рябь, искажая вид на улицу. Тополь за окном вдруг дёрнулся, смазался, и на мгновение, всего на долю секунды, сквозь зелёную листву проступило что-то серое, бетонное, угловатое. Очертания современной многоэтажки? Или мне показалось? Иная геометрия теней.

Получается!

Когда сердце бухнуло в груди так, что на секунду заболели глаза, я понял, что происходит: портал формировался быстрее, чем раньше. Никогда еще он не возникал так легко, вот просто бац! – и ток уже на линии. Меня тянуло туда, в 2025-й, как сквозняком в открытую форточку. Меня невесомо качнуло вперёд. Тяга. Возникла тяга, будто вентилятор за окном включили на всасывание. Портал пытался открыться, пытался сформировать проход. Я чувствовал этот зов – зов дома, зов моей Самары.

Но вместе с этой тягой пришла слабость. Колени подогнулись. Голова закружилась так, что комната чуть не сделала полубочку. Стало ясно, что если вот прямо сейчас шагну, игнорируя это ощущение, то просто потеряю сознание прямо в проёме. И где мне потом себя искать? А если разрежет при схлопывании окна – и поминай как звали. Половина в Куйбышеве, половина в Самаре.

Я с отдернул руки и сделал шаг назад, разрывая невидимую связь.

– Отставить, – прохрипел я.

И контакт разорвался. Стекло ещё секунду вибрировало, издавая затухающий гул, а потом реальность 1981 года схлопнулась обратно, возвращая чёткость картинке. Снова обычный вид: тополя, асфальт, жёлтый «Икарус», проплывающий вдалеке. Звон в ушах стих, сменившись гулким стуком собственной крови.

Я тяжело осел на стул, вытирая пот со лба. Работает. Ещё как работает. Стул скрипнул, принимая моё онемевшее тело. Руки дрожали. Но ведь получилось! Ну, почти получилось! Механизм или что там за чёртовщина, работает, окно отозвалось. Значит, я не заперт здесь навечно. Это вроде бы здорово, но чувствовалось лишь чудовищная усталость.

Мне нужно восстановиться. Хорошо поесть, выспаться, успокоить нервы. Сегодня рисковать нельзя.

– Завтра, – сказал я вслух, глядя на неподвижное стекло. – Завтра мы с тобой поговорим, форточка в будущее.

Значит, завтра нужно устроить себе «библиотечный день».

Завтра понедельник. Все на службе. Я скажу коменданту, что иду в областную библиотеку готовиться к экзамену. Это даст мне алиби на целый день. Никто не станет искать электрика в читальном зале, а если и спросят – я там был, честное пионерское. А сам… сам рвану домой. Проверить квартиру, постирать вещи, может, скачать какой-нибудь справочник на смартфон. Да ну, и что потом, тащить его в 1981-й? Глупости, не нужно смартфона. Проще нужно быть, Костя, проще.

Я встал, подошёл к столу и вывалил из сумки учебники, которые брал на дачу. «Правила технической эксплуатации электроустановок потребителей» 1977 года издания. «Правила устройства электроустановок», пятое издание. Тёмно-синие и серые обложки, шершавая бумага.

Надо учить, Костя. В первую очередь не для того, чтобы сдать – правила эти мне хорошо известны, сдавал каждый год, – а чтобы не спалиться на мелочах. Терминология, формулировки. В 2025-м мы говорим «УЗО», а здесь это экзотика. Цветовая маркировка проводов тоже другая. Никакой тебе желто-зеленой «земли» – здесь она может быть черной, белой или вообще голой шиной, даже не покрытой кузбасс-лаком.

Я погрузился в чтение.

Часы тикали, отмеряя время. Строчки прыгали перед глазами: «допуск к работе», «наряд-допуск», «группы по электробезопасности». Я делал пометки в тетради, выписывая особо казуистические формулировки. Иван Степанович Коршунов, старый зубр, наверняка сделает упор на практику: покажи мне руками, товарищ будущий электрик, что умеешь! А вот Соколова будет гонять именно по букве закона, а не по духу, как мне кажется. Она же инженер по ТБ, они всегда были занудами и педантами. Им важно, чтобы я знал и номер пункта инструкции, а не просто как не убиться током.

Три часа над учебниками завершились быстрым походом в столовую. Вернувшись и упав на койку, я добил главу про заземление электроустановок во взрывоопасных зонах и углубился в книжку снова – со всеми положенными остановками.

«Персонал, обслуживающий электроустановки, обязан…»

Скука смертная, но необходимая. Я читал, делал пометки в тетради, сравнивал в уме. Запоминал. Нормы испытаний изоляции для старых кабелей с бумажной пропиткой пришлось повторить трижды, и я понял, что так увлёкся сравнением эпох через призму технических регламентов, что не заметил, как устал. Строчки начали расплываться. Голова гудела от формулировок и пунктов. За окном начало темнеть, небо из голубого стало глубоко синим. И хоть фонари во дворах ещё не зажглись, но некоторые окна домов уже светились тёплым жёлтым светом.

– Перекур, – скомандовал я сам себе. – Надо проветриться.

Я отложил книгу, потянулся до хруста в суставах и встал. В комнате было душновато, несмотря на открытую форточку. Ужинать мне не хотелось, а хотелось на улицу, вдохнуть вечерней прохлады.

Вечерами сейчас бывало зябко, так что пришлось накинуть куртку перед выходом. Воздух уже остыл, пахло прелой листвой и немного дымком. Знакомый с детства запах, видимо, жгут костёр в частном секторе неподалёку. Я неспешно пошёл по аллее вдоль улицы, разглядывая нечастых прохожих. В некоторых дворах, несмотря на подступающие сумерки, стучали костяшками домино – звук, который в двадцать первом веке стал редкостью, а здесь был привычным фоном любого двора. «Рыба!» – раздался чей-то торжествующий вопль.

Детей уже загнали по домам. Где-то бренчала гитара. Из открытых окон доносились звуки программы «Время», вернее, узнаваемые голоса дикторов, Кириллова и Бодровой. Трудящийся люд слушал рубрику международных новостей: сегодня израильский премьер-министр прибыл в США для переговоров Рейганом. «Угроза арабскому миру», – объяснил Игорь Кириллов. И тут же рассказали о мощи Советской армии и «укреплении обороноспособности стран Варшавского договора» – это уже про учения «Запад-81».

Парочки, гуляющие под ручку. Редкие женщины, все, как одна, что-то несущие домой в сумках-"авоськах'. Мужики, обсуждающие футбол у столиков заветного пивного ларька, который уже закрылся. И совершенно нет суеты курьеров на бесячих электросамокатах, от которых попробуй не увернуться! Люди разговаривали друг с другом, смотрели друг на друга.

Мысли снова вернулись к Тамаре. Я с некоторым даже удивлением почувствовал тоскливое сожаление о том, что всё так получилось. Вернее, что всё получилось не так. Дошёл до сквера и сел на свободную лавочку с изогнутым профилем. Деревянные рейки были холодными, но это даже бодрило. Рука сама собой потянулась в карман за сигаретами. Рефлекс, выработанный десятилетиями. Нервы – сигарета. Раздумья – сигарета. Перерыв в работе – сигарета.

«Прима». Или нет, я же «Космос» купил на днях, шиканул. Я достал пачку, повертел её в руках. Твёрдая, угловатая, с космическим кораблём на синем фоне. Щёлкнул по донышку, выбивая одну сигарету.

И замер.

Пачка эта было мной куплена за семьдесят копеек в пятницу вечером, перед отъездом. Обычно за выходные, да ещё с такой нервотрёпкой, я бы выкурил её до дна, а то и за второй сбе́гал. Я курил по пачке в день всю сознательную жизнь. А здесь за всё время на даче – с утра субботы и до этого момента – я ни разу не вспомнил о курении. Вообще.