Текст книги "Не идеальный мир для демониста! №1 (СИ)"

Автор книги: Иван Клепачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

– Раньше здесь держали помощников, – пояснил он. – Потом помощников стало меньше, а договоров – больше. Комната простаивала. Теперь – твоя.

– Мой кабинет, – уважительно сказал я. – Не думал, что когда‑нибудь получу повышение в чужом феодальном аду.

– Не зазнавайся, – фыркнул Таль. – Кабинет – это просто место, где на тебя свалят больше бумаги.

Он щёлкнул пальцами – в дверях тут же появился писарь с двумя чернильницами и стопкой чистых листов. Обычных, без печатей.

– Это Линда, – добавил он, словно между прочим.

Я моргнул. Та самая девчонка, что утром приносила мне еду, робко переступила порог, держа бумагу как щит.

– Ты же говорил, тебе нужны люди, которые могут писать быстро, – пояснил Таль. – Она ещё не испорчена чужими формами. Научится твоим.

– Я… – Линда сглотнула, – я могу. Я быстро.

– Верю, – сказал я. – Главное – не бояться странных слов. Если я скажу «стандарт», не думай, что это имя демона. Поняла?

Она кивнула. Глаза всё равно бегали, но уже не так обречённо.

– И ещё двое, – добавил Таль.

За Линдой протиснулись два парня постарше, с чернильными пальцами и одинаково уставшими лицами.

– Это уже испорченные чужими формами, – усмехнулся он. – Но они зато знают, как храм любит, чтобы ему писали.

Они синхронно поклонились.

– Ну здравствуйте, отдел, – подвёл я итог. – Поздравляю, вы только что вступили в стартап по спасению Дома. Условия: высокие риски, оплата в виде отсутствия массовой гибели.

Никто не убежал. Уже достижение.

Я сел за стол, вытянул к себе лист, взял перо. Местное перо моментально попыталось отомстить мне за все годы клавиатуры: чернила потекли, линия вышла толще, чем хотелось.

– Так, – пробормотал я. – Сначала схема.

Написал крупно вверху: «Весенняя проверка: точки влияния». Ни одной руны, ни одного завитка. Просто слова.

– Мы начнём с карты, – сказал я вслух. – Не магической. Бумажной. Мне нужна граница, как её понимаете вы. Места, где вы сильны. Где слабы. Где часто ходят людские тропы, а не только военные.

Линда уже послушно водила пером. Её почерк был крупным, но ровным. Парни пожали друг другу плечами и начали вытаскивать с полки какие‑то старые схемы, карты, планы.

– Вот здесь, – показал один, – переправа через реку. Там наш пост, но земля формально ничья.

– Отлично, – сказал я. – Ничья земля – любимое место всех «чрезвычайных обстоятельств». Отмечаем.

Постепенно на чистых листах начали рождаться новые сущности. Не печати, не клятвы.

Таблицы. Списки. Карточки.

«Участок такой‑то: кто ходит, кто отвечает, какие уже есть договоры, какие отчёты можно написать».

Я делал то, что делал всегда в кризисных проектах: превращал хаос в более‑менее структуру, чтобы потом уже искать, куда сунуть лом. Теперь только лом у меня был магический. И последствия – не в виде недовольных пользователей, а в виде отрядов с волчьими гербами на рукавах.

В какой‑то момент в дверях опять показалась Элия.

– Как? – спросила, не заходя.

Я оторвался от бумаги, размял пальцы. Местное перо уже успело подарить мне парочку чернильных пятен на рукаве.

– Мы составляем список мест, где вас могут законно прижать к стенке, – сообщил я. – С веселыми комментариями о том, как этого не допустить.

– Звучит обнадёживающе, – иронично сказала она. – Ты уверен, что не сгоришь в этих бумагах?

– У нас это называлось «рабочий процесс», – пожал я плечами. – Сгорю – будете призывать следующего духа.

Она чуть дёрнула уголком губ, но в глазах мелькнул тот самый страх, о котором она вчера не договаривала.

– Я не хочу ещё одного, – тихо сказала она. – С этим бы разобраться.

– Работаем, – ответил я так же тихо. – И да, мне нужен ещё один доступ.

– Куда ещё? – к храму? К казне? К моей семье? – к отцу?

– К разговорам, – сказал я. – Ты вчера говорила, что вас почти все списали. Значит, по замку сейчас ходит куча шепота: «скоро придут волки», «весной всё кончится», «надо искать новую службу». Мне нужно знать, что именно говорят. Не для сплетен. Для понимания, где Дом уже сам в себя не верит.

Элия нахмурилась.

– Это… – начала она и замолчала. – Ты хочешь слушать кухню?

Мне показалось, или её почти физически передёрнуло от этого слова.

– В моём мире, – объяснил я, – если хочешь понять, как чувствует себя компания, надо не только смотреть отчёты генеральному, но и послушать, что говорят в курилке. Кухня, уборная, комната, где спят стражи. Места, где люди перестают держать спину. Если там уже все решили, что Дом проиграл, никакая наша бумага не удержит тех, кто весной просто откроет ворота изнутри.

Тишина потяжелела. Писари перестали шуршать. Они смотрели то на меня, то на Элию. У некоторых в глазах читалось: «а он, чёрт, прав».

– Я… – она сжала пальцы в кулак. – Попробую. Линда, – позвала внезапно, – перед тем, как поднимать еду наверх духу, ты где ходишь?

– На кухне, госпожа, – пискнула та. – Там, где горшки. И в нижнем дворе, к колодцам.

– Слышишь много?

– Всё, – честно ответила Линда. – Только… я не запоминаю.

– Будешь, – сказал я. – Не имена – смыслы. Что люди боятся. Чего ждут. Если услышишь, что кто‑то шепчет про «уйти к волкам» – запиши. Без фамилий. Нам нужны тенденции, не жертвы.

Элия медленно кивнула.

– Хорошо. – Она уже говорила не мне, а комнате. – Тогда так. Мы слушаем не только волков у границы, но и мышей в подполе. Если Дом сам себя прогрызёт изнутри – дух будет прав: нас просто перепишут на чужой баланс.

– Ты всё это правда из своего мира вынес? – вдруг спросил Таль у меня, когда она ушла. – Или ты уже половину придумываешь по ходу?

– Вынес, – ответил я. – Там тоже думали, что всё решают только большие договоры и совещания на верхних этажах. А потом один день у уборщицы, которая «ничего не понимает», оказывался важнее всех этих бумаг.

Мы работали до тех пор, пока свет в окне не стал чуть теплее. Первый колокол давно отзвенел, к нему добавился второй.

Руки у меня слегка дрожали от непривычки к перу, но мозг, наоборот, разгонялся. Карта на столах обрастала пометками.

«Участок северный – высокий риск внезапной «угрозы», нужны люди и отчёты».

«Южные склады – общие договоры, лазейка: пожарная безопасность, отсутствие прямых обязательств впускать чужие войска».

«Восточный старый долг – возможный союзник, нужен контакт».

В какой‑то момент я поймал себя на том, что улыбаюсь. Не от счастья, конечно. Но от того самого чувства, которого не было очень давно: я делаю то, что умею. И это, на удивление, попадает по адресу.

Где‑то под этим всем Дом Райхеров всё ещё спал на своём звере из камня и обязательств. Весна тикала. Волки точили клыки.

А мы, чёрт возьми, наконец‑то начали точить что‑то в ответ.

Глава 6. Кухня и курилка

В любой нормальной системе есть два места силы: серверная и курилка. Здесь серверная называлась «храмовым залом», а курилка – «кухней».

До серверной меня пускать пока не спешили. А вот на кухню я попал почти сразу. Не потому что так планировали. Потому что я проголодался.

Мы с Талем и писарями к обеду уже представляли из себя жалкое зрелище: чернильные пальцы, покрасневшие глаза, бумаги, на которых в последней строке почерк уползал в сторону, как пьяный.

– Перерыв, – объявил я, когда пальцы в третий раз попытались вместо «угроза» написать «урода».

Мозг явно выдавал честный комментарий.

– Духи не устают, – буркнул кто‑то из помощников.

– Этот – устаёт, – отрезал Таль. – Иначе он начнёт писать как наши прежние составители договоров. Хочешь ещё одну весну?

Писарь мгновенно сник. Магия аргументов.

– Обед в нижнем дворе, – сказал Таль мне, поднимаясь. – Либо кто‑то принесёт сюда.

– Лучше я сам посмотрю, – ответил я. – А то уже начинаю думать, что ваш Дом существует только из двух комнат: Совет и библиотека.

– Если спустишься на кухню, поймёшь, что ошибался, – криво усмехнулся он. – И возможно, пожалеешь.

Кухня оказалась другим миром. Там была своя магия: пар, жар от очага, запахи похлёбки, жареного мяса, теста. Люди – много людей, не в мантиях и не в доспехах, а в рубахах с засученными рукавами, с платками на головах, с мукой на руках.

Они двигались быстро, почти слаженно, как хорошо отлаженный скрипт: один режет, другой помешивает, третий тащит в зал, четвёртый орёт, что «кто, сука, съел последний кусок сыра для господских».

Я остро, до боли в зубах, почувствовал, как мне не хватает запаха пережаренного кофе и пластика.

– Не стой посреди, размазало же, – дёрнули меня за рукав. Линда. Уже без утренней робости, но с тем же круглым взглядом.

– Тут мимо бегают, как кони.

Она втащила меня к стене, к какому‑то бочонку. Там, видимо, был условный «угол для тех, кто мешается». Никто особенно не удивился демону на кухне: мельком глянули – и дальше по своим делам. Впрочем, пару перекрестились. На всякий случай.

– Это дух, – шепнула кому‑то на ухо Линда, кивая на меня. – Тот самый.

– А я думала, он выше, – пробормотала какая‑то тётка с ножом, глядя поверх котла. – И светится.

– Светюсь, – хмыкнул я. – В основном, когда долго не сплю.

– Ты хочешь есть или слушать? – деловито спросила Линда. Так, кажется, рождаются хорошие аналитики: с правильной постановки приоритетов.

– Сначала – слушать, – ответил я. – Потом – есть. Если после первого будет чем.

Она кивнула. – Тогда молчи. И не пугай никого.

Я облокотился спиной о стену, постарался стать максимально камнем. Получилось так себе, но в кухонном шуме, оказывается, очень легко раствориться. Люди думали, что их не слышат – и начинали говорить по‑настоящему.

– …говорю тебе, весной волки всё равно придут, – бурлил где‑то у печи хриплый голос. – Этот их старший уже людей на юг двинул.

– И что? – откликнулась женщина помоложе. – Они каждый год кого‑то двигают, и что?

– Каждый год не ставят свою печать рядом с нашей, – вмешался третий. – Я видел у ворот. У вас там теперь всё пополам. Башни и голова. Как на брачном договоре.

– Храм не даст, – неуверенно сказала кто‑то из дальнего угла. – Храм следит.

– Храм следит за тем, чтобы свечи ему платили, – огрызнулся первый. – Если Дом станет волчьим, свечи всё равно кому‑то будут ставить. Какая им разница, чья кровь в подвале.

Неприятно щёлкнуло внутри. Это было больно не потому, что несправедливо. Потому что отчасти правда.

Где‑то звякнула крышка котла. Кто‑то шумно вздохнул.

– Всё равно, – упрямо сказала женщина, – наш господин не сдастся. Он не из таких.

– Не сдастся, да, – криво усмехнулся третий. – А потом ему «предложат» сохранить честь и Дом, если он уступит пару башен, пару земель и подпишет бумагу, что «по согласию». Ты думаешь, он выберет смерть семьи ради нашей лужи и твоего котла?

– Думаешь, ему дадут выбирать? – вмешалась ещё одна, старая, с голосом, как скребок по кастрюле. – Я помню, как прошлый господин «выбирал». Ему тоже приносили бумаги. И свечи. И яму.

– Тише ты, – одёрнул её кто‑то.

– Дети слышат.

– Пусть слышат, – отрезала она. – Они должны знать, что Дом – это не только баня и праздник, но и яма. Если сейчас не убежишь, потом поздно будет.

«Убежишь». Куда? Кому? К волкам, к храму, к другим Домам, которые уже откупились молчанием?

Пахнуло тем самым, что я слишком хорошо знал: чувством, что проект обречён, и вся работа – просто чтобы было не стыдно перед совестью, когда всё рухнет.

Я поймал взгляд Линды. Она уже слушала автоматически, как я просил, но в её глазах была простая детская паника. Типа: «если Дом рухнет, куда денется моя жизнь?»

– Слышишь? – прошептал я.

Она кивнула. – Пугает?

– Ещё как.

– Хорошо, – сказал я. – Запоминай. Не слова – смыслы. «Волки всё равно придут», «господин сдастся», «храму всё равно». Это нам пригодится.

– Зачем? – Она искоса посмотрела на меня. – Чтобы… знать, кому затыкать рот?

Я усмехнулся. – Нет. Чтобы знать, что надо переписать. Бессмысленно чинить договоры, если люди уверены, что вы уже всё проиграли. Нужно, чтобы хотя бы часть из них начала говорить другое.

– Например?

– Например: «нас всё ещё можно вытащить».

Она смотрела на меня так, как смотрят на человека, который предлагает встать и выйти из подвала, где все родились.

– А это правда? – спросила она очень серьёзно.

Можно было, конечно, красиво соврать. Сказать: «да, правда». Но тогда вся моя затея с «честным договором» шла лесом.

– Я не знаю, – честно ответил я. – Но знаю точно: если все будут шептать, что всё кончено, так и будет. Если хотя бы кто‑то начнёт думать иначе, у нас появляется шанс. Ты – первая в списке.

Это прозвучало пафоснее, чем я хотел. Но, судя по тому, как она подобралась, попало.

– Тогда я буду слушать, – сказала Линда. – И… может быть, говорить. Но тихо.

– Тихо – это как раз наш формат, – кивнул я. – Мы же культ тихого договора, помнишь?

Она чуть улыбнулась. Очень робко.

Кто‑то из поваров, который до этого делал вид, что нас не существует, вдруг хмыкнул.

– Если ты и правда поможешь, – сказал он, не оборачиваясь, мешая похлёбку, – я сам буду кричать, что «нас ещё можно вытащить». Прямо в ухо тем, кто шепчет про яму.

– Сделаем так, чтобы тебе было что кричать, – пообещал я. Себе, а не ему.

Еда нашлась сама – плошка с густой похлёбкой, кусок хлеба, кружка какого‑то травяного пойла. Вкус – прост, но честен. Каша и договоры, как‑то так.

Пока я ел, до ушей долетали ещё куски разговоров: кто‑то обсуждал цены на соль, кто‑то ругался на стражу, что те съели «не свою» порцию, кто‑то шипел, что видели в замке людей с чужими цвета – представителей Нордвальдов – и что это «к беде».

Инфополе, да. Бесплатное. Надо будет вечером всё это сжать в список.

Я доел, поставил миску в кадку, вытер руки о подол рубахи (простите, этикет) и собирался уже уходить обратно в свой кабинет ада, когда воздух в кухне чуть… сместился.

Знаете это чувство, когда в open space заходит генеральный? Никто ещё не обернулся, а уже все знают. Здесь было похоже. Разговоры на секунду стали тише. Несколько человек торопливо вытерли руки.

– Госпожа, – кто‑то шепнул.

Я обернулся. В дверях стояла бордовая дама.

Сегодня она была ещё более бордовой, чем в зале Совета: плотное платье, накинутая на плечи тёмная шаль, волосы убраны в идеальную конструкцию. В руках – тонкая трость, которой она с лёгким стуком касалась пола, когда шла. Взгляд острый, как игла.

И, конечно, она сразу заметила меня.

– Вот как, – произнесла она, как будто делала пометку на полях. – Наш дух питается из того же котла, что и слуги. Как практично.

– У нас общий бюджет, – отозвался я. – Сокращаем издержки.

Она чуть приподняла бровь.

– Ты быстро учишься язвить, дух.

– У меня богатый прошлый опыт, – ответил я. – И ограниченный текущий. Приходится компенсировать.

Кухня застыла. Люди сделали вид, что их нет. Только пар над котлами уверенно поднимался к потолку, не зная про Дома, договоры и бордовые платья.

– Я слышала, – продолжила она, проходя внутрь так, будто весь мир – это её коридор, – что ты уже успел устроить переполох в библиотеке. Пересчитать все наши ниточки.

– Я только начал, – поправил я. – Настоящий переполох будет ближе к весне.

– Если доживём, – холодно сказала она. – И если твои «переписки» не добьют Дом раньше, чем Нордвальды.

Я встретился с ней взглядом. Не как с тёткой, которая привыкла строить слуг, а как с человеком, который очень не хочет признавать, что всё летит в тартарары.

– У вас был план лучше? – спокойно спросил я. – Кроме «героически умереть и никому не задолжать»?

В её глазах сверкнуло что‑то очень неприятное. Потом она выдохнула.

– У нас был план не разбрасываться тем немногим, что ещё осталось, – процедила она. – Включая остатки репутации. Сейчас по соседним Домам ходят слухи, что Райхеры призвали… – она чуть скривилась, – какого‑то полумёртвого духа без рода и имени, который переписывает наши клятвы так, будто это лавка на рынке.

– Слухи звучат точнее, чем обычно, – пожал я плечами. – Род у меня действительно никакого нет, имя – не из ваших, а договоры я переписываю именно как лавочник: чтобы вас не обсчитывали в каждом пункте.

– Твоя грубость не добавляет тебе веса, дух, – отрезала бордовая.

– Справедливо, – согласился я. – Но вы же не за воспитанием меня призвали.

– Нет, – признала она. – За тем, чтобы ты попытался сделать невозможное. Не знаю, хуже или лучше от этого, но я благодарна судьбе за то, что это будешь не тыква из подвала и не очередной мальчишка из наших.

– Тыква? – не понял я.

– Длинная история, – отмахнулась она. – Если доживём до лета – расскажу. А пока…

Она оглядела кухню. – Меньше трепаться при духе.

– Это вы им или мне? – уточнил я.

– Всем, – отрезала она. – Когда слишком много говорят, мало делают.

Потом посмотрела на меня ещё раз, чуть дольше, чем надо. – И ещё, дух.

– Да?

– Если ты уже решил вмешаться в кухню, помни: она держит Дом так же, как стены. Если ты начнёшь менять слова здесь, а не только в свитках, делай это аккуратно. Сломанный меч можно перековать. Сломанный язык…

Она не договорила. И не надо было. Я и так понял.

– Я постараюсь, – сказал я. – Вы же сами хотели невозможного.

Она ничего не ответила. Просто развернулась и вышла.

Кухня медленно вернулась к жизни. Люди задвигались, шум вернулся. Кто‑то нервно хихикнул.

– Ты ей не нравишься, – констатировала Линда.

– Это взаимно, – вздохнул я. – Но работать всё равно придётся.

– Ты правда будешь… менять слова здесь? – Она огляделась. – Не только в свитках?

– Попробую, – сказал я. – Но не так, как она боится. Я не буду говорить людям: «всё хорошо». Потому что это ложь. Я хочу, чтобы они начали говорить: «пока не всё кончено». Это чуть более честно.

– Это как разница между «мы умрём» и «мы, может, выживем»? – уточнила Линда.

– Примерно, – кивнул я. – Первая фраза убивает руки. Вторая хотя бы даёт шанс, что кто‑то продолжит мешать похлёбку, а не ляжет у стены ждать волков.

Она задумалась. Не по‑детски.

– Я попробую говорить вторую, – наконец сказала она. – В кухне. Тихо.

– Этого достаточно на сегодня, – ответил я. – Не пытайся спасать Дом в одиночку. Это моя невротическая роль.

Вернувшись в кабинет, я поймал на себе взгляд Таля.

– Ну как твоя курилка? – спросил он, не поднимая головы от очередного свитка.

– Горит, – ответил я. – Но не синим пламенем. Пока.

Я сел. Потянулся за пером и добавил в список задач новый пункт: «Слова. Кухня, стража, младшие. Смена настроения: от «конец» к «может быть»».

Выглядело по‑идиотски.

Но любой проект однажды начинается с строчки в списке.

А Дом – это просто очень большой, древний и упрямый проект.

С дедлайном «весна».

Меня дёрнуло. Я выругался себе под нос и добавил рядом ещё одно слово: «жизни».

Чтобы не забывать, что это не просто очередной релиз, который можно завалить и потом три месяца латать баги.

Тут баги будут ходить по двору с мечами.

– Ты странно улыбаешься, – заметил Таль, наконец отрываясь от текста. – Как человек, который только что придумал что‑то пугающе разумное.

Это называется «roadmap», – вздохнул я. – Дорожная карта. Только эта ведёт не к новой версии продукта, а к тому, чтобы вас не сожрали.

– Я уже люблю твой язык, – хмыкнул он. – В нём всё звучит одновременно глупо и честно.

– Это потому, что мы слишком много раз делали вид, что всё под контролем, пока всё не летело в тартарары, – сказал я. – В какой‑то момент честность становится дешевле, чем пафос.

Дальше день покатился сам.

Ко мне начали заглядывать.

Сначала – Райн, бросить на стол пару имён людей, которые «не хотят героически умирать» и готовы стоять на границе, да ещё и писать рапорты.

Потом – какой‑то старый страж, что‑то шепнул Талю, тот кивнул мне: «запиши участок у старой мельницы, там тропа, про которую забыли в договорах».

Хольгер притащил ворох храмовых образцов: как правильно вежливо ныть перед святыми о справедливости.

Я читал эти бумаги и чувствовал, как у меня внутри по очереди смеётся и плачет циник.

«Смиренно просим рассмотреть справедливость…», «покорно вверяем воле…», «принимая на себя покорность и бремя…».

– Они всерьёз так пишут? – не выдержал я. – И это работает?

– Если правильно расставить акценты, – мрачно кивнул Хольгер. – Храм любит, когда ему напоминают, что его слово – последнее. Но не любит, когда напоминают, что Нордвальды считают иначе.

– То есть нам нужно научиться жаловаться красиво, – подвёл я итог. – Так, чтобы они одновременно чувствовали себя великими и слегка обиженными на волков. Отличный жанр. Пассивно‑агрессивное богословие.

– Я не знаю этих слов, – сказал он, – но звучит, как правда.

Я стал помечать на полях: «сюда вставить «милость», сюда – «порядок», сюда – «кровь напрасная»».

В офисе за такие конструкции меня бы уволили из отдела техподдержки за токсичность.

Здесь – это был рабочий инструмент.

К обеду у меня на столе лежали уже три кучки: «граница», «храм», «должники».

И ещё одна, маленькая, отдельная – лист, где я накидывал фразы. Не для договоров. Для людей.

«Пока Дом платит по своим, а не чужим клятвам, он жив».

«Весна – не приговор, а проверка».

«Волки приходят за падалью, а не за теми, кто ещё стоит».

Глупо? Да.

Но я слишком хорошо помнил, как в моём мире один неудачный, но заразительный мем мог разнести по компании паническую «всё пропало», а одна удачная, честная фраза старого админа могла вдруг всех собрать: «пока сервер гудит – мы живы».

Здесь не было серверов.

Но был Дом, который гудел своими печатями.

– Ты пишешь заклинания? – осторожно спросила Линда, заглянув в лист с фразами.

– Почти, – ответил я. – Только эти заклинания не требуют крови. Только повторения.

– То есть, – она наклонила голову, – если я буду говорить «весна – проверка», а не «конец», это… поможет?

– Честно? – я задумался. – Само по себе – нет. Но это не будет мешать. А вот если все будут ныть про яму – это точно помешает. Так что давай хотя бы не добавлять проблем.

Она кивнула.

– Уже началось, – сказала вдруг. – На кухне одна женщина сказала другой: «пока стража стоит – всё не кончилось». Это после того, как ты ушёл.

Я поймал себя на том, что мне стало чуть‑чуть легче дышать.

Глупо. Одна фраза. В кухне.

Но любая система начинается с единицы.

– Запиши, – попросил я. – Не имена. Просто: «начали говорить так‑то». Это тоже часть карты.

– Ты хочешь карту слов, – медленно проговорил Таль, услышав краем уха. – Не только договоров.

– Да, – признал я. – Потому что волки работают не только печатями. Они сначала ломают вам язык, а потом – стены. Если люди привыкнут говорить «мы ничто», никакой договор уже не вытащит.

– Амбициозно, – хмыкнул он. – Сначала ты взялся править сеть линий, теперь – сеть голов.

– У меня нет выбора, – пожал я плечами. – Любая дыра в системе – это вход. А у вас все дыры сейчас не снаружи, а внутри.

Ближе к вечеру в кабинет заглянула Элия.

На этот раз – не просто проверить, жив ли её демон, а с очень конкретной физиономией «я весь день жонглировала чужим идиотизмом и хочу выговориться».

– У тебя есть минута? – спросила она.

– Если я сейчас скажу «нет», меня съест твой Дом? – уточнил я.

– Скорее, мой отец, – отрезала она. – Так что давай сделаем вид, что эта минута есть.

Я махнул писарям: перерыв.

Они, не дожидаясь повторного приглашения, выкатились вон, как очень дисциплинированные тараканы.

Лист с фразами я накрыл другим листом – рефлекс.

Не то чтобы я не доверял Элии. Просто не был готов к обсуждению «карты слов» в зале Совета.

– Что случилось? – спросил я, когда мы остались одни.

Она села прямо на край стола, не утруждая себя стулом, и выдохнула.

– Нордвальды прислали гонца, – сказала. – Официального. С печатью.

– Быстро, – отметил я. – Не выдержали до весны.

– Они всегда проверяют границы заранее, – мрачно усмехнулась она. – На этот раз – границы терпения.

– С чем он пришёл?

– «Дружеское напоминание», – передразнила она чужой вкрадчивый тон. – Что скоро начнётся время проверок. Что они «готовы помочь» усилить стражу на спорных участках. Что, если мы заранее согласимся на их присутствие, это «снизит тревогу» других Домов.

– А если не согласитесь?

– Тогда… – она пожала плечами. – Тогда они всё равно придут. Только с бумажкой, где будет написано, что мы «уклонились от совместной ответственности».

– Потрясающе, – вздохнул я. – Предложение, от которого нельзя отказаться, оформленное так, будто отказаться – твоя вина.

– Ты можешь что‑то с этим сделать? – прямо спросила она. Без обиняков. Не как «наследница к духу», а как менеджер к специалисту.

– Могу, – сказал я. – Но нам придётся быть такими же мерзкими.

Она приподняла бровь.

– Люблю, когда ты сразу честен.

– Мы не можем сказать «нет» прямо, – продолжил я. – Нас завалят бумажками и сделают виноватыми. Но можем ответить так, чтобы формально соглашаться, а по сути – тянуть время и забивать сеть нашими условиями.

– Например?

– Например, – я потянулся к чистому листу, – пишем: «Дом Райхеров с благодарностью принимает заботу Дома Нордвальдов о совместной безопасности и предлагает заранее согласовать перечень участков границы, численность их людей, сроки пребывания и порядок подчинения стражи на каждом участке».

– Это же… – она прищурилась, читая на ходу. – Это же превращает их «мы придём, где захотим» в «мы придём туда, где вы нас пустите и на каких условиях».

– Не до конца, – покачал я головой. – Они попытаются вывернуться, скажут: «это детали, обсудим на месте». Значит, мы заранее шлём второй список: «без согласования деталей посылать людей считаем нарушением старых договоров». А ещё уведомляем храм, что мы «радуемся усилиям соседей и просим святые печати помочь утвердить новые совместные меры».

– Втащить храм внутрь как свидетеля, – медленно сказала она. – Если Нордвальды потом полезут силой, они лягут не только на нас, но и на храм.

– Храм этого не любит, – вставил из дверей голос Хольгера.

Он вошёл, как всегда, тихо, но явно слушал уже давно.

– В таком случае их «проверка» действительно станет… неуместной.

– Ты согласен под этим подписаться? – резко спросила Элия.

– От храма? – Если ты напишешь мне слова, – кивнул он. – Я умею ставить печати, а не плясать между строк.

– Плясать – это ко мне, – хмыкнул я. – Хорошо. Сегодня ночью накидаю формулировки. Завтра с утра – шлёте ответ. Они не успеют приготовить свой «официальный акт» до того, как наша бумага ляжет в сеть.

– Ты уверен, что их сеть не сильнее? – скептически бросила Элия.

– Сильнее, – без обид признал я. – Но любая сеть ненавидит неожиданные пакеты. Мы будем не ломать, а спамить.

– Спамить, – переспросил Хольгер. – Это как?

– Это как… – я поискал аналог, – как если бы к твоему храму каждый день приходили по десять человек с формально безупречными просьбами, которые нельзя просто прогнать. Им придётся тратить на это время и внимание. А у них, поверь, не бесконечные ресурсы.

– Ты хочешь завалить Нордвальдов бумажной молитвой, – понял он.

– Хитро, – согласился я.

– Мелочно, – уточнил я. – Но мелочность – наше всё, когда против нас Дом, который привык действовать крупно.

Элия чуть усмехнулась.

– Знаешь, – сказала она, – когда я проводила ритуал и просила духа знаний, я не думала, что получу демона из мира, где войны ведут бумажками.

– В моём мире войны давно ведут не только мечами, – ответил я.

– И знаешь, что забавно?

– Что?

– Здесь у вас эта война честнее. Потому что у бумаги есть прямые последствия. У нас люди успевали годами делать друг друга несчастными одними только отчётами.

Она задумалась, а потом неожиданно спросила:

– Ты скучаешь?

Вопрос прилетел так, что я на секунду завис.

– По чему именно? – уточнил я.

– По своему миру, – просто.

– По… людям. По городу. По… как ты говорил… кофемашине.

Я посмотрел на листы. На чернильные пятна. На свою руку, к которой по‑тихому липла местная бумага.

Представил офис. Серая кухня с постоянно липким столом. Коллегу, который всё время забывал вытащить кружку. Наш вечно тупящий принтер. Длинную дорогу по снегу утром, когда ты до конца не понимаешь, зачем вообще туда идёшь.

– Скучаю по тому, что знал правила, – сказал я. – И по тому, что мог выключить компьютер и сделать вид, что проблемы меня не догонят дома.

Здесь так не работает.

– Значит, не хочешь обратно? – Не знаю, – честно ответил я. – Если бы ты сейчас открыла проход и сказала: «вали», я бы, наверное, минут пять просто стоял и матерился.

– Это долго, – усмехнулась она. – Для человека, который говорит, что у вас всё быстро.

– Быстро – не значит просто, – пожал я плечами.

– Но прохода всё равно нет, верно?

– Верно, – тихо сказала она. – И если я его когда‑нибудь найду, Дом ко мне будет иметь вопросы.

– Значит, – подвёл я, – обсуждать это раньше времени бессмысленно. Сначала – весна. Потом – твой Дом. Потом – уже можно и о космосе подумать.

Она коротко кивнула.

Потом неожиданно положила ладонь на край стола, рядом с моими чернильными каракулями.

– Если ты… – начала и осеклась.

– Ладно.

– Договори, – попросил я. – Мы в этом мире уже достаточно сказали половинками фраз.

– Если ты вытащишь нас, – выдохнула она, – и если при этом не умрёшь… я помогу тебе искать дорогу назад. Даже если Дом скажет «нет».

Вот так.

Без фанфар.

Просто фраза, от которой где‑то внутри щёлкнуло. Как новая точка в карте.

– Запишу, – попытался я отшутиться. – «Обещание наследницы: в случае успешного релиза проекта приложить усилия по возвращению подрядчика к исходному окружению».

Она закатила глаза.

– Ты невозможен.

– Это ты меня такая призвала, – напомнил я. – Без инструкции по настройке.

Она прошмыгнула мимо стола и уже у двери обернулась.

– Не сожги себе голову, дух, – сказала. – Нордвальды нам нужны живые враги. Мёртвый враг превращается в легенду, с которой нельзя договориться.

– Я постараюсь быть максимально живым, – кивнул я. – Легенды оставим на потом.

Когда она ушла, я ещё долго сидел, глядя на свой список.

«Граница. Храм. Должники. Слова. Ответ Нордвальдам».

Внизу, почти неслышно для глаза, дописал ещё одну строку: «Дом Элии».

Не как объект. Как цель.

Потом зачеркнул. Не время.

Наступил вечер.

В башне задували свечи.

В библиотеке тихо шуршали последние за день страницы.

Где‑то на стенах менялись стражи.

Где‑то далеко, за пределами видимости, волки, вероятно, уже обсуждали свою версию «весеннего релиза».

А я сидел в маленькой комнате чужого Дома, с чернилами на пальцах, но без ноутбука – и впервые за много лет чувствовал, что нахожусь ровно там, где должен быть.

По крайней мере, до весны.