Текст книги "Не идеальный мир для демониста! №1 (СИ)"

Автор книги: Иван Клепачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– Полевой митап, – кивнул я. – Только вместо кофе – кровь.

– Прекрати, – поморщилась она. – У меня и так голова гудит.

– У всех, – вставил Таль. – Но, по крайней мере, теперь весна будет не только их спектаклем.

– Они быстро ответили, – снова вернулась к письму Элия. – Значит, им… стало интересно?

– Или стало страшно, что кто‑то другой первым ткнёт носом в эту кучу договоров, – сказал я.

– Храм не любит, когда его ставят перед фактом. Проще прийти раньше и сказать: «мы всё контролировали».

– Ты говоришь о храме, как о плохом начальнике, – заметила она.

– А я других не видел, – пожал я плечами. – Начальство везде одинаковое. Только антураж разный.

Она фыркнула, но читать письмо перестала. Села на стул, небрежно, как дома.

– Что дальше, дух? – спросила.

– Мы дождались ответа храма, отправили пакеты волкам. Что в твоём списке следующее?

Я посмотрел на угол стола. Список молча смотрел в ответ.

«Граница. Храм. Должники. Слова. Ответ Нордвальдам».

– Дальше – должники, – сказал я. – Те самые, что предпочитают делать вид, будто мы умерли ещё прошлой зимой.

– Восточные, – кивнул Таль. – И пара южных.

– Они далеко, – напомнила Элия.

– Тем лучше, – ответил я. – Далёкие должники меньше вовлечены в нынешний балаган. Им проще внезапно вспомнить про старую услугу и переслать пару телеграмм поддержки.

– Телеграмм? – переспросила она.

– Ну… писем, – поправился я. – Мне нужно увидеть их старые договоры. Все. И любые упоминания нашего Дома в чужих актах.

– Это неделя работы, – скривился Таль. – Я помню, как мы в прошлый раз искали один старый свиток…

– Тогда начни с тех, где стояла печать твоего дяди, – вмешалась Элия. – Он любил лезть в чужие дела и всё время хвастался, что «помогает меньшим Домам».

– Отлично, – сказал я. – Значит, половина этих меньших Домов нам теперь должны хотя бы пару вежливых фраз в сеть.

– Ты правда веришь, что кто‑то полезет ради нас в ссору с Нордвальдами? – скептически спросила она.

– Верю, – ответил я. – В людей, которые боятся, что завтра Нордвальды придут за ними по той же схеме. Никто так не любит «принципы», как тот, кто чувствует на шее поводок.

– В моём мире это называлось «создать коалицию тех, кому тоже страшно», – добавил я уже тише. – Большое героическое «нет» редко работает. Маленький общий «нам это не нравится» – иногда.

Вечером мы нырнули в архив должников.

Это была другая часть библиотеки. Не парадные полки с гербами и красиво разложенными кодексами, а нижние ряды, куда складывали всё, что не хотелось видеть каждый день.

Пахло старой кожей, пылью и чем‑то тухло‑тряпичным. Идеальное место для долгов.

– Вот, – проворчал Таль, подтаскивая к нам узкий стол, – восточные.

Он показал на одну сторону ряда.

– Там южные. Рядом – мелочь, у которой мы брали деньги и не спешили отдавать.

– Приятно знать, что мы не только жертвы, – пробормотал я. – Хоть где‑то вы – те самые неприятные партнёры.

– Были, – уточнил он. – Сейчас мы все в одной куче.

Мы раскатали первый свиток. Бумага шуршала так, будто стеснялась своего содержания.

– «Дом Райхеров обязуется оказать поддержку Дому Элленштейнов в деле урегулирования спора с их северным соседом…» – бормотал я, пробегая глазами строки.

– «…предоставив временное укрытие для людей и имущества… за что Дом Элленштейнов признаёт себя обязанным в случае угрозы чести и владений Дома Райхеров выступить…» – Стоп, – ткнул я пальцем. – Вот это.

– «…в пределах своих сил и возможностей», – прочитал вслух Таль. – Это стандартная оговорка.

– Стандартная – да.

Я присмотрелся. Но тут дальше приписка. Мелким почерком.

– «…под страхом потери лица и доброго имени в кругу Домов востока».

– Ох, – хмыкнул Таль. – Это писал не храмовник. Это писал наш юрист.

– Молодец у вас был юрист, – уважительно сказал я. – Это не просто «мы должны, если захотим». Это – «если мы откажемся, нас выкинут из приличного общества».

– Они другие, – отмахнулась Элия. – Им до нас…

– До тех пор, пока Нордвальды не придут к ним с теми же формулировками, – перебил я. – И тогда у нас на руках будет бумага, которую можно будет им показать: «помните, как Райхеры вас когда‑то вытаскивали? Сейчас ваш ход».

– И если они откажутся – потеряют «лицо и доброе имя», – мрачно добавил Таль. – Восток это не любит. Придётся хотя бы делать вид, что помогают.

– А нам хватает и вида, – кивнул я. – Если в сеть полетит с десяток писем «мы обеспокоены положением Дома Райхеров» от разных сторон, Нордвальдам придётся играть аккуратнее.

– Ты превращаешь наш ад в чью‑то рассылку, – заметила Элия.

– Я превращаю ваш ад в чат, где волкам нельзя говорить, что они «просто проходили мимо», – отозвался я. – Бумага – это больно. Особенно, когда ею тычут в морду.

Мы работали долго.

Находили ещё подобные мелкие зацепки. Где‑то Райхеры выступали третьей стороной в чужом споре, где‑то давали деньги, где‑то – людей, где‑то предоставляли склады. Везде – маленькая приписка: «Дом, получивший помощь, признаёт…».

– Твой дядя был не таким дураком, как я думал, – буркнул Таль. – Он просто слишком любил играть в долгую, не рассчитав, что долгие игры тоже заканчиваются.

– Или не успел собрать урожай, – сказал я.

– Мы собираем сейчас.

– У тебя есть уверенность, что эти Дома всё ещё… существуют? – осторожно спросила Элия.

– Некоторые – да, – сказал Таль. – Про восточных точно. Южные… могли сменить имя, но печати – те же.

– Значит, будем стучаться, – решил я. – Письмами. Много. С вежливым напоминанием: «мы помним».

– Ты всё время говоришь «мы», – заметила она вдруг.

Я моргнул.

– В смысле? – Раньше ты говорил «вы», – напомнила Элия. – «Вы подписали ерунду», «ваши договора». А теперь – «мы будем стучаться».

Я пожал плечами. Лёгко хотел сделать, не вышло. Внутри что‑то чуть скрипнуло.

– Так удобнее писать, – сказал я. – «Мы, Дом Райхеров», и всё такое.

– Удобнее не только писать, – тихо отозвалась она, но дальше копать не стала. И слава богу.

Ночь подкралась, как дедлайн – невозмутимо и по расписанию.

Свечи догорели до половины, глаза писарей стали похожи на красные печати.

Я отпустил всех спать, сам ещё немного посидел над схемой.

Сеть договоров в моей голове уже перестала быть просто жуткой паутиной. В ней начали вырисовываться кластеры, узлы, точки, по которым можно ударить.

«Весенняя проверка» была одним таким узлом. «Старые долги» – другим. «Слова внутри Дома» – третьим.

И где‑то отдельно мигал новый огонёк: «наблюдатель храма».

Посторонний глаз, которого я не заказывал, но уже получил.

Осталось надеяться, что он будет смотреть не только на нас.

Когда я наконец добрался до башни, ночь была почти прозрачной. Звёзды висели над замком, как холодные гвозди.

Во дворе кто‑то зевал на посту. Кухня утихла, только иногда звякала в глубине посуды.

В комнате было холодно, но кровать – всё ещё моей. Я рухнул, не раздеваясь, уткнулся в жёсткую подушку.

Нить договора в груди гудела тихо, как сервер ночью.

Где‑то далеко по линиям уже бежали наши письма к востоку. Где‑то в храме кто‑то ругался, что его подняли ради какого‑то «меньшего Дома». Где‑то в чужом замке волки читали наш ответ и пытались решить, на кого сначала заорать: на нас или на храм.

Весна всё ближе. Пакеты в сети полетели.

А я, айтишник из Екатеринбурга, лежал в башне чужого Дома и впервые за долгое время чувствовал, что мои письма реально решают, кто доживёт до следующего сезона.

Неприятно.

И одновременно – пугающе честно.

Глава 9. Наблюдатель

Утро вылезло из‑за стены как‑то нехотя. Я вылез вместе с ним. Организм ныл, как старый сервер после аварийного перезапуска, но в целом запуск прошёл успешно: глаза открылись, голова работала, договор в груди просто гудел на фоне.

Я спустился в библиотеку раньше всех. Даже Таля ещё не было – редкая привилегия. В зале висел тот самый хрупкий предутренний воздух, когда бумаги ещё не успели пропитаться чужими страхами.

У меня был план на день. Нормальный, аккуратный план:

разослать далеким ДОМам вежливые напоминания «вы нам должны», додавить маршрутку по восточным дорогам, не сдохнуть.

План продержался минут пятнадцать.

– Дух, – позвал от двери запыхавшийся вестник. – От храма. Ещё.

«Ещё» звучало тревожнее, чем «от храма».

– Они что, подписались на рассылку? – буркнул я, уже подходя.

Свиток был тоньше вчерашнего, но печать та же. Воск ещё тёплый – гнали быстро.

Таль, появившийся будто из‑под стола, хмыкнул:

– Они решили, что одного письма нам мало. Слишком много свободы для трактовок.

Хольгер подоспел через пару минут, расталкивая воздух сутаной и раздражением. Разломал печать, пробежался взглядом по строчкам.

Брови у него удались. Они сначала поднялись, потом сошлись, потом зависли в средней позиции «я что, опять попал в это дерьмо?».

– Ну? – не выдержал я. – Они отменили весну из‑за технических работ?

– Нет, – сухо ответил он. – Они прислали… наблюдателя.

– Мы это уже читали, – напомнил я. – «Направит своего…»

– Имя, дух, – перебил он. – Имя.

Он протянул свиток. Я прочитал аккуратную, слишком аккуратную строчку:

«…в лице старшего свидетеля храма, брата Марэна из Облачного Престола».

Я ничего не сказал. Потому что не понял.

Элия – поняла. Она влетела как раз вовремя, чтобы вырвать у меня свиток глазами.

– Марэн, – повторила она. Словно ругательство. – Только не он.

– Знаешь? – спросил я.

– Знаем, – ответил за неё Хольгер. – Это тот, кто десять лет назад раскопал три поддельные печати в западном кругу и устроил из этого пожар. – Он помолчал. – В прямом смысле.

– Он что, поджёг храм? – уточнил я.

– Он поджёг Дом, – мрачно сказал Таль, выходя из тени шкафов. – Тот, что думал, будто может тихо переписать пару договоров и никто не заметит. Храм заметил. В его лице.

Я посмотрел на строку ещё раз. Бумага не менялась. Имя всё такое же: «Марэн из Облачного Престола».

– То есть мы, – сказал я, – напугали храм бумажкой, и они прислали нам своего самого мерзкого аудитора.

– Самого честного, – поправил Хольгер.

– Самого опасного, – добавил Таль.

– Самого живучего, – мрачно закончила Элия. – Его тогда пытались сжечь вместе с Домом. Не получилось.

На секунду воцарилась тишина. Та самая, плотная, когда даже перо боится царапнуться о бумагу.

– Отлично, – выдохнул я. – Значит, у нас будет коллега.

– Ты называешь «коллегой» человека, который сжёг Дом за подделку печатей? – удивился Таль.

– У нас в компании тоже были такие, – пожал плечами я. – Их звали «внешний аудит».

Он приехал к полудню.

Я, если честно, ожидал старика. Сухого, морщинистого, с глазами, в которых лежит тысячелетняя усталость и слегка маниакальная любовь к порядку.

Марэн не был стариком.

Высокий. Ногами касался земли явно уверенно. Волос тёмных – мало, подстрижен очень коротко. Лицо выжжено ветрами и чем‑то ещё, что в этом мире заменяет кондиционеры и открытые дата‑центры. Возраст – где‑то между «слишком поздно, чтобы быть юнцом» и «слишком рано, чтобы списать его в легенду».

На нём была серая, простая, почти бедная мантия. На шее – печать храма, тяжёлая, потёртая. Во взгляде – тот самый холодный интерес человека, который приехал не утешать.

– Дом Райхеров, – сказал он, стоя во дворе так, словно это был его третий выезд за сегодня. Ни усталости, ни любования видами. – Я – свидетель храма.

– Мы – меньший Дом, – ответил Лотар официальным тоном, в котором всё ещё застревали осколки гордости. – Приветствуем вас под нашей крышей.

– Надеюсь, крыша крепкая, – сухо бросил Марэн. – Мне доводилось бывать в Домах, где она падала.

Я тихо кивнул про себя. Стиль понятен.

Бордовая дама стояла рядом с Лотаром, твёрдая, как своя собственная трость. Взгляд у неё был не ледяной – скорее, настороженный. Как у человека, который слишком хорошо помнит: храм умеет жечь не только свечи.

– Мы просили храм помощи в сохранении границ, – напомнила она. – Не в том, чтобы он пришёл считать наши камни.

– Я пришёл считать всё, – без намёка на улыбку ответил Марэн. – Камни. Печати. Слова. Людей. – Он перевёл взгляд, медленно, по двору. И, что меня неприятно удивило, почти сразу нашёл меня.

– Это и есть ваш дух? – спросил он.

Попал. Кто‑то в храме умеет читать не только наши письма, но и шепоток вокруг.

– Скорее, ваш, чем наш, – вставил Хольгер. Голос у него был ровный, но я видел, как под камнем лица ходят жилки. – Храм благословил договор.

– Я видел договор, – сказал Марэн. – И правки.

Я почувствовал, как в груди нить на секунду затянули потуже.

– И? – не удержался я.

Он посмотрел прямо. Неприятное чувство. Как будто твой код ревьюит человек, который помнит все версии до твоей.

– Ты оставил себе возможность уйти, – констатировал он. – И оставил Дому возможность выгнать тебя.

– Я оставил им возможность не превращаться в свой же договор, – отозвался я. – В моём мире так принято.

На лице Марэна что‑то едва заметно дёрнулось. Не раздражение. Скорее… любопытство.

– В твоём мире, – повторил он. – Мире, где боги молчат, а договоры не жгут людей.

– В моём мире, – сказал я, – бумага всё равно жгла. Только медленнее.

Он кивнул, словно поставил галочку в чьей‑то форме.

– Я буду жить в башне, – сообщил он Лотару так, как будто тот просил именно этого. – Ближе к узлу и к библиотеке.

– Башня занята, – машинально ляпнул я.

Все повернулись.

Лотар кашлянул.

Бордовая дама прищурилась так, что я почти услышал скрип.

– Занята, – повторил Марэн. – Кем?

– Духом, – сказала Элия, прежде чем кто‑то придумал более приличный ответ.

Марэн перевёл взгляд на неё. Я увидел, как он оценивает: кровь, осанка, слова. «Наследница». Слишком молодая, слишком упрямая.

– Тогда, – сказал он, – дух спустится ниже. Свидетель храма будет ближе к линии.

Вокруг заледенело. Лотар выпрямился, как будто из‑под ног убрали опору.

Вот оно. Первое столкновение. Не мечами. Привычками.

– Башня достаточно велика для двоих, – произнёс Лотар, чуть медленнее, чем следовало. – Дом Райхеров не откажет храму в высоте. Но и не станет выбрасывать своего духа на ветер.

Бордовая слегка качнула тростью. Не знак – отметка: «молодец».

Марэн смотрел молча. В этом молчании было гораздо больше, чем в любых руганях.

– Посмотрим, – сказал он наконец. – Как распределятся высоты. – И повернулся к воротам.

Его вещи – небольшой узел, походный подсвечник, крошечный жезл с символом храма – уже несли двое послушников. Своих.

Я понял важное: он приехал не один и не «в гости». Он приехал как кусок храма, официально вставленный в наш Дом.

Как агент. Как процесс в фоне.

– Ты хотел наблюдателя, – сказал Таль, когда мы провожали взглядом спины Марэна к башне. – Получи. С логированием каждого шага.

– Я хотел свидетеля, – поправил я. – Разница есть.

– Не для него, – вмешался Хольгер. – Он будет смотреть на всех одинаково. На нас. На волков. На тебя.

– Прекрасно, – сказал я. – Наконец кто‑то посмотрит на Нордвальдов не снизу вверх.

– Ты правда веришь, что он будет на нашей стороне? – тихо спросила Элия.

Я посмотрел на неё.

– У таких, как он, – сказал я, – только одна сторона. Сторона правил. Всё, что в них не лезет, он пытается поджечь.

– Удобный союзник, – хмыкнул Таль.

– И опасный, – согласился я. – Но если уж мы полезли в эту войну бумажек, лучше иметь под рукой того, кто умеет ими рубить.

Я встретил его вечером. Не специально.

Я шёл в узел – проверить, как там наши письма востоку, нет ли «отказа в доставке». Он – возвращался оттуда.

Мы столкнулись в коридоре, где камень глухо глотал шаги.

– Дух, – сказал он, без «ты» и без «вы». Как констатацию факта.

– Свидетель, – ответил я.

Пауза.

– Ты видел линии, – начал он без прелюдий.

– Да, – признал я.

– И тебя не вывернуло? – он поднял бровь.

– Вывернуло, – честно ответил я. – Но меня уже много раз выворачивало от чужих систем. Привык.

Он рассматривал меня пару секунд. Как устройство, которое вроде бы делает странные вещи, но пока не взорвалось.

– Ты назвал сеть грязной, – сказал он. – В письме. Храму.

Ага. Значит, читал. Лично.

– Я назвал её захламлённой, – поправил я. – Для меня это разница.

– Для храма – нет, – сухо заметил он. – Мы считаем линии святыми. Любая «грязь» – оскорбление.

– Тогда у вас проблема, – пожал я плечами. – Святое у вас давно превратили в мусорку.

Вот сейчас было страшно. Этого не говорили храму. Никто. Никогда.

Марэн не вспыхнул. Не отругал. Не начал читать нотации.

Он… усмехнулся. Очень слегка. Глазами, не губами.

– Я знаю, – сказал он. – И за это ты мне уже полезен.

Я моргнул.

– Не понял, – честно сказал я.

– Ты видишь то, что мы перестали замечать, – объяснил он, глядя куда‑то сквозь меня, не в душу, а в профиль. – Для нас линии – привычка. Ритуал. Для тебя – система. Любая система, доведённая до предела, начинает гнить. Ты видишь гниль.

– И что вы обычно делаете с гнилью? – спросил я.

– Сжигаем, – спокойно ответил он.

Холод по спине пробежал, как ток.

– Хотелось бы, – сказал я, сглатывая, – чтобы в этот раз вы начали не с нашего Дома.

– Я начинаю с того, ради кого меня позвали, – отозвался он. – С Нордвальдов. – И добавил, почти вежливо: – Но если твой Дом окажется такой же гнилой опорой для линий – не жди милости.

– Не жду, – сказал я. – Я вообще стараюсь ничего не ждать, кроме честной диагностики.

Он всмотрелся внимательнее.

– Твой мир, – произнёс он, – сильно отличается от нашего?

– Меньше богов, больше документов, – пожал я плечами. – Боги там тоже молчат. Договоры – редко горят. Люди… такие же.

– И там ты занимался… этим? – он кивнул в сторону потолка, где за камнем висела наша невидимая сеть.

– Этим, – подтвердил я. – Только без огня.

– Врал?

Вопрос был не про сейчас. Про прошлое.

Я не стал делать вид, что не понял.

– Иногда, – сказал я. – Когда начальство говорило: «напиши, что всё стабильно», а всё было на соплях.

– И чем кончалось?

– Падало, – ответил я. – И я учился писать честнее.

Он кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда слушай.

Он опёрся плечом о стену. Поза – неформальная, но от этого почему‑то страшнее.

– Я здесь не чтобы «спасти ваш Дом», – сказал он. – Храму нужны плательщики, а не руины. Но ему также нужна сеть, в которой линии не разъедены ложью. Нордвальды любят ложь в печатях. Я люблю её жечь. Если ты сможешь показать мне, где именно они сгнили – я смогу сделать больно. Им.

– А нам? – спросил я.

– А вам, – он посмотрел прямо, – придётся выдержать, что правда больнее, чем удобная смерть под чужой песней.

– Это мы уже начали, – вздохнул я. – Я тут людям по кухне распространяю новый культ: «пока не всё кончено».

Он вскинул бровь.

– Слова, – констатировал он. – Ты развёл себе маленькую секту.

– Я развёл себе маленькую сеть, – поправил я. – Без печатей. Один контур не заработает без другого.

Он помолчал. Потом кивнул – коротко, как отмечают в отчёте пункт «учтено».

– Смотри, дух, – сказал он. – Я видел, как Дома погибали достойно и позорно. Ты сейчас строишь дорожку где‑то посередине. Может получиться. Может – нет. Но если ты хоть раз встанешь на сторону красивой лжи против мерзкой правды, я вырву твой договор из сети и сожгу его.

Я посмотрел в ответ.

Страшно было. Очень.

Но ещё страшнее – согласиться на чью‑то красивую ложь только потому, что устал.

– Договорились, – сказал я. – Но это работает в обе стороны. Если храм попытается прикрыть их гниль красивыми словами – я буду орать так, что у ваших святых колокола треснут.

Он снова едва заметно усмехнулся.

– Тогда, возможно, – произнёс он, – мы с тобой на одной линии.

Он оттолкнулся от стены и пошёл дальше по коридору, к узлу.

Я остался стоять, прислонясь спиной к камню.

В груди нить договора звенела тонко, как струна. К ней добавилось что‑то ещё – новый контур, чужой, жёсткий. Храмовый.

Наблюдатель подключился.

В башне стало теснее.

Вечером я поднялся к себе – привычно, считая ступени. На середине пути услышал шаги сверху. Тяжёлые, размеренные.

Марэн спускался навстречу.

– Привыкаешь? – спросил он без лишних формул.

– К ступеням, – ответил я. – Да. К тому, что у меня над головой живёт человек, который жёг Дом… не очень.

– Я жёг ложь, – сухо сказал он.

– Ложь была внутри Дома, – парировал я. – Разницы нет.

Он на секунду замедлил шаг.

– Разница есть, – сказал он. – Дом мог покаяться. Ложь – нет.

– А если Дом не умеет каяться? – спросил я.

Он не ответил. Просто прошёл мимо.

В комнате пахло воском и чем‑то новым – дымным, с лёгким металлическим привкусом. Я пару секунд не мог понять, что это.

Потом увидел.

На моём столе стоял небольшой железный подсвечник. Не местная ковка – что‑то храмовое, узнаваемое по углам и странной вязи по краю. В нём уже горела короткая, упрямая свеча. Пламя ровное, без привычного дрожания от сквозняка.

Рядом – свиток. Узкий, как чек.

Я автоматически огляделся. Комната пустая. Ни Таля, ни Элии, ни «случайно проходящего мимо свидетеля». Окно закрыто. Задвижка изнутри на месте. Весело.

Я развернул свиток.

Внутри – три строки.

«Башня – общая.

Свет – общий.

Ложь – нет».

Подписи не было. Она и не нужна.

– Отлично, – пробормотал я. – У нас теперь roommate.

Свеча горела слишком честно. Такой не скажешь «погаси, у меня голова болит» – не поверит.

Я сел на кровать, уставился на огонь.

Башня – общая. Окей. Придётся поделиться воздухом и тишиной.

Свет – общий. Ладно. Мы оба работаем ночью.

Ложь – нет.

Вот с этим пунктом могло быть весело.

Я достал из‑под стопки бумаг свой собственный, уже помятый лист – тот, где я писал фразы для кухни и стражи.

«Пока Дом платит по своим, а не чужим клятвам, он жив».

«Весна – не приговор, а проверка».

«Волки приходят за падалью, а не за теми, кто ещё стоит».

Рядом дописал новую:

«Храм любит правду. До тех пор, пока она не бьёт по храму».

Поставил точку. Посмотрел. И честно зачеркнул.

– Ладно, – сказал я вслух. – Попробуем без этого. Пока.

Свеча ровно треснула фитилём, будто услышала.

За стеной, этажом выше, что‑то глухо скрипнуло. Доска. Кровать. Человек, который устраивается на новом месте. Наблюдатель. Свидетель. Живой серый лог храма.

Я лёг, не раздеваясь. Потолок темнел, как выключенный экран. В груди две нити – домовая и храмовая – гудели вразнобой, пытаясь поймать общий ритм.

Снизу, из камня, поднимался привычный шорох Дома: где‑то ругались из‑за котла, где‑то смеялись в карауле, где‑то переписывали старый свиток, пытаясь не думать о весне.

«Башня – общая. Свет – общий. Ложь – нет».

Хорошо.

Посмотрим, сколько продержимся на таком режиме.

Я закрыл глаза.

Сон пришёл не сразу, как обычно. Он стоял у порога, переминался с ноги на ногу, ждал, пока я перестану думать о линиях, волках и человеке над головой, который умеет жечь дома.

В какой‑то момент я просто устал держать всё это в фокусе.

Сервер в голове тихо сказал: «shutdown», и мир наконец вырубился.