Текст книги "Не идеальный мир для демониста! №1 (СИ)"

Автор книги: Иван Клепачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7. Ответ волкам

Весна ещё не началась, а проект «как бы нас не съели» уже получил первый тикет в системе.

Тикет назывался «гонец Нордвальдов с дружеским напоминанием».

Гонец был вежливый до зубного скрежета.

Высокий, худой, в чистом плаще с волчьей головой на застёжке, с манерами человека, который привык входить в чужие дома как к себе.

Я его увидел не сразу.

Сначала услышал: внизу, под окнами библиотеки, во дворе заговорили ровнее.

Стража подтянулась, шаги стали прямые, как по линейке.

Потом откуда‑то с башни донёсся короткий рык сигнального рога.

Не тревога.

«Гость».

– Пришли, – сказал Райн, заглянув в мой кабинет. – Пойдёшь смотреть?

– Я думал, меня хранить будут, как сервер в подвале, – напомнил я. – «Не трогать, не тормошить».

– Совет любит сам смотреть на свои проблемы, – пожал он плечами. – А ты – теперь часть проблемы. Пошли.

На двор мы вышли почти в строю: Лотар, бордовая дама, пара молодых родственников, у которых в глазах попеременно светились надежда и желание кому‑нибудь врезать.

Хольгер – с привычно каменным лицом.

Я – чуть сзади, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Получилось наоборот.

Гонец Нордвальдов стоял посреди двора, как будто это его замок.

Плащ чистый, сапоги без грязи – шли явно не по нашим дорогам, а телепортом политеса.

На груди – символ их Дома: волчья голова, стилизованная под печать.

Улыбка – ровная, как строка в договоре.

– Дом Райхеров, – произнёс он громко, но без пафоса. – Я приношу вам слова уважения от имени моего господина.

– Слова у вас дешёвые, – почти неслышно буркнула бордовая.

Лотар шагнул вперёд.

– Дом Нордвальдов всегда был нашим соседом, – ответил он вслух. – Мы слушаем.

Гонец сделал вид, что не заметил подкола.

Достал из‑за пояса свиток, аккуратно развернул.

Пергамент хрустнул так, словно сам знал, что сейчас будет что‑то липкое.

– В преддверии весенних проверок, – начал он, – наш Дом, помня старые договоры о взаимной поддержке и совместной охране границ, предлагает Райхерам заранее согласовать присутствие наших людей на спорных участках. Чтобы избежать недопонимания и… – он сделал умелую паузу, – ненужного напряжения между Домами.

В толпе кто‑то шевельнулся.

Я услышал, как стражник за моей спиной шепнул другому: «Вот и всё».

Очень вовремя.

– Ваши «предложения» всегда щедры, – сказала бордовая дама.

– И всегда имеют цену.

– Цена – безопасность, – мягко улыбнулся гонец. – Весна будет трудной. Вы же слышали о случаях на юге? Мы не можем позволить, чтобы огонь расползался.

Внутренний админ во мне тихо взвыл: «не могут позволить».

Классический заход. «Мы о вас заботимся, поэтому мы у вас поживём».

Лотар медленно кивнул.

– Дом Райхеров ценит заботу соседа, – произнёс он официальным тоном. – И не забывает старых договоров.

О, отлично.

Мы выучили правильную вступительную формулу.

Теперь главное – не по привычке нажать «согласен со всем, не читая».

Я чуть шагнул вперёд.

– И потому, – добавил Лотар, не глядя назад, – прежде чем обсуждать детали, мы хотели бы уточнить.

– Что именно?

Гонец всё ещё улыбался.

– Перечень участков, численность ваших людей, сроки их пребывания и порядок подчинения на нашей земле, – ровным голосом сказал Лотар. – Чтобы не возникло… недопониманий.

Я поймал взгляд бордовой.

В нём мелькнуло мрачное одобрение: «ну хоть кто‑то читает, что подписывает».

Гонец едва заметно дёрнул уголком губ.

Вежливость дала трещинку.

– Детали можно обсудить, когда наши люди… – начал он.

– Для нас это не детали, – спокойно перебил Лотар. – Дом Нордвальдов, как Дом старший и опытный, должен понимать важность точных формулировок.

– Формулировки не остановят врага на стенах, – отозвался гонец чуть жёстче. – А запутают ноги вашим людям, когда им придётся думать, куда им дозволено ступить.

– Наши люди привыкли думать, прежде чем ступать, – холодно сказала бордовая. – Поэтому мы до сих пор здесь.

Улыбка гонца стала ещё тоньше.

– Я передам господину, – сказал он. – Надеюсь, ответ будет столь же… обдуманным.

И взялся сворачивать свиток.

Я уже видел продолжение: он сейчас уйдёт, через пару дней придёт их ответ с намёком «вы уклоняетесь», и сеть начнёт тихо давить формальными претензиями.

Мы будем оправдываться, они – наращивать давление.

Классика любого токсичного партнёрства.

– Простите, – сказал я громко.

Глаза во дворе синхронно повернулись ко мне.

Неприятное чувство.

Как будто внезапно поднял руку на общем собрании, где планировали просто проголосовать «как обычно».

Гонец смерил меня взглядом сверху вниз.

– Это и есть ваш дух? – уточнил он с лёгкой насмешкой. – О котором так… интересно пишут слухи.

– В слухи обычно кладут только самое вкусное, – отозвался я. – Остальное – в договорах.

– И дух желает… – он чуть скривил губы, – вставить слово в разговор Домов?

– Дух желает уточнить формулировку, – сказал я, делая вид, что не замечаю, как у бордовой белеют пальцы, сжимающие трость. – Вы говорите «спорные участки». По каким договорам они спорные? По каким актам? У нас в библиотеке за утро не нашлось ни одного документа, где это было бы чётко отмечено.

Тишина упала такая, что было слышно, как где‑то наверху царапнула крыша.

Гонец перестал улыбаться совсем.

– Линия границы определяется по старым соглашениям, – медленно произнёс он. – Наши люди знают её по камням и рекам.

– По камням и рекам, которые вы сами поставили и переименовали, – уточнил я. – Я спрашиваю не о ваших людях. Я спрашиваю о бумагах. Где они? Кто подписал? Когда?

– Надеюсь, твой дух, – холодно обратился он уже к Лотару, – не будет стоять на стенах вместо твоих людей, когда весной на них полезут твари.

– Если твари полезут без должных актов, – сказал я всё тем же спокойным тоном, – это будет уже не проверка, а вторжение. И поверь, Дом, который привык жить по бумаге, очень не любит, когда его ловят на нарушении собственной бумажной чести.

В толпе кто‑то тихо хохотнул, быстро осёкся.

Гонец смерил меня взглядом, в котором впервые просочилось что‑то сродни интересу.

– Ты говоришь, как храмовник, – заметил он. – Только грязнее.

– У меня был дурной учитель, – пожал я плечами. – Его учили жить по пользовательскому соглашению, а не по совести.

– Я скажу господину, – повторил гонец, но голос у него стал суше. – Что Дом Райхеров завёл себе говорящего договор.

– Передайте господину, – вмешалась бордовая, – что Дом Райхеров ожидает от него список прежних актов, на которые он ссылается. Чтобы мы могли достойно принять его заботу.

Он кивнул.

Наклонил голову чуть ниже, чем в начале разговора – то ли насмешка, то ли признание, что партия усложнилась.

И ушёл, легко, почти бесшумно ступая по нашему двору, как по чужому ковру.

Ворота за ним закрылись с глухим звуком.

Воздух во дворе выдохнул.

– Ты был безумен, – первой сказала бордовая, оборачиваясь ко мне. – Ты ткнул волка в глаза.

– Я просто спросил документы, – возразил я. – У нас за такое максимум HR косо смотрит.

– HR, – мрачно повторила она. – У нас за такое иногда начинают войны.

– Они и так собирались её начать, – спокойно ответил я. – Только хотели, чтобы все решили: «ну а что, так получилось, обстоятельства, стихия». А тут вдруг кто‑то спросил: «а где бумажка, по которой вы имеете право ходить по нашему двору?»

В глазах у кухонной старухи это звучало бы как магия.

Здесь – как крамола.

Но Лотар смотрел иначе.

– Он не смог назвать ни одного акта, – тихо заметил он. – Ни одной даты.

– Потому что у них всё завязано на «общих соглашениях», – кивнул я. – Это удобно, пока все верят. Как только кто‑то перестаёт… нужна конкретика. А её нет. Или есть, но она старая, дырявая и написана так, что стыдно показывать храму.

– Храму, – хмыкнул Хольгер. – Ты уверен, что хочешь втаскивать нас в это?

– Я хочу, чтобы Нордвальдам пришлось нести свои бумажки не только к вам, – ответил я. – Чем больше тем, кто любит порядок, станет ясно, насколько у волков всё на самом деле держится на дыму, тем сложнее будет им сказать: «мы просто пришли помочь».

Медленная, вязкая пауза.

Я чувствовал, как Дом думает.

Не магически.

Просто через людей во дворе: кто‑то впервые выпрямился, кто‑то перестал смотреть только в землю, кто‑то прошептал соседу:

– Слышал, он сказал «вторжение», если без актов.

– Это слово – уже половина войны, – заметил тихо Райн, когда мы возвращались к библиотеке. – Если его подхватят.

– Подхватят, – без особой радости ответил я. – Сначала качнётся кухня. Потом – стража. Потом – храм, если мы правильно напишем письмо.

– Ты всё время говоришь о словах, – покачал головой он. – Как будто мечи сами за себя не решают.

– Мечи решают, – согласился я. – Но то, когда и куда ими ткнут, почти всегда решают до этого. За столами. В курилке. На кухне. В библиотеке.

– Мир, где всё решают бумажки, – задумчиво произнёс Райн.

– Ужас какой.

– Зато честный, – сказал я. – По крайней мере, ты знаешь, где тебя пытаются на***ть.

В библиотеке нас уже ждали.

Таль, как будто всё видел, сидел за столом, перед ним – чистый свиток.

– Ну? – поднял он бровь. – Волк принюхался?

– Принюхался, – подтвердил я. – И укусился. Нам нужно письмо. Два письма.

– Два? – Хольгер опёрся о спинку стула.

– Первое – ответ Нордвальдам, – начал я. – Вежливое, с благодарностью и просьбой предоставить копии всех договоров, на которые они ссылаются, и список участков, которые они считают спорными, с указанием оснований. Плюс – наше «согласие» обсуждать только после этого.

– Они взбесятся, – сказал Таль.

– Прекрасно, – кивнул я. – Значит, прочитают. Второе письмо – храму.

– Ты хочешь жаловаться, – вздохнул Хольгер.

– Я хочу предупредить, – поправил я. – Пишем: «Дом Нордвальдов проявляет похвальную заботу и готовность усилить нашу стражу. Однако мы, помня о святости границ и печатей, просим храм помочь нам удостовериться, что все старые договоры и акты, на которые они ссылаются, соответствуют воле святых и не нарушают права меньшего Дома».

– Ты подозрительно легко пишешь «меньшего Дома», – заметила от дверей Элия. – Неприятное слово.

– Именно потому оно должно звучать, – пожал я плечами. – Храм любит защищать меньших. По крайней мере, на бумаге. А мы играем в их игру.

– Если мы скажем, что у нас забирают границу, – осторожно проговорил Хольгер, – Храм может промолчать. Но если скажем, что старший Дом давит меньший, пользуясь нечёткими формулировками…

– …они хотя бы сделают вид, что им не всё равно, – закончил я. – А этого нам достаточно. Нам от них нужна не милость, а публичный вопрос: «по каким актам вы, Дом Нордвальдов, считаете эти участки спорными?»

– Ты очень любишь этот вопрос, – мрачно улыбнулся Таль. – «Покажите акт».

– Это любимый вопрос всякого, кто хоть раз разгребал чужие договора, – ответил я. – В девяти случаях из десяти его боятся не меньше, чем прямого удара в лицо.

Мы сели.

Чернила легли на бумагу, как вода на сухую землю.

Я диктовал, Таль и Линда писали.

Фразы складывались в аккуратную, усыпляюще вежливую дрянь.

«Дом Райхеров с благодарностью принимает…», «мы тронуты вашей заботой о мире на границах», «мы стремимся избежать ненужного кровопролития и недоразумений».

Между строк – другое: «мы не дураки», «мы будем всем показывать, если вы попытаетесь зайти без бумажки», «мы зовём свидетелей».

В письме к храму я был ещё осторожнее.

Ни намёка на то, что храм может быть неправ.

Наоборот – «мы доверяем вашему суду», «просим вашей мудрости», «боимся, что наш страх заставит нас ошибиться, потому что мы малы».

Хольгер, читая, покачивал головой, но в конце всё же кивнул.

– Это… сработает, – нехотя признал он. – Как минимум, они не смогут проигнорировать. Их писари будут в восторге: новые бумаги, новые поводы почувствовать себя важными.

– Иногда, – сказал я, – чтобы остановить волков, нужно просто кинуть им столько канцелярии, чтобы они запутались в ней.

– Ты недооцениваешь их, – тихо заметила Элия. – Они умные.

– Я переоцениваю людей, которые пишут за них бумаги, – ответил я. – Я слишком хорошо знаю, как это бывает. Сначала они сделают вид, что это неважно. Потом начнут суетиться. И в какой‑то момент совершат ошибку. Нам нужно просто успеть её заметить.

Мы дописали.

Хольгер поставил свою печать под письмом храму.

Красный воск, тяжёлая круглая матрица.

Символы, от которых лёгкая дрожь прошла по воздуху.

«Система приняла запрос».

Лотар – под ответом Нордвальдам.

Герб Райхеров лёг поверх аккуратных слов, как подпись под кодом: «да, это наш коммит, мы осознаём последствия».

– Гонца к храму пошлёшь своего? – спросил Лотар у Хольгера.

– Моего, – кивнул тот. – И молитву приложу.

– Только не слишком длинную, – попросил я. – Чем больше слов, тем больше шансов, что кто‑нибудь вытащит оттуда удобную для себя фразу.

– Ты говоришь, как старый проповедник, – хмыкнул храмовник.

– Я говорю, как человек, который видел, как из одной фразы в регламенте вырастает год ада, – вздохнул я.

Когда все разошлись, Таль задержался у двери.

– Ты понимаешь, – спросил он негромко, – что сейчас сделал?

– С точки зрения кого? – Я пожал плечами.

– С точки зрения Нордвальдов – я мерзко придрался к формулировкам. С точки зрения храма – подсунул им повод сунуть нос туда, куда они ленились. С точки зрения Дома – подселил внутрь еще один вид войны, к которой они не привыкли.

– А с точки зрения тебя?

Я задумался. Не о фразах. О том самом ощущении внутри, которое с утра не отпускало.

– Я взял на себя их весну, – сказал я наконец. – Или её кусок, который можно держать руками. Не знаю, вытяну ли. Но теперь, если всё рухнет, я хотя бы буду точно знать, в какой строке кода оно рвануло.

Таль какое‑то время молча смотрел на меня.

Глаза у него были уставшие, без пафоса. Глаза человека, который хоронил не один проект и не один Дом.

– Ненавижу, когда ты говоришь вещи, которые я не могу опровергнуть, – сказал он. – Это мешает ворчать.

– Зато полезно для Дома, – пожал я плечами. – А ворчание можно перенести на кухню. Там оно лучше звучит.

Он фыркнул, махнул рукой и ушёл.

Я остался один в комнате, которая начинала всё больше походить на штаб: бумаги, схемы, чернильные пятна, список задач в углу стола. «Граница. Храм. Должники. Слова. Ответ Нордвальдам».

Поверх всего этого, невидимым слоем, лежало ещё одно: «Теперь они точно знают, что у вас появился мозг».

Где‑то внизу загрохотала створка ворот – выпускали гонца.

Где‑то за стенами, далеко, в другом замке, другой Дом уже, наверное, точил формулировки в ответ на наш ответ.

Сеть линий, которую я видел ночью, шевельнулась глухо, как если бы по ней прошёл слабый ток.

Не больно. Просто отметка: пакет ушёл.

Я прислушался.

Никакого шёпота, никаких чужих голосов.

Только моё собственное дыхание и лёгкое гудение в груди – нить договора жила своей жизнью, как системный демон в фоне.

Я опустил голову на руки, уткнулся лбом в прохладное дерево стола.

Мозг тихо подбрасывал картинки: волчья печать, храмовый воск, бордовая трость, взгляд Элии, когда она сказала «если вытащишь – помогу искать дорогу назад».

– Отличный мотивационный пакет, Орлов, – пробормотал я. – Зарплата – чужие жизни, бонус – гипотетический портал домой.

Где‑то в дальнем углу комнаты скрипнула половица.

Я вздрогнул, поднял голову.

В проёме осторожно показалась Линда, прижимая к груди стопку чистой бумаги.

– Можно? – спросила она.

– Если ты принесла ещё договоры – нет, – отозвался я. – Если еду – да.

Она чуть растерянно улыбнулась.

– Еду потом. Мастер Таль сказал, что ты, наверное, уже забыл, что день идёт. Я… – она поколебалась, – я слышала, как во дворе говорили про волка.

– Что именно?

– «Он ушёл злой», – честно передала она. – «Наши не прогнулись». «Дух у нас, как пёс, вцепился ему в глотку словами».

Я усмехнулся, хотя внутри всё ещё тянуло холодом.

– Отлично. Пусть так и ходит. Пёс, волк… какая разница, лишь бы они помнили, что за каждое слово здесь придётся отвечать.

– А если они ответят мечами? – спросила она тихо.

– Ответят, – сказал я. – Вопрос – где и как. Наша задача – сделать так, чтобы им пришлось нарушить свои же святые бумажки. Тогда хотя бы половина мира увидит, кто здесь на самом деле зверь.

Она задумалась, жуя губу.

– На кухне уже говорят, что волки без бумаги – воры, – выдала Линда. – Смешно звучит, но…

– Но это хорошее начало, – кивнул я. – Воры стесняются. Воины – нет. Пусть им будет стыдно.

Она поставила бумагу на край стола, помедлила у двери.

– Ты… – начала и запнулась.

– Да?

– Ты когда говорил во дворе… ты не боялся?

– Боялся, – ответил я. – Просто у меня нет привычки молчать, когда кто‑то приходит в дом и говорит: «мы тут поживём, вы же не против».

– В Нижних так не делают? – робко уточнила она.

– В Нижних, – вздохнул я, – если к тебе приходит кто‑то с такой улыбкой, ты проверяешь, не украл ли он уже твой кошелёк, пока говорил. Мне проще подозревать, чем верить.

Она кивнула, как будто это было очень мудро.

Может, для неё и было.

Когда она ушла, я ещё какое‑то время сидел, глядя на закрытую дверь.

В голове настойчиво вертелась фраза: «говорящий договор».

Так нас теперь будут звать.

Волки – точно. Храм – возможно. Дом – пока не решил.

Я взял перо и под листом с задачами добавил новую строку: «Обратка Нордвальдов: быть готовым».

И ещё одну, честнее: «Не сойти с ума до весны».

Чернила чуть растеклись.

Как всегда – там, где пишешь самое важное.

Глава 8. Пакеты в сеть

У любого ада есть служба доставки. В этом мире её звали «вестниками».

Мальчишки и девчонки с быстрыми ногами, лошадьми поприличнее моих прежних маршруток и печатями на шнурках.

Утро началось с того, что один такой ввалился в библиотеку, как срочное письмо в общий чат.

– Господин дух! – выдохнул он, оглядываясь так, будто ждал, что я вылезу из стены.

Я вылез из‑за стола. С чернильными пальцами, помятым воротом и ощущением, что спал слишком мало, а дел слишком много. Классический понедельник, только без календаря.

– Просто «дух», – поправил я. – Иначе мне захочется выдавать вам всем задачи по согласованию.

– Мастер сказал, – мальчишка перевёл дух, – что вы хотели видеть, как уходят послания.

– Хотел, – признал я. – Неприлично отправлять пакеты в сеть и ни разу не смотреть, что с ними делают.

Таль возник рядом, как обычно, из воздуха и шелеста бумаги.

На нём был тот же тёмный камзол, но к нему прибавилась плоская кожаная сумка через плечо – шаманский мешочек любого завхоза.

– Я думал, ты занят границей, – буркнул он. – Но раз уж решил лезть во всё… пойдём.

Мы спустились не во двор, как вчера, а ниже.

Холодом тянуло уже не от бойниц, а от камня – сырым, сыроватым.

Лестница вывела в коридор без окон. Только факелы в железных скобах и стены, которые явно видели больше, чем я хотел о них знать.

– Это что у вас? – спросил я. – Серверная?

– Узел, – отозвался Таль. – Место, где Дом протягивает свои линии наружу. Ты ждал, что это будет красиво?

Не ждал, но было интересно.

Узел оказался залом. Не таким помпезным, как у храма, но с претензией. Высокий потолок, из которого свисали пучки светлых нитей, словно перевёрнутая паутина.

Вдоль стен – каменные столбы с вырезанными на них печатями. Между столбами – по двое вестников, некоторые из них уже в седле: в зал вели широкие ворота, сейчас приоткрытые.

Воздух дрожал, как летом над асфальтом. Только это было не тепло. Магия. Сеть.

Я поёжился.

Где‑то в груди нить договора тихонько дёрнулась, признавая знакомую архитектуру.

– В твой мир передают вести через… – Таль поискал слово, – воздух?

– Пока так, – сказал я. – Но иногда и через провода. У нас тоже есть свои узлы.

Он хмыкнул, но не стал копать.

– Вестники, – кивнул он в сторону ближайших, – несут письмо до ближайшего храма, замка или узла. Там уже переписывают на свою бумагу. Линии… – он ткнул подбородком в потолок, – связывают не конверты, а факты: что письмо ушло, что оно принято.

Святые печати следят, чтобы никто не сказал, что «ничего не приходило», если узел уже разжёг линию.

– Отказаться от уведомлений нельзя, – перевёл я. – Приятная система.

– Приятная – для тех, кто любит бумагу больше меча, – ворчливо отозвался он. – Впрочем, нас это сегодня устраивает.

Наши два письма ждали у центрального столба. Свитки, уже промаркированные, перевязанные, каждый – с маленьким глиняным знаком, в который впиталась часть воска с печатей.

Один – короче, плотнее: храму. Второй – длиннее, с дополнительным листом: Нордвальдам.

– Хочешь сам вложить? – спросил Таль. – Или боишься, что тебя от этого ещё сильнее свяжет?

Я на секунду задумался. Нить в груди подрагивала, как кошка при виде открытого шкафа.

– Если сеть уже знает обо мне, – сказал я, – хуже не станет. Лучше… тоже вряд ли.

– Смелые слова, – хмыкнул он. – Тогда вот.

Он вложил короче свиток в мою руку. Глина на крохотной бирке была тёплой, будто живая.

Я подошёл к столбу, на котором вырезали символы храма. Что‑то похожее на крест, но с кольцами, нитями и странным знаком в центре – как узел на трубе, который никто уже не помнит, зачем поставили.

– Просто… приложи, – подсказал Таль. – Печать к печати.

Я коснулся биркой вырезанного углубления.

На секунду – ничего.

Потом глина под пальцами чуть нагрелась, тёплая волна прокатилась по руке до плеча, оттуда – к груди.

Нить договора вспыхнула – не ярко, не больно, но ощутимо. Как если бы кто‑то пингнул в сеть: «здесь новый узел, учтите».

Перед глазами, на секунду, мир чуть смазался. На месте столба вспыхнул призрачный силуэт чего‑то большего: огромный, уходящий вверх и в глубину столб, из которого тянулись линии.

Молочно‑белые, уходящие за пределы зрения. На некоторых – слабые огоньки: чужие Домы, чужие храмы.

Я видел это всё не глазами – где‑то внутри.

Сеть. Реестр. Мировой реестр обязательств, переполненный до безобразия.

– Видишь? – тихо спросил рядом Таль. – Или только я радуюсь железкам?

– Вижу, – выдохнул я. – Плохо, но вижу.

– И?

– И это… – я подбирал слово. – Грязно.

Он удивлённо фыркнул.

– Обычно храмовники говорят «светло», когда описывают линии.

– Свет – это хорошо. Но у вас тут вместо аккуратных каналов – свалка проводов, – сказал я. – Узлы налеплены один на другой, петли на петлях. В некоторых местах – чёрные пятна, как оплавленные места.

Мне на секунду показалось, что один из таких тёмных сгустков шевельнулся в ответ на мой взгляд. Не к нам – куда‑то в сторону, вверх, туда, где тянулась особенно толстая жилка. Вверх. Или вниз. Спорный вопрос.

– Отведи, – негромко сказал Таль. – Иначе тебя затянет смотреть.

Я оторвал бирку от столба. Видение погасло – будто кто‑то выключил экран. Остался обычный камень, трещины, вкрапления. Серый мир. Хороший, понятный.

– К храму ушло, – сухо констатировал Таль. – Теперь они там будут чесать головы, как им на это отвечать так, чтобы не выглядеть ленивыми.

– А второй? – Вон он. Столб с волчьей головой.

– Как мило, – пробормотал я. – Свой собственный выделенный канал для любимого поставщика.

Столб с вырезанной волчьей мордой выглядел… аккуратно. Слишком аккуратно. Ни одной сколы, ни пятна. Печати свежие, линии – плотные.

От него в потолок шло сразу несколько жирных пучков нитей.

– Там не только наши договоры, – усмехнулся Таль, заметив мой взгляд. – У Нордвальдов сеть разветвлённая. Некоторые Домы вообще считают этот столб своим другим алтарём.

– Прекрасно, – сказал я. – Значит, если они облажаются, смотреть будет много кто.

Я вложил второй свиток в выемку, где уже темнел налёт от множества касаний.

Нить в груди снова вздрогнула, но по‑другому.

Если храм отзывался ровно, как старый сервер, принявший новый запрос, то волчий канал отозвался чем‑то нервным. Как будто на том конце кто‑то сидел и не отрывал взгляд от линии. Или лапу.

Тот же всплеск видения – только грязнее. Толстые жгуты, от которых отростками шли связи к другим Домам. Несколько – вверх, к королю. Один – к храму, но чуть в стороне от центрального их столба. Владельцы «особых условий».

По этим толстым линиям шли импульсы – быстро, рвано.

Я не слышал слов, но ощущал смысл: требования, напоминания, намёки, указания.

И вот наш пакет влетел в этот поток – крошечный огонёк, несущий бумагу и печать.

Его подхватило, поволокло, а потом, на границе чего‑то особенно плотного, он словно упёрся.

На том конце явно не ожидали входящий именно сейчас. Там на миг произошло маленькое светомузыкальное ДТП.

– О, – вырвалось у меня.

– Что? – Таль напрягся.

– Они… – я поискал образ, – уронили кружку.

– Что?

– Он не понял.

– Письмо пришло не туда, куда они планировали?

– Нет.

Я оторвал руку, привёл дыхание в порядок.

Просто кто‑то на том конце думал о чём‑то другом. А тут – мы.

– Хорошо, – медленно сказал Таль. – Значит, ты их удивил дважды за день. Мне становится тебя даже жалко.

– Почему?

– Потому что теперь они точно запомнят твой вкус, дух.

Меня передёрнуло.

Сети я не боялся – это была всего лишь система. Я боялся тех, кто научился ею пользоваться так, как у нас научились пользоваться юристами.

– Ладно, – выдохнул я. – Пакеты ушли. Теперь – к следующей задаче.

– «Подождать и посмотреть, что прилетит в ответ», – кивнул Таль. – Самое неприятное состояние.

– Я привык, – сказал я. – У нас так жили месяцами. Только вместо волков были клиенты, а вместо храмовников – начальство.

Он хотел что‑то спросить, но нас прервал удар колокола где‑то над головой.

Глухой. Тяжёлый. Первый.

Дом просыпался окончательно.

И с ним – наша весна, каждый день которой теперь был помечен: «ожидание ответа».

Дальше началась рутина.

Страшное, но нужное слово.

Мы вернулись в кабинет.

Я ещё раз прошёлся взглядом по нашим таблицам границ. Там уже было больше пометок, чем чистого места.

У каждого «участка» – свои стрелочки: кто отвечает, какие уже есть договоры, что можно подложить в сеть как факт.

В углу я приписал: «вестники: сколько своих, сколько чужих троп».

Линда по‑прежнему бегала между кухней и библиотекой.

К обеду она принесла очередной пакет слухов:

– Говорят, – взахлёб выдала она, – что волк сбежал, как будто его за хвост прищемили. И что наш господин «держался ровно». И ещё – что храм скоро нас совсем бросит, потому что «Нордвальдам ближе».

Я отложил перо.

– Последнее – кто сказал?

– На дворе, – она пожала плечами. – Стража. Старшие. «Старший Дорен сказал младшему, а тот – всем».

– Старшие Дорены всегда всё знают, – мрачно хмыкнул Райн, появляясь в дверях. – Особенно то, чего боятся.

– Ну вот, – резюмировал я. – Мы им шлём письмо, чтобы храм хотя бы выглядел неравнодушным, а они тут уже сами себе объявили приговор.

– Людям проще ждать удара сверху, – сказал Райн. – Чем признать, что сами могут что‑то сделать снизу.

– Тогда нам придётся их разочаровать, – вздохнул я. – Но не сразу. Сначала – граница.

– Там всё плохо? – хмыкнул он.

– Там всё, как везде, – ответил я. – Пара мест, где вы сильны. Пара – где очень слабые. И одна старая мельница, про которую все забыли, но по бумагам она до сих пор в вашей зоне ответственности.

– Мельница? – он нахмурился. – Там уже лет пять как никто не живёт.

– Тем лучше, – сказал я. – Пустые места любят превращать в аргумент. Скажут: «вы же сами не пользуетесь, чего вам жалко отдать под нашу охрану».

– Им действительно не жалко, – буркнул он. – Но ты, видимо, против.

– Я против того, чтобы сдавать даже гнилую доску без чёткой бумаги, – отрезал я. – Если уж отдавать – так, чтобы за каждую щепку вам потом платили. Иначе они из этих «мельниц» насобирают себе коридор до ваших ворот.

Он помолчал, переваривая. Потом кивнул.

– Я возьму людей и схожу сам, – сказал он. – Посмотрю, что там.

– И возьмёшь с собой кого‑то, кто умеет писать, – добавил я. – Не просто смотреть. Нам нужны не впечатления, а отчёт.

– Ты всех хочешь превратить в писарей, – проворчал он.

– Я хочу, чтобы у вас было чем махать, кроме мечей, – ответил я. – А мечи – на крайний случай.

– Ладно, договорились, – он развернулся к двери и вдруг обернулся: – Ты сам когда‑нибудь был на границе?

– В моём мире? – я усмехнулся. – Каждый день. Между «своим временем» и «чужой задачей».

– Это не то, – отмахнулся он. – Я про настоящую.

– Нет, – сказал я. – Но, видимо, придётся. Позже. Когда начнутся настоящие игры.

Он ушёл, а я снова уткнулся в бумагу.

Так день и провалился в чернила.

Храм. Граница. Должники. Слова.

Четыре столпа моего маленького личного ада.

Ближе к вечеру в дверь ввалился гонец – уже другой, взъерошенный, с пылью на плаще.

– Храм, – выдохнул он, вытаскивая свиток из‑за пазухи. – Быстрый ответ.

Таль чуть не выронил перо.

– Быстрый? – переспросил он. – Они что, вспомнили, что существуют?

– Видимо, мы их действительно задели, – сказал я.

Свиток был аккуратный, плотный. Воск – с тем же символом, что я видел на столбе.

Когда Хольгер, которого срочно позвали, разломил печать, по комнате прошёл лёгкий холодок.

Будто кто‑то открыл окно туда, где ругаются боги и юристы.

Храмовник читал молча. Лицо у него медленно менялось.

Сначала – скепсис.

Потом – интерес.

Потом то самое странное выражение «и смех, и грех».

– Ну? – не выдержал Таль. – Они нас послали или прижали к груди?

– Они… – Хольгер помедлил, – сделали то, что всегда делают, когда им лениво разбираться самим.

– То есть?

– Скинули всё на комиссию, – перевёл я.

– Точно, как у нас.

– Почти, – он протянул свиток мне. – Смотри сам.

Текст был гладкий, как зеркало.

«Храм благодарит Дом Райхеров за доверие», «разделяет вашу обеспокоенность возможными злоупотреблениями святыми договорами», «считает важным проследить, чтобы старшие Домы не пользовались своим положением вопреки воле святых».

И главное: «для проверки изложенного храм направит своего наблюдателя на весеннюю проверку границ, дабы убедиться в чистоте намерений всех сторон».

– Наблюдателя, – повторил я. – То есть своего человека.

– С глазами, ушами и печатью, – подтвердил Хольгер. – Они не станут письменно обвинять Нордвальдов. Но и просто так им теперь не дадут шагать.

– То есть мы их заставили оторвать задницы от лавок, – подвёл я.

– Уже достижение, – согласился Таль. – И дали Нордвальдам ещё одного ненавистного свидетеля. Они не любят, когда за ними смотрят сверху.

– А кто будет этим наблюдателем? – спросила из дверей Элия. Она вошла тихо, но глаза у неё горели.

– Тут не написано, – развёл руками Хольгер. – Но, зная наших, это будет кто‑то… с большим стажем. И усталым лицом.

– То есть ещё один человек, который увидит, насколько всё у нас криво, – мрачно заметил я.

– Прекрасно. Ещё один пользователь, который будет кричать в техподдержку.

– Если этот пользователь будет кричать на волков, – сухо заметил Хольгер, – я готов потерпеть.

Элия провела пальцами по краю стола. Бумага шуршала под её ногтями.

– Значит, весной у нас будут: мы, Нордвальды и храмовый наблюдатель, – перечислила она. – Весёлый совет на свежем воздухе.