Текст книги "Обряд копья (СИ)"

Автор книги: Иван Мирганд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава 3

Когда мы пришли назад в деревню, ребята разделились на тех, кто держал нас двоих, и тех, кто разбежался звать взрослых. Через несколько минут собралась большая часть деревни. Разлившееся в воздухе напряжение, казалось, можно резать ножом, оно сдавило грудь и прижало голову к земле. Давило глупым чувством вины, будто это я виноват в чём-то.

– Это правда? – глухо раздался необычный голос Дрима, который сегодня отдыхал от охоты.

– Да, Алем ударил Арена во время прозрения, – чуть не плачущим голосом ответила ему Дора.

– Ты уверена, Дора? Это очень серьёзное обвинение, – тяжело роняя слова, произнёс бледный, как известь отец Алема.

– Мы все видели! – звонко от волнения пропищала Лима. – Он сделал это специально!

– Что ж, – трясущимися губами ответил Алед. – Вечером будет суд. Если всё подтвердится. *всхлип* Алем будет изгнан из деревни навсегда.

– Как навсегда?! – закричал вдруг молчавший до сих пор Алем. – Я ещё ребёнок!

– Уже нет, – его отец махнул тяжёлой головой в сторону моей мамы.

Она стояла бледная, как мел, её глаза быстро перебегали с лица на лицо, постоянно возвращаясь ко мне. В её пышных красных волосах белел цветок с нашей яблони. Понимая, что случилось, я обомлел. Алем, конечно, тот ещё чужой, но… мы же с ним выросли вместе. Как так? Почему он сегодня себя так вёл, почему его изгонят из деревни? Но потом вспомнил поднимающийся от травы дымок. Зло сжал зубы, глядя на то, как его связывают, и, развернувшись, пошёл на свою любимую площадку.

Алем сам виноват в своей беде. Он – чужой. Вчера одна из тварей другого мира выпила его душу, оставив только оболочку, в которую и вселилась. Чужой должен быть убит, а не изгнан. Взмах руками вверх, и воображаемое копьё вонзается в грудь Алему. Да, вот так! Воображаемый парень упал, истекая белёсой кровью чужих. Взмах руками, и воображаемое копьё отсекает его голову.

Я встряхнул голову. Нужно тренироваться. Я – тело.

Да кому теперь эти тренировки нужны? Прозрение было сбито, я теперь никогда не познаю свою стихию! Я даже не знаю, что это за стихия! Жизнь? Природа? Облака? Или что-то вовсе экзотическое… Такое и с прозрением познать тяжело!

Руки вверх, потом поставить их на землю, отшагнуть, разогнуть ноги, прикоснувшись пятками к земле. Что мне делать теперь?! Опустить спину, не касаясь вытоптанной земли, посмотреть в небо. Жить, подобно старику Грек? Отказаться от познания стихии и заниматься земледелием? Грррр. Согнуть колени и посидеть, свернувшись калачиком.

Постепенно, с ходом тренировки я успокаивался. Злость и обида постепенно улеглись. Я то и дело возвращался мыслями к произошедшему, раскладывал на каждый шаг – что я мог изменить, чтобы этого не случилось? И не видел ни единой возможности. Алем явно на меня за что-то взъелся, но за что? Мы никогда особо не дружили, но чтобы откровенно враждовать? Если подумать, то всё началось вчера, когда он рассказал о своём прозрении. Обиделся на то, что Дора мне рассказала про его не чистый огонь? Да никто бы и не поверил в эту ерунду, чистые стихии – это сказки для детей. Как и видения мифического зверя в прозрении.

Зафиксировать запястье одной руки и мягко выворачивать его – раньше это было весьма болезненно, сейчас я могу вывернуть его до хруста кости и ничего не почувствовать. И всё же, за что он так взъелся? Не похоже на то, что это была какая-то ерунда. Может, пойти и спросить его? Да ну, ерунда какая-то, если бы хотел сказать – уже сказал бы. А так, одни только оскорбления от него и услышал.

Перешёл на шпагаты, тщательно растягивая каждую мышцу, это упражнение тоже уже давно перестало приносить хоть какой-то дискомфорт. Да и вообще вся тренировка ещё год назад перестала вызывать у меня какие-либо сложности. Без усилий встал на руки, убрал одну руку, сделал воздушный шпагат, одним шагом сменил руки. Только пустая голова пока что вызывала у меня сложности.

Я – тело…

Очередная мысль, прилетевшая в голову, чуть не стоила мне сломанной руки. Закончив комплекс в первый раз, я сел в позу для медитации и стал вспоминать утреннюю тренировку на берегу озера. Я точно помню, как зашёл в воду, как та мягко холодила ступни. Следующее, что я помню – как очнулся от постороннего шума. Мне тогда показалось, что Алем припёрся почти сразу после начала, но… Я тогда сидел в позе для медитации, так же как сейчас. Это значит, что я сделал всю тренировку – с самого начала и до самого конца – с пустой головой! Это объясняет, почему ко мне пришло прозрение! Я готов!

Но воодушевление тут же ускользнуло от меня. Я был готов. А теперь я всего лишь ребёнок, у которого нет и не будет первого прозрения. Такое уже случалось раньше. Это детское воспоминание въелось так, что я мог вспомнить свой завтрак в тот день. Обеда не было, так мы все были потрясены этим событием. Лицо и имя того парня стёрлись со временем, но тот момент, когда мы узнали, что с ним случилось – нас ошеломил. Он просто упал во время прозрения. Его не толкали, не били, как меня.

– Он упал! Упал! – кричала его мать, размазывая слёзы по лицу. Сам парень был бледный как туман, трясся и не мог стоять на ногах, держался за стену.

Сначала никто не понял, что случилось, ну упал и упал, живой же. Выяснилось всё только с приходом старшего охотника, который смог успокоить их и выспросить, что же случилось на самом деле. Вспоминая тот день, я не мог понять своего спокойствия сейчас. Я был зол, но не было того смертного ужаса.

Через три месяца тот парень умер, так и не получив ни одной близости стихии. Ему отдавали любые травы, помогали в охоте, но, сколько бы сердец он не съел, тело не принимало ни капли стихии. Умер во время очередной охоты – чужой его поймал, а стихии для защиты не было, да и другие охотники просто не успели.

Я пытался как можно полнее вспомнить их отчаянье, чтобы почувствовать отклик в себе, но – пусто. И какая-то мысль упрямо ускользала от меня. Что-то важное, что не давало мне отчаяться, даже в такой ситуации. А после тренировки я и вовсе успокоился. Сидел в позе для медитации, не спеша начинать новый цикл, пока не услышал приближающиеся шаги. Открыл глаза и вопросительно посмотрел на Дору.

– Прости меня. Это я во всем виновата! – Дора потупилась, отчего её зелёные волосы полностью скрыли лицо. У неё первой из нас четверых, достигших сегодня двенадцатой весны, детский белый цвет волос сменился взрослым – цветом насыщенной зелени. Не то чтобы это что-то значило, мои волосы вон до сих пор не сменили цвет, хотя я уже и прозрел, и даже достиг пустой головы, но она гордилась этим, сразу, как волосы начали зеленеть, остригла белые пряди и долго ходила с коротким зелёным ёршиком на голове. Сейчас они уже были ей до плеч. А ещё у неё всё лицо было в грязных разводах от налипшей на слёзы пыли.

– Да что ты говоришь такое? Как это ты можешь быть виновата в том, что сделал этот чужак?! – неожиданно её слова меня выбили из спокойного состояния, я снова стал злиться.

– Не чужак он, просто… Он сказал, а я… – девочка потупилась, покраснела вся и, расплакавшись, убежала прочь.

Вот ведь странные создания. Но её появление заставило меня вспомнить о береге и рыбе, так что я бегом побежал к озеру. До слёз не хотелось терять зеркалку, столько пережил ради неё, и просто забыть? Меня хотел остановить Алед – отец Алема. Опять резанула схожесть наших имён, будто слова Алема там, на берегу были правдой, так что я смутился и пробежал мимо, а он не стал меня преследовать.

У берега я был уже совершенно больной и разбитый, болел бок, тяжело стучало сердце. Будто я бежал не несколько минут, а несколько часов подряд. Меня резко, без предупреждения, вырвало прямо в воду. Брезгливо вытерся и отошёл чуть в сторону. Зашёл в воду по щиколотки, чтобы сделать тренировку – озеро всегда меня успокаивало. Холодная весенняя вода мягко обняла мои ноги, будто вытягивая все тревоги. И я провалился в упражнения весь, без остатка.

В этот раз мне удалось прочувствовать эффект от пустой головы полностью. Чувства улеглись, болезнь прошла. Совершенно спокойный, добрался до ограды, где у берега всё ещё была привязана моя сетка с рыбой, та не смогла её разорвать, хотя билась, чувствуя рядом свору чушниц, только и ждущих, когда рыба выбьется из сил. Вовремя я пришёл.

Слегка отстранённо собрал свои снасти, повесил на спину сетку, которая ощутимо придавила меня к земле. И понёс добычу маме, она там, наверное, беспокоится. А так, увидит мой улов, спокойного меня и сама успокоится. Пусть это будет так.

Я прошёл через деревню так, будто на меня никто не смотрел, хотя это было не так. Отец Алема уже куда-то ушёл, так и не решившись со мной заговорить. Я пришёл домой, где на столе меня ждала тарелка остывшего супа и ломоть хлеба. Мама сидела с тревожным лицом и как обычно вязала. Ну и правильно. Я показал ей свой улов, она, молча, глазами кивнула, улыбнувшись. И всё, я понял, что кризис миновал. Осталось только дождаться вечера.

Я больше не хотел сегодня тренироваться, хотелось побыть с мамой. И мы, молча, занимались каждый своим делом – она вязала, а я бегал вокруг, делая домашние дела. Чувствовал постепенно растущее снаружи напряжение и всячески ему противостоял, чтобы сохранить наш уголок спокойствия и тишины. Несколько раз порывался взяться за книгу отца, но каждый раз что-то меня останавливало.

К нам постучались. Значит, пора.

Снаружи, будто ей было дело до наших проблем, сияла Старшая Сестра. Неестественно большая, похожая на каплю красного сока луна сияла, раскалывая небо на две части насыщенной алой полосой света, в которой можно было увидеть очертания другой планеты. Кто-то считал, что это другой мир, кто-то считал, что это будто отражение на воде – наш собственный мир. Сияние случалось ровно четыре раза в год, но даты всегда случайные, потому многие видели в этом тайный знак. И вот…

На суд собралась вся деревня. Костёр разожгли выше самого высокого человека, он зло гудел в центре, а вокруг на брёвнах сидели люди, у некоторых на руках были младенцы. Такое событие случалось редко, да ещё и сияние это…

Меня с мамой посадили в самый центр, жар огня ощутимо щипал кожу на таком расстоянии. Вскоре, когда все расселись по местам, привели связанного Алема – он был собран и зол, ни тени страха в глазах. Что же у тебя такое случилось, а? Неужели действительно, чужой укусил? Да ну, где бы ты его тут нашёл?

– И так, – прошуршал Дрим. Как старший охотник, он должен был решать все споры в деревне. – Алем ударил Арена во время прозрения.

Люди заволновались, переговариваясь, будто за день не успели всё обсудить.

– Молчать! – пророкотал Дрим. И потом уже злым шорохом продолжил. – Я успел провести расследование. С утра Алем почему-то занял место Арена на озере. И Арен пошёл рыбачить за ограду. За это он будет наказан, так как до первой охоты младшим запрещено покидать границы деревни.

Я обмер внутри на мгновение.

– Наказание – порка розгами завтра утром.

Алем так зло улыбнулся этим словам, будто это меня здесь сегодня судят, а не его.

– Дальше, пока Арен медитировал на берегу после тренировки – Ален попытался украсть его улов, но был остановлен Ареном, – шорох голоса старшего охотника стал угрожающим. – За попытку кражи – наказание порка плетью. Но этого не будет. Так как после этого между ними началась драка, на которую сбежалась ребятня. Во время драки к Алену пришло прозрение. И Алем ударил, зная, что этим может навсегда лишить товарища стихии.

Вот сейчас поднялся гвалт, люди возмущённо кричали, кто-то бросил в связанного объедками. Мне стало мерзко от этого всего. Люди будто забыли, что Алем – один из них… Хотя я и сам считал, что его чужой укусил.

По вставшему в горле кому я понял, что на суд пришёл отец. Как всегда, я не мог его видеть, но точно знал, что он рядом, знал, что он смотрит на меня. Он требовал от меня действовать, а не сидеть ровно. И я встал.

– Я соврал. У меня не было прозрения, я просто притворился, чтобы остановить драку, – соврал я. Отец писал, что часто прозрение только уводит ищущего от его пути, заставляет возвращаться назад и искать то, чего уже нет. Так что моя обида – пустяк. Вот та мысль, которую я не мог поймать весь день. В ответ на мои слова воцарилась неестественная тишина, кажется, даже костёр перестал трещать ветками.

Мертвенно бледное лицо Аледа постепенно разгладилось. Он медленно кивнул головой, глядя мне в глаза, он понял, что я соврал. Кажется, это понимали все, но никто не сказал ни слова против. Вся эта толпа, только что бесновавшаяся, замерла в ожидании решения.

– Тогда Алем будет наказан только за попытку кражи и попытку лишить стихий. Десять плетей. И Алем не будет обучаться охоте. Если захочет, он волен охотиться, но ни один охотник не имеет права его обучать. Даже попытка лишения стихий – это страшное преступление, – прошелестел Дрим, тяжело роняя слова приговора. – Это всё.

Уже дома мама меня крепко обняла.

– Молодец, сынок, ты хорошо поступил. Но не смей ему подставлять спину, злобу он затаил, и не отпускает она его.

– Злобу? Но за что? Я весь день думаю и не могу понять! Его будто вчера подменили!

– Обычно такое бывает из-за девочки, сынок.

– Из-за девочки? – я недоумённо посмотрел на неё, вспомнив слова Доры. – В смысле?

– Когда мальчику нравится девочка, а ей нравится другой мальчик.

– Дора?

Мама лишь улыбнулась мне печально. И уселась в своё кресло, сплетённое из ворсянки, взяв в руки шерсть и старые, стёртые ещё пальцами её бабушки деревянные спицы.

Глава 4

Утром, ещё до завтрака, пришёл Дрим. В руке у него была сжата тонкая длинная палочка. Я не стал ничего говорить или оправдываться. С Дримом это бесполезно, только разозлится ещё больше. Он отвёл меня в центр деревни, где и выпорол. Бил он со всей силы, но я спрятался в пустую голову. То, что ещё вчера представлялось невероятно сложным, теперь было легче лёгкого.

После порки Дрим лишь удивлённо посмотрел на меня, но не стал ничего говорить, отпустил. Я не стал дожидаться порки Алема, но уже дома прекрасно слышал, как он кричит. Плеть причиняла куда больше боли, чем розги. Говорят, что двадцать плетей иногда убивали даже взрослых, не ранами, а болью. Но я не стал жалеть этого придурка, может, хоть плети ему голову на место поставят?

Мама поставила мне утреннюю кашу, аппетита не было, но я быстро съел всё, раз за разом давя встающий в горле ком. За напускным спокойствием я видел, как она сочувствует Алему, её глаза чуть дёргались после каждого крика.

– Мам, я вчера достиг пустой головы.

Она расстроенно на меня поглядела, но сказала обратное.

– Я рада, сынок.

– И через неделю я возьму копьё.

– Конечно, сынок, как мы и договаривались. Прозрение и пустая голова.

– Да.

Мы оба смолкли. Говорить было больше не о чем. Я пошёл на улицу. Впервые за три года мне не хотелось делать утреннюю тренировку, но хотелось спрятаться от пустых тревог и волнений. Так что я встал на любимую площадку и начал тренировку. И лишь под конец смог достичь пустой головы.

Очнулся уже за деревней. Совершенно ошарашенный этим. Я хотел вернуться за ограду, которую, очевидно, только что перепрыгнул, как взгляд зацепился за Низкую – мелкую гору рядом с деревней. Её вершина была покрыта дымкой. И меня невероятно сильно тянуло туда. Настолько сильно, что я пошёл, забыв обо всём на свете, мне хватало силы воли только на то, чтобы не падать в состояние пустой головы.

Часть меня билась в незримых путах, её пробирал страх, она жаждала вырваться из манка и вернуться в безопасность. Где все охотники, почему меня никто до сих пор не остановил?! Но другая часть меня была зачарована видом курящейся горы.

Кругом шумел дикий лес, и тут водились звери, которые с радостью съедят беспечного ребёнка. Я вскоре нашёл звериную тропку, по которой и стал пробираться вперёд. Если не считать вчерашнего нарушения границ деревни, я в первый раз был в лесу. И он пугал до тошноты.

Густые утренние тени, казалось, могли скрыть чудовище любых размеров. Редкий ветерок шевелил ветви деревьев, покрывая меня густым слоем мурашек каждый раз. Но даже когда густая листва полностью перекрывала мне вид на гору, я всё равно её видел.

В горле встал ком, рядом шёл отец. И я сразу успокоился. Я не один, а вместе мы справимся. Понимая, что выбора у меня нет, перестал сопротивляться и стал думать головой, а не трясущейся от страха задницей. Папа писал об этом, меня зовёт моя стихия, а значит сегодня у меня есть шанс исправить проблему с прозрением.

Скоро тропа начала забирать вверх, что, безусловно, было удачей для меня, если получится по ней добраться до вершины, к которой меня так тянет, то это существенно увеличит мои шансы на выживание здесь. Идти стало сразу существенно тяжелее, приходилось очень часто останавливаться, чтобы отдохнуть. Для меня это было странно, ведь я три года тренировался каждый день, и без хорошей выносливости я не смог бы делать по шесть с половиной тренировок в день. А тут всего лишь уклон, который выжимает меня досуха за сто-двести шагов.

Очень скоро я уже и думать забыл об опасностях леса, весь был сосредоточен на шагах. И каждый мой шаг сопровождался желанием свернуть назад, но тут я был бессилен, меня очень сильно влекло наверх, туда, к самой вершине. В очередной раз оторвав взгляд от тропы и вперив его в невидимую из-за растительности цель, я больно ушиб палец на голой ноге и с шумом упал на задницу от того, что дёрнулся.

Меня начало утаскивать вниз, я не смог удержать равновесие. Попытался в падении перевернуться на руки, чтобы хоть не головой катиться, но сделал только хуже, покатился боком. Не далеко, копчик больно-пребольно стукнулся о дерево. Из глаз брызнули слёзы боли и обиды, но притяжение родной стихии было сильнее даже такой ситуации, руки, будто чужие, сами подняли меня на ноги, игнорируя резкий укол в спине.

Впрочем, с первыми же шагами боль унялась, я увидел прямо перед собой стихийную траву. Два острых, как ножи листика проклюнулись прямо через крупный камень, сделав в нём тонкую трещину, по ним на камень капала вода, которая собралась уже в целую лужу. Сглотнул набежавшую слюну, когда вспомнил обрывок прозрения, там тоже была трава. Есть же люди со стихией растений, которым охота не нужна для развития совсем – они собирают травы и так познают свою стихию.

Стоило мне подобраться на расстояние шага – я снова поднял взгляд выше и просто-напросто перешагнул стихийную траву. И сам себе ответил на разочарование – это не моя стихия, но если вернусь в деревню живым, обязательно расскажу о находке Вире. Судя по всему, эта трава про воду, и пригодится нашей водоплавающей охотнице.

Ещё через пару переходов я добрался до конца тропы – впереди был курумник, оставшийся после старого обвала – в щелях между крупных камней уже набилась земля, и там цвели мелкие цветочки, какие никогда не увидишь внизу. И упрямая воля не дала мне обойти препятствие, она потащила меня напрямик, так что очень скоро я расцарапал себе все руки о мелкие камушки и острые выступы на грубых сколах камня. И происходящее снова начало меня пугать. Что если я навсегда потеряю волю здесь? Как Лемр, который, по рассказам мамы, потерял себя в стихии, когда она ещё была совсем маленькой.

Был человек, и нет его – обратился ледяным ветром посреди жаркого лета. Бррр…

Сразу за курумником располагалась небольшая полянка с дикой малиной, пригретая утренним солнцем, она покрылась множеством мелких цветочков. И всё бы ничего, но упрямая сила тащила меня прямо через кусты! Цель была так близко, что, казалось, если я сломаю ноги, буду идти на руках, если сломаю и их, буду зубами выгрызать себе каждый шаг. Моих сил хватило только на то, чтобы прикрыть от колючек лицо руками.

Такими темпами мне не понадобятся даже звери, которые обязательно придут на запах моей крови. Я просто самоубьюсь, пробираясь к вершине. Я уже размышлял над тем, чтобы заорать, но был не уверен в том, кто первый меня найдёт на крик: звери или охотники? Надо было раньше об этом подумать, может, тогда бы и не помер бы здесь так бездарно. А охотник меня бы и довёл до вершины, зов стихии – это редкое событие, идущие к стихии, к таким вещам относятся трепетно.

От кустов я отошёл ещё шагов на двести. Очень медленно, мышцы были ватные, перед глазами то и дело темнело, вокруг бегали непонятные точки, одышка такая, что её, наверное, слышно из деревни. И вот здесь меня отпустило.

В себя я приходил целую вечность, мышцы беспощадно болели, соревнуясь в этом с ушибами. Царапины и укусы насекомых зудели так, что я чуть не содрал себе кожу ногтями. Но всё плохое имеет свойство заканчиваться, вот и я оклемался. Царапины натёр соком подорожника, и зуд прошёл, а ушибы были не то чтобы сильными, просто жаловались мне за всё время, пока я их не чувствовал.

И вот, я почти на самой вершине. Сижу на нагретом солнцем камне и пытаюсь понять, что мне нужно делать. Да. Я понятия не имею что нужно сделать, чтобы зов отпустил меня с этой полянки. Понадобилось всего три минуты, чтобы обойти её всю и найти границы. У меня начался нервный тик, когда я попытался вырваться отсюда. Тут же НИЧЕГО ВООБЩЕ НЕТ! Я каждую травинку рассмотрел со всех ракурсов – ни одной стихийной. Это просто трава на горе, обычные листики вперемешку с редкими цветочками и необычно тонкими листиками подорожника. Ни дымки, ни тумана, пока я сюда пробирался даже облака развеялись, уже приближался полдень, и тут ощутимо припекало. Хотелось пить, а я даже не мог дойти до родничка, который журчал чуть ниже по склону.

Чуть-чуть поистерив, я решил сделать самое разумное, на что меня хватило. Тренировку. И да, я моментально провалился в пустую голову. И в этот раз ощущения были новыми, я не отключился, как в прошлые разы. Наоборот, будто лучше сосредоточился на окружающей действительности и своих движениях.

Сначала я почувствовал, что меня будто гладит что-то по коже, совсем слабо. И первый цикл тренировки я наслаждался этим ощущением. Закончив, сел в позу медитации и почувствовал тонкий запах… воды? От озера был похожий, но этот слаще и тоньше. Во втором цикле тренировки я пытался найти хоть что-то, кроме этих двух ощущений, но натыкался только на растущее давление солнцепёка. Уже пришёл полдень, когда я сел во вторую медитацию.

Привычно расслабил каждую мышцу, нашёл наиболее удобное положение спины, начал глубоко дышать, представляя, как воздух входит в меня и омывает голову изнутри. Потом горло. Не знаю как, но я догадался представить, что этот тонкий запах, который всё время гладил меня, входит в меня и омывает сердце вместе с кровью. Несколько мгновений я наслаждался роем мурашек, радостно забегавших в груди. И всё закончилось. Меня резко выбросило из пустой головы.

Что это было? Я нашёл свою стихию и впитал её? Но почему я больше ничего не чувствую? Говорят, что после первого поглощённого сердца или травы, внутри будто появляется горшинка со стихией, которую можно выпустить. Что её всегда чувствуешь внутри, даже когда спишь. Но… ничего. Меня взяла такая обида на весь мир, что даже не обратил внимания на пропавшую злую волю, подошёл к тоненькому ручейку, выбегавшему с журчанием из россыпи камней, напился.

– Зов тебя отпустил? – прошелестела холодная озёрная волна по каменистому берегу.

Надо ли говорить, что я перепугался? О, ещё как. Голос Дрима прошелестел с обещанием тугих розог на ещё не зажившей заднице. Мне не нужно было ни скрытой угрозы, ни явной, голос старшего охотника был сух и спокоен. Он будто поздоровался со мной так. И всё же я знал, что меня ждёт наказание. А ещё я знал, что сегодня не умру, зверь не придёт. Скоро я буду в деревне в безопасности. Мама обработает мои раны и поставит тарелку супа на обед. Надеюсь, она не сильно испугалась, что я пропал.

– Я прошу прощения за нарушение правил. Спасибо, что пришёл за мной, Дрим, – ответил я как можно спокойнее, пытаясь не выдать обуревавших меня чувств.

– Поздравляю с первым зовом стихии, – спокойно прошелестел он в ответ, выходя передо мной, на его крупной руке красовался новый браслет из стихийной стали. – Идём.

И всё. По пути я показал ему и малинник, на котором могут вырасти стихийные ягоды, и траву с лужицей воды. Он оба раза, молча, кивнул, помог мне преодолеть пару сложных спусков с камней. Молча, останавливался в удобных местах, где можно было посидеть, чтобы я отдохнул. И скоро мы оказались за деревенской оградой. Без приключений и опасностей.