Текст книги "Не идеальный мир для демониста! №1 (СИ)"

Автор книги: Иван Клепачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 14. Пакет документов на выживание

Весенний круг ещё не начался, а у меня на столе уже лежал его скелет.

Точнее – папка. Тяжёлая. Толще, чем хотелось бы жить.

– Ты правда думаешь, что бумага может заменить стены? – спросил мастер каменоломни.

Он держал папку, как мешок с рудой. В руках человека, который привык иметь дело с вещами, а не с текстами.

– Нет, – ответил я. – Но стены без бумаги ваши же люди уже однажды продали. Попробуем наоборот.

Мы собрали всех, кто к моменту весны считался «головой чего‑то».

Лотар – голова Дома.

Бордовая – голова тех, кто не даёт Лотару сломаться.

Элия – голова будущего, которое все пытаются залогом пристроить.

Райн – голова мечей.

Таль – голова архивной боли.

Мастер каменоломни – голова камня.

Повариха – голова голода.

Старший конюх – голова лошадей, которые будут тащить всех нас в любую сторону.

Пара старших стражников – головы страха.

Марэн и Хольгер – головы храма. Внешние.

Я – голова пакета документов. Неприятно, но честно.

На столе лежало три кучки.

Первая – «против Нордвальдов».

Вторая – «для храма».

Третья – «для короны».

Плюс одна тоненькая, как нерв, записка от Кари. Про волков у восточной вырубки.

– Начнём с волков, – сказал я. – Они проще.

– Сомневаюсь, – проворчал Райн.

Записка Кари была короткой. Идеально короткой.

«Ночью видели людей с волчьими метками у старого брода. Считали: шестнадцать. Из них не меньше шести – старые бойцы. Отмечали путь к нашей заставе и к тропе на мельницу. С нами столкновения не искали, но и не прятались. Сказали: «весной придём с остальными, в глазах глянем». К.»

– «В глазах глянем», – повторила бордовая. – Это новый эвфемизм «посмотрим, кто будет жить»?

– У них это значит «проверим, кто посмеет сказать нет», – пояснил Райн. – Я слышал.

– Хорошо, – сказал я. – Это идёт в три папки.

Для храма – как свидетельство давления.

Для короны – как пример того, как Нордвальды разговаривают с меньшими Домами.

Для самих волков – как записанные слова. Чтобы потом нельзя было притвориться, будто они «просто гуляли».

Таль уже переписывал, добавляя свои аккуратные завитушки.

– Дальше, – сказал я, переключаясь на первую кучу. – Старые договоры.

Эта часть была как раскапывать могилу, в которой ты сам лежал в прошлой жизни.

Таль раскладывал свитки, как врач – снимки.

– Вот это, – он постучал по жёлтой бумаге, – основной договор о долях с Нордвальдами. «При любой войне на северной границе Дом Райхеров предоставляет…» – он скривился, – «…столько‑то людей, столько‑то еды, столько‑то лошадей».

– Мы так и делали, – мрачно сказал старший конюх.

– Пока, – поправил Таль, – не наступили годы, когда войны не было, а они продолжали писать, что «напряжение на границе требует…»

– Ещё людей, ещё еды, ещё лошадей, – закончил я. – И вы подмахивали?

– Дом подмахивал, – сказал Лотар.

Не оправдывался. Констатировал.

– Ваша ошибка, – сказал Марэн, – не в том, что вы помогали. А в том, что вы позволили превратить «чрезвычайную помощь» в «постоянную обязанность». Без пересмотра.

– Это можно развернуть? – спросила Элия.

– Можно, – кивнул я. – В письме короне и храму. «Договоры заключались в другой обстановке, под давлением, без сроков. Мы просим считать их исчерпанными и обсуждать новые условия на новом круге». Это не крик. Это нормальный, здоровый запрос.

– А если они скажут «нет»? – спросила повариха.

– Тогда хотя бы будет честно, – отозвался я. – Сейчас вы живёте, как будто эти договоры вырублены на камне. Они – нет. Линию всегда можно погрызть. Вопрос – кто первый начнёт.

Марэн чуть заметно улыбнулся.

– Ты очень близок к тому, как говорим мы, – сказал он. – Только грязнее.

– Это комплимент, – ответил я.

Мы вытащили на свет все формулировки, которыми вассала превращают в коврик.

«…в любом спорном случае Дом Нордвальдов трактует договор в свою пользу…»

«…Дом Райхеров соглашается не чинить препятствий…»

«…Дом Райхеров признаёт свою зависимость…»

– Вот это, – сказал я, тыча пером, – идёт в список «слишком». Для храма – как пример того, что «неравновесие сил» уже зашло за грань. Для короны – как аргумент, что Нордвальды перегнули. Для самих Нордвальдов – как напоминание: мы всё это видим.

– Ты хочешь их устыдить? – усмехнулась бордовая.

– Я хочу, чтобы им стало некомфортно продолжать в том же духе под чужим взглядом, – ответил я. – Волки не любят, когда на их кости светят.

– Они любят, – вмешался Райн, – когда с ними разговаривают на языке силы. А не жалоб.

– Жалоба – то, что мы ноем на кухне, – отрезал я. – То, что мы пишем в храм и корону с фактами, – это отчёт. Отчёты не ноют. Они кладут цифры.

Таль хмыкнул.

– Цифры у нас отвратительные, – заметил он.

– Тем лучше, – сказал я. – Пусть и храм, и корона увидят, насколько отвратительные. А то пока только Нордвальды пользуются этой статистикой.

Папка для храма росла как тесто. В неё шло всё, что кричало: «баланс сломан».

– Смотри, – сказал Марэн, перелистывая. – Здесь вы за десять лет отдали Нордвальдам больше, чем были должны по изначальным условиям. И ни разу не запросили пересмотра.

– Потому что каждый раз «обстановка была тяжёлой», – мрачно отозвалась бордовая. – «Вот‑вот война», «вот‑вот бунт».

– Це‑то и есть приём, – сказал я. – Не давая вам вздохнуть, они не дают вам оглядеться и сказать: «эй, а почему мы платим в десять раз больше, чем договаривались?».

– Это не преступление, – тихо заметил Марэн. – Это… грамотная эксплуатация.

– Но если храм хочет изображать из себя защитника порядка, – добавил я, – ему придётся сказать хоть слово про клиента, который дует из меньшего Домика соки так, что камни трещат.

Хольгер сжал губы.

– Они скажут, что мы сами подписывали, – выдохнул он.

– И будут правы, – признал я. – Поэтому мы и называем это не «обманом», а «злоупотреблением». Вы не сироты. Вы – Дом, который ошибался. Но ошибки можно исправлять, если ещё есть кто‑то живой.

– Ты точно не богослов, – буркнул Марэн. – Слишком много шансов даёшь.

С папкой для короны было сложнее.

Корона не любит эмоций. Корона любит цифры. И слова вроде «выгода», «стабильность» и «снижение рисков».

– Нам надо показать, – объяснял я, – что оставить нас в живых им дешевле, чем отдать Нордвальдам всё.

Мастер каменоломни скептически вскинул бровь.

– Как ты им это посчитаешь? – спросил. – Мы же не счёты.

– Мы – налоги, – возразил я. – Гляди.

Я взял пустой лист. Начертил три колонки.

«Вариант А: отдать всё Нордвальдам».

«Вариант Б: оставить Дом Райхеров целиком, как есть».

«Вариант В: разделить – поля туда, ядро сюда, опорные дома под совместный контроль».

– Вариант А, – начал я. – Корона получает: одного крупного игрока на севере, который контролирует и границу, и сбор, и людей. Риск: если этот игрок взбрыкнёт или решит, что ему тесно – гасить будет некого. Малые Дома уже сгрызены.

– Они любят крупных, – заметила бордовая. – С ними проще договариваться.

– Пока они не начинают чувствовать себя коронами, – возразил я. – У вас уже был пример, нет?

Таль поморщился. Южный бунт всё ещё чесался.

– Вариант Б, – продолжил я. – Оставить всё как есть. Корона получает: один маленький, вечно ноющий Дом, который не тянет границу, и одного сильного соседа, который вечно жалуется, что ему «переплачивают за порядок». Риск: всё потихоньку гниёт.

– Это мы уже живём, – вздохнула повариха.

– Вариант В, – сказал я. – Корона получает: к лету – успокоенный рубеж. Нордвальды – куски земли, которых они хотели. Вы – статус, башню, опорные дома. Храм – красивую картинку «сохранён меньший Дом». Корона – два зависимых от неё игрока вместо одного перекормленного.

Марэн слушал, как будто это был чужой язык. Но понятный.

– Ты предлагаешь короне не «спасти Райхеров», – сказал он, – а «распределить риски».

– Да, – кивнул я. – Они так и думают. Давай говорить с ними на их.

– И как это выглядит в письме? – спросила Элия.

– Примерно так, – я взял черновик её письма короне и дописал сбоку:

«…считаем, что растворение Дома Райхеров внутри владений Нордвальдов приведёт к излишней концентрации силы на севере и ослаблению прямой связи короны с меньшими Домами.

Предложенный нами вариант сохранения меньшего Дома под общим наблюдением храма и короны создаст устойчивый баланс сил и сохранит для короны прямой канал лояльности, минуя посредника».

Я отодвинул.

– Грязно, – сказала бордовая. – Неприятно. Но, по‑моему… работает.

– Они не друзья, – пожал я плечами. – Им не надо нравиться. Им надо быть выгодными.

Последняя папка была… странной.

«Для нас».

Тонкая. Пара листов.

– Это что? – спросила повариха.

– Это то, что мы повесим в зале, – ответил я. – До их приезда. Чтобы все знали, на что мы сами согласны. И на что – нет.

Там было копией из нашего списка:

«Дом Райхеров на весеннем круге не согласится:

– отдать башню,

– отдать опорные дома,

– отдать ядро людей как товар,

– выдать наследницу в залог или брак без своего решения,

– подписать договор, по которому за Дом решают только Нордвальды и храм без воли самого Дома».

Внизу – место для подписей.

– Это… – старший страж нахмурился. – Мы сами себе клятву пишем?

– Не клятву, – поправил я. – Напоминание. Чтобы в тот момент, когда уставшие люди в этом зале будут смотреть на волков, на храм и на королевского писаря, они уже однажды ответили себе на этот вопрос. Не впервые.

– Ты всерьёз думаешь, что бумага тут удержит? – спросил мастер.

– Нет, – честно сказал я. – Думаю, что удержит стыд. Когда рука потянется подписать лишнее, и перед глазами всплывёт: «я уже ставил подпись под другим».

Лотар молчал. Потом потянулся, взял перо.

– Я подпишу, – сказал он. – Первым.

Поставил свою вязь внизу.

За ним – бордовая. Коротко, чётко.

Элия – медленнее. Но рука не дрогнула.

Райн – угловато.

Повариха – криво, но разборчиво.

Мастер каменоломни – как будто ставил клеймо на камне.

Старшие – каждый своей рукой.

Марэн не подходил.

– Ты не с нами? – спросила бордовая.

– Я – свидетель, – ответил он. – Мне нельзя ставить подпись под тем, что я потом должен буду оценивать. Но… – он на секунду сомкнул пальцы на краю листа. – Я это видел.

Иногда этого достаточно.

Вечером во дворе было холодно. Но народу – много.

Мы вывесили два листа.

Старый – с фразой: «ПОКА ДОГОВОР НЕ ПОДПИСАН…»

И новый – с нашим внутренним «не отдадим».

Люди читали. Медленно. Кто‑то вслух, помогая тем, кто не мог. Кто‑то шепотом.

– Они правда не отдадут башню? – спросил мальчишка‑конюх у поварихи.

– Пока я жива – нет, – рявкнула она. Потом махнула в сторону листа. – Видал? Я там тоже расписалась. Значит, если попытаются – я первая пойду бить кастрюлей по головам.

В углу стражники переглянулись.

– «Опорные дома не отдадим», – прочитал один. – Это и про заставу у каменоломни?

– Про все, – ответил Райн, проходя мимо. – Если начнут резать по ним – это будет уже не переговоры. Это будет резня.

– А если король скажет… – начал второй.

– Король скажет много чего, – перебил его Райн. – Вопрос, что мы скажем в ответ.

Я стоял у лестницы, слушал. В груди – странное ощущение: как будто кто‑то стягивает Дом ремнём, чтобы он не рассыпался по дороге.

– Ты сделал из них соавторов, – тихо сказал Марэн, появляясь рядом.

– Они и так всегда были, – ответил я. – Просто раньше – молчаливыми. Теперь – с подписями.

Он посмотрел на белые тряпки на стене, на чернила, на лица.

– Знаешь, что самое неприятное в твоем пакете документов на выживание? – спросил.

– Что? – повернулся я.

– Теперь, если Дом всё равно ляжет под Нордвальдов, – сказал он, – вы уже не сможете сказать: «нас никто не спрашивал».

Я усмехнулся.

– Да, – ответил. – Это и есть цена взрослости.

Он кивнул. Без улыбки.

– Тогда остаётся одно, – добавил он.

– Что?

– Дожить до этого круга и посмотреть, хватит ли у вас наглости сказать «нет» там, где вы сегодня это написали.

– Наглости хватит, – пожал я плечами. – Посмотрим, хватит ли сил.

Весна медленно просачивалась в щели между камнями.

По тракту ползли повозки – где‑то там, за лесом, уже собирались волки, храмовые и тот самый королевский писарь, который любил аккуратные галочки в реестрах.

У нас была башня. Пара фраз на тряпке. Папка, набитая бумажным отчаянием.

И Дом, который впервые за долгое время заранее решил, что он не отдаст.

Иногда этого оказывалось чертовски много. И чертовски мало. Одновременно.

Ночь перед приездом первых гостей была странно тихой.

Не той тишиной, когда всё вымерло. Другой. Как перед выстрелом, когда палец уже на спуске, но ещё не нажал.

В узле – ни одного свежего свитка. В коридорах – шорохи, голоса, стук ведер. Живой Дом, который делает вид, что у него обычный день.

Я сидел в башне, разбирая в десятый раз одну и ту же папку. Просто чтобы не полезть в стену головой.

Снизу, из двора, долетело:

– Чего уставился? Читай давай.

Голос поварихи. Её всегда слышно.

Я выглянул.

Возле стены, под нашими двумя тряпками, стояли двое. Тот самый конюх‑мальчишка и седой страж, который уже три зимы говорил «я до весны не доживу» и почему‑то доживал.

Мальчишка вслух, по слогам, но уверенно читал:

– «Дом Райхеров на весеннем круге не согласится…»

– Громче, – рявкнула повариха. – Ты не мне читаешь. Себе читай.

Он громче:

– «…отдать башню, отдать опорные дома, отдать ядро людей как товар…»

Седой хмыкнул.

– Товар, – сказал. – Слыхал я, как так говорили. В чужом Доме. Потом там портки сушили на том месте, где до этого людей меняли.

– Вот, – удовлетворённо отрезала повариха. – Чтобы у нас так не было – запоминайте. Если завтра наверху начнут мяться – я вас самих этими листами по башке охаживать буду.

Кто‑то засмеялся. Нервно. Но смех – тоже звук жизни.

Я отступил от окна. Стало чуть легче.

– Ты их приучаешь к мысли, что выбор – их, – сказал Марэн, не отрываясь от своих свитков. – Это опасно.

– Для кого? – спросил я.

– Для всех, кто привык, что выбор – наверху, – ответил он. – Включая храм.

– А альтернатива какая? – пожал я плечами. – «Сидите тихо, мы всё решим» мы уже пробовали. Результат висит сейчас на нашей шее в виде волчьей лапы.

Он задумчиво щёлкнул ногтем по краю стола.

– Ты понимаешь, – сказал он, – что, если Дом всё‑таки согнётся, именно эти люди будут ненавидеть не только Нордвальдов. Тебя – тоже. За то, что показал им возможность, которой они не воспользовались.

– Знаю, – ответил я. – Отличный бонус. Но лучше пусть ненавидят за попытку, чем за заранее сданные полномочия.

– Ты мазохист, – подвёл итоги он.

– Я системный администратор живого трупа, – уточнил я. – Работа такая.

Под утро пришёл Кари.

Сам. Мокрый по колено, грязь на плаще, дыхание – как у лошади после подъёма.

– Утро доброе, – бросил он стражникам у ворот.

– Оно пока никакое, – ответил один. – Смотри, не испорть.

Я спустился навстречу. Он, увидев меня, только мотнул головой:

– Ведут.

– Сколько? – сразу.

– Пока ладно, – он сгреб волосы назад, – не все. Передовой хвост. Пятнадцать‑двадцать верховых. С ними – обоз. Флажки храмовые есть. Королевских не вижу. Волчьи – да.

– Когда будут? – вмешался Райн, вынырнув из‑под арки, как из‑под камня.

– Если не станут по лесу ссать, – к обеду, – ответил Кари. – Они не торопятся. Им нравится, когда их боятся заранее.

Я кивнул.

– Отдохнуть успеешь? – спросил.

– А зачем? – он усмехнулся. – Мне всё равно у ворот торчать. Смотреть, как ваши с теми гавкаются.

– Тогда жри, – повариха уже сунула ему в руки ломоть хлеба и кружку. – И не делай вид, что ты железный.

Кари взял, даже спасибо не сказал, просто кивнул. Уважение между выживающими – молчаливое.

До обеда мы бегали, как тараканы перед проверкой санэпидемстанции.

Проверяли зал: стол, стулья, место, куда положим наши листы. Обсуждали мелочи, которые на деле – не мелочи.

– Кто где сидит? – спросил Лотар.

– Ты – во главе, – ответил я. – Не спорь. Если сядешь сбоку – они уже напишут «Дом сам признал, что он не центр решения».

– Храм где? – уточнил Хольгер.

– Рядом, но не выше, – сказал Марэн. – Мы свидетели, не хозяева.

– А Нордвальды? – спросила бордовая.

– Напротив, – сказал Райн. – Чтобы глаза в глаза.

– Королевский писарь? – уточнила Элия.

– Под углом, – я махнул рукой. – Чтобы всё видел, но не над всеми. Пусть потом хоть сойдёт с ума, рисуя свои схемы, но здесь – он такой же гость.

Кто‑то фыркнул, но никто не возразил.

– И ещё, – добавил я, – наши листы с «не отдадим» – не убираем. Пусть висят. Это часть интерьера.

– Они скажут, что тут секта, – хмыкнул мастер.

– Пусть, – отозвался я. – Хуже, если решат, что тут нет никакого мнения.

Когда они въехали, снег послушно подтаял.

Типичный волчий кортеж. Серые плащи, почищенные, но не с лишним блеском. На каждом – голова с оскалом. Кони высокие. Люди – тоже.

Впереди – трое. Средний – в лучших доспехах, с лицом человека, который с детства знает, что дерево падает в ту сторону, куда ему удобно.

– Младший Нордвальд, – пробормотал Райн. – Не сам старший. Занят, видать. Прислал сына.

– Думал, хватит щенка, – негромко добавила бордовая.

Сбоку – двое в белых плащах храма. Настоящие, не как наш местный Хольгер. С чистыми руками и усталыми глазами. Один из них, заметив Марэна на нашем крыльце, еле заметно приподнял подбородок: приветствие без улыбки.

Королевского писаря ещё не было. Он всегда опаздывает. Такова природа.

Ворота открылись.

– Дом Райхеров, – громко, так, чтобы стены услышали, произнёс Лотар, выходя вперёд. – Встречает Дом Нордвальдов на своём дворе.

Голос у него сорвался только на последнем слове. Не смертельно.

– Дом Нордвальдов, – почти лениво ответил младший, – приветствует Дом Райхеров и благодарит за гостеприимство в непростое для всех время.

Классический скрипт. Я едва удержался, чтобы не закатить глаза.

Мы обменялись поклонами. Так положено. Знаки, позы, ритуал.

Я смотрел на лица за спинами первых троих. Там были те самые «старые бойцы», о которых писал Кари. Глаза – прищуренные. Они уже оценивали стены, прорези, высоту башен.

Сзади, в хвосте, тащились телеги. На одной – бочки. На другой – сундуки. Подарки. Расходники для поглощения.

– Где твой храмовый свидетель? – бросил один из белых Марэну.

– Здесь, – ответил он. – И видит, как вы входите.

– Прекрасно, – сухо сказал тот. – Тогда все будут довольны.

– Сильно сомневаюсь, – пробормотал я, но никто, кроме стоящего рядом Кари, не услышал.

Он усмехнулся.

– Пошло, – сказал он. – Пошли смотреть спектакль.

Зал наполнился быстро.

Холодный камень, тёплый пар от людей. Пахнет железом, воском, немного – страхом.

Наши расселись, как договаривались. Лотар – во главе стола. Справа – бордовая, дальше – Элия. Слева – Райн, мастер, повариха (да, она пришла в зал, в чистом переднике, но с теми же глазами). Я и Таль ближе к краю, рядом с папками.

Нордвальды – напротив. Младший в центре. По бокам – «советники». Один с лицом юриста. Второй – откровенный наёмный пёс.

Храм – чуть сбоку, но на расстоянии, с которого видно всё. Королевского писаря всё ещё нет.

– Тогда начнём без него, – предложил младший Нордвальд, пожав плечами. – Корона не обидится. Она в курсе.

– Корона будет иметь записи, – холодно сказал один из белых. – Мы за этим здесь.

Младший скривился, но промолчал.

– Дом Райхеров, – сказал он, переводя взгляд на Лотара, – мы пришли, чтобы, наконец, решить вопрос, который слишком долго тлеет. Мы устали слушать ваши жалобы, храм устал слушать наши отчёты, корона устала писать бумаги. Пора привести всё к порядку.

– К какому? – спросила бордовая. Голос ровный, как нож по доске.

– К естественному, – пожал плечами он. – Сильный Дом берёт на себя ответственность. Слабый Дом – получает защиту. Ваши долги, ваша неспособность держать границу, ваши постоянные… – он скользнул взглядом по поварихе, по стражам, по тряпкам на стене, – …трудности – это проблема не только ваша. Это риск для всего севера.

– То есть вы предлагаете… – начал я.

– Мы предлагаем, – перебил он без всякого почтения, – забрать на себя приграничные земли, часть ваших людей, часть ваших обязанностей. Вам останется башня, небольшой клин вокруг неё, имя. Вы будете жить спокойно. Как вассалы. Под нашей защитой.

В зале что‑то шевельнулось. Кто‑то втянул воздух.

Я почти физически услышал, как у стен скрипнули камни: «вот оно».

Лотар открыл рот, но не успел.

– Нет, – сказала повариха.

Громко. Чётко. На весь зал.

Тишина ударила, как дверь.

Все повернулись к ней. Даже храмовый. Даже наёмный пёс.

Она стояла, руки в переднике сжаты, но не дрожат.

– Повторите, – вежливо попросил младший Нордвальд. Улыбка – тонкая, как лезвие.

– Сказала: нет, – ответила она. – Я уже раз видела, как Дом «вошёл под защиту». Людей из него потом по вдовьим дворам собирали. Второй раз не хочу.

– Женщина… – начал один из советников.

– Это старшая по кухне, – спокойно сказал я. – Та, что кормит Дом и ваших людей, пока вы тут сидите. Она имеет право голоса.

Это было нарушение всех их обычных правил. Тем лучше.

Младший Нордвальд посмотрел на меня. В его глазах мелькнул интерес. Как у зверя, заметившего новую игрушку.

– А ты кто, чтобы решать, у кого какое право? – спросил.

– Тот, кто будет писать для храма, что здесь говорилось, – ответил я. – Можете считать меня стенографом суда.

Белые плащи переглянулись. Один из них кивнул еле заметно: «записал».

– Хорошо, – сказал младший. – Тогда мы тоже скажем «нет». Нет – вашему упрямству. Нет – вашим претензиям. Дом, который не может тянуть свои обязательства, должен либо лечь под более сильного, либо перестать быть Домом.

– Есть ещё третий вариант, – тихо вставил Марэн.

Все повернулись к нему.

– Какой же? – с лёгкой насмешкой спросил Нордвальд. – Сказка от храма?

– Вариант, – сказал Марэн, – при котором сильный Дом перестаёт пользоваться старой сломавшейся схемой и соглашается на новые правила. При свидетелях. При короне. При живом меньшем Доме.

Я разложил перед собой нашу папку «для волков» и толкнул чуть вперёд.

– Дом Райхеров, – сказал я, – пришёл не «жаловаться». Мы пришли с предложением. И с фактами.

Я раскрыл верхний лист.

– Предлагаю начать с фактов.

Весна стояла за окнами.

Волчий кортеж дымился на дворе.

Храм смотрел. Дом – дышал.

Пакет документов на выживание наконец открыли.