Текст книги "По неизведанным землям Эфиопии"

Автор книги: Исидор Кацнельсон

Соавторы: Галина Терехова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

А. К. Булатович тщательно готовился к поездке в Эфиопию. Профессор В. В. Болотов, историк древней церкви, человек огромных и глубоких знаний в своей области, владевший многими новыми и древними восточными языками, в том числе геэз и амхарским, 27 марта 1896 года писал матери: «…явился абиссинский иеродиакон Габра Крьгстос и сказал мне, что меня желает видеть гвардеец гусар Булатович, едущий в Абиссинию. Оказалось, с вопросом; какую бы грамматику и лексикон амхарского языка достать…» Успехи его были, очевидно, значительны, потому что через год, когда А. К. Булатович возвратился на родину, тот же В. В. Болотов другому адресату сообщал: «…в Петербурге в марте не было человека, который «амарынья» понимал бы лучше меня. Теперь лейб-гусар корнет А. К. Булатович, вернувшийся из Абиссинии, я говорит и немного пишет на этом языке».

Отряд во главе с начальником генерал-майором Н. К. Шведовым был готов к отъезду. Ждали только ответа итальянского правительства на просьбу министерства иностранных дел разрешить проезд русского санитарного отряда через итальянский порт на Красном море – Массауа. Наконец, К. Лобанов-Ростовский из министерства иностранных дел известил Управление Российского общества Красного Креста о том, что, «согласно сообщению посла нашего в Риме, королевским правительством предписано губернатору Эритреи оказать возможные облегчения при следовании нашего санитарного отряда через Массову к абиссинским войскам». 25 марта отряд отбыл из Петербурга в Одессу.

Тут надо вернуться назад и сказать о том, что эфиопские негусы давно и неоднократно пытались завязать с единоверной Россией дружеские сношения. Эфиопские монахи не раз приезжали в Москву с письмами негуса и за сбором пожертвований. Но для московских царей Эфиопия была такой далекой страной, что заинтересовать их ею было невозможно. Лишь Менелику II удалось это сделать. В 1885 году русский генеральный консул в Каире М. Хитрово направил в Петербург послание, в котором изложил свои взгляды на роль Эфиопии в давней англорусской борьбе на мировой арене и тем самым обратил внимание российского правительства на Эфиопию.

В 1889 году в Эфиопию отправился подпоручик В. Ф. Машков. Он был первым русским, посетившим столицу далекого африканского государства. В Энтото, тогдашней столице государства, он был принят Менеликом II. В Россию В. Ф. Машков привез письмо негуса Эфиопии Александру III: «Ныне мое царство окружено врагами Hanieii религии, мусульманами. Я хочу образовать царство, по добно вашему. Потому я ввожу в него ремесла, и все ремесленники, приезжавшие в Абиссинию, встречали у меня радушный прием. Я их расспрашивал об их ремеслах, и они всегда оставались довольными моим приемом. Равно я озабочивался установлением торговли между нами и Европою. Не только в Абиссинии и в Африке, но и в Европе война одного дня имеет следствием труды многих годов». Письмо, в котором Менелик просил оружия, заканчивалось словами: «…любовь, хранящаяся в наших сердцах, возрастет и откроется всему свету, что, надеюсь, и будет в ближайшем будущем».

В 1891 году В. Ф. Машков снова поехал в Африку. Теперь он вез Менелику письмо Александра III. В его задачу входило также установить, имеет ли Россия какие-либо политические и духовные интересы в Эфиопии и если да, то располагает ли она какими-либо средствами для их реализации. И снова Менелик пишет русскому царю: «Я жду от Европы помощи для развития страны и не хочу, чтобы говорили, что я дикий негр, беспричинно проливающий кровь европейцев». Только Россия может понять и поддержать его, Менелика. И прежде чем взяться за оружие, он просит царя «рассудить дело единолично или в согласии с другими государями Европы. Умоляю помочь нам или хотя бы дать совет, что мы должны делать, дабы избежать напрасного кровопролития, уже и так много веков истощающего нашу страну».

Менелик с нетерпением ждал ответа из России. Но Петербург пока медлил с установлением прямых дипломатических отношений.

В 1894 году в Эфиопию отправилась на частные средства научная экспедиция Географического общества под руководством А. В. Елисеева и Н. С. Леонтьева. В марте 1895 года экспедиция была принята Менеликом и привезла в Россию известие, что Менелик шлет в Петербург дипломатическую миссию. Менелик писал русскому царю, что единственное, к чему он стремится, это иметь в Европе благорасположенное к нему государство, которое могло бы давать беспристрастные советы и предупреждать о грозящих опасностях. И он обращается именно к русским, а не к французам. Их он опасается ведь Франция далеко не бескорыстно предлагает свою дружбу.

Менелик понимал, что из всех европейских держав только Россия заинтересована в существовании сильной и единой Эфиопии. Это независимое государство ограничивало свободу действий англичан в Африке и ослабляло их позиции на морских путях, ведущих в районы Суэца и красного моря. В «Санкт-Петербургских ведомостях» от 13 ноября 1896 года об этом писалось так: «Что нам Абиссиния? Зачем нужна она России?.. Вспомним только о том, какая важная роль предстоит нам в будущем в Азии, какою серьезною соперницей нашей является там Англия и как чувствительно для нее все, происходящее в Африке, где она, на случай предчувствуемых и грядущих потерь в Индии, торопится создать новую империю, стараясь объединить под своей властью конгломерат земель от Капа до Каира».

Посланцы Эфиопии, прибывшие в Россию в середине 1895 года, были окружены вниманием и заботой. Тем самым правительство России подчеркивало то значение, которое оно придавало установлению русско-эфиопских отношений. 4 июля царь решил наградить Менелика, раса Меконнена и всех членов эфиопской депутации высокими орденами и дорогими подарками, а в письме к Менелику он заверил негуса в своем сердечном расположении к эфиопскому народу.

Путь русского отряда в Эфиопию оказался более долгим, чем предполагалось. Итальянцы, несмотря на поражение при Адуа, не оставляли намерения закрепиться в Эфиопии. Они старались не допускать туда никаких представителей европейских держав, даже врачей.

Уже 26 марта министерство иностранных дел вынуждено запрашивать у Управления Красного Креста точные сведения о составе отряда, направляемого в Эфиопию, так как необходимо было дать ответ итальянскому правительству, которое утверждало, будто санитарный отряд состоит «приблизительно из сорока лиц (лекарей и сестер милосердия) и, кроме того, под прикрытием благотворительной цели, из четырех офицеров и двухсот солдат, назначенных для вступления в ряды абиссинских войск».

Далее, итальянское правительство заявило, что оно не нуждается в русской помощи раненым. И, наконец, 28 марта поступает новая просьба итальянского правительства: «во избежание всяких осложнений» задержать отряд в Одессе. Но на это последовал весьма решительный ответ Главного управления Российского общества Красного Креста. Оно заявило, что «не считает себя вправе принять на свою ответственность исполнение просьбы итальянского правительства… такая приостановка движения отряда не имела бы достаточных оснований, ибо Абиссиния от санитарной помощи русского Красного Креста не отказалась..».

Вслед за этим, как и следовало ожидать, в ответ на просьбу пропустить русский отряд через Массауа из Рима пришел отказ.

Пока шел обмен телеграммами между, итальянским послом в Петербурге и итальянским правительством, санитарный отряд благополучно прибыл в Александрию. А здесь Шведова уже ожидала срочная телеграмма из Петербурга. Она предписывала изменить маршрут отряд должен был следовать не через Массауа, а через принадлежавший французам порт Джибути. Кроме того, медицинских сестер вернули в Россию, так как отряду предстоял трудный переход через пустыню, а рассчитывать на чью-либо помощь уже не приходилось.

Переезд по Красному морю от Александрии до Джибути был совершен на английском пароходе. И именно это обстоятельство ввело в заблуждение итальянский крейсер, который близ Джибути выслеживал французский пароход, на котором, как полагали итальянцы, прибывали в Эфиопию русские. Отряд благополучно высадился на берег 18 апреля 1896 года.

На берегу выстроилась местная полиция – черные люди в белых холщовых рубашках, в маленьких фуражках из холста без козырька с желтыми околышами. Этот конвой оказался небесполезным, так как все население города вышло на пристань. Полуобнаженная толпа обступила прибывших, громкими криками предлагая свои услуги.

Утром началось формирование каравана, но достать верблюдов оказалось не так-то просто.

После длительных расспросов выяснилось, что верблюдов забрали на войну, что в этом году здесь бескормица и засуха и племена сомали перекочевали со своими верблюдами в английскую зону, а англичане выставили по границе пикеты и следят, чтобы никто не перегонял верблюдов обратно.

Пришлось обратиться к французским властям. Верблюды все-таки нашлись, и через два дня багаж отряда был отправлен в Джильдессу – эфиопский пограничный город по дороге в Харар.

Основная же часть отряда вынуждена была остаться в Джибути. Нарочный, посланный французскими властями в Харар, принес неутешительное известие мулов в Хараре нет – они все взяты на войну, и вообще без разрешения высших властей в Энтото харарские власти не желают ничего предпринимать.

Что было делать? Ведь переписка с властями в Энтото, даже при благоприятном ее исходе, обрекала русский отряд на двухмесячное сидение в Джибути.

У русских был один выход послать в Харар своего курьера, который смог бы там, без сношения с Энтото, достать мулов. Выполнить столь трудное и полное опасностей поручение вызвался Александр Ксаверьевич Булатович.

Вся немногочисленная джибутийекая колония была взволнована предстоящим событием. Высказывались самые разные соображения относительно исхода столь необычайного для европейца путешествия.

Булатовичу предстояло преодолеть триста семьдесят километров до Харара на почтовом верблюде. Незнание языка и местных условий, непривычный для европейца способ передвижения, резкая перемена климата – все это давало поводы для сомнений в благополучном исходе путешествия.

21 апреля предложение Булатовича было окончательно принято. В тот же день вечером он должен был присоединиться к двум почтовым курьерам, отправлявшимся в Харар. Времени на подготовку не было. Ему удалось лишь собрать кое-какие сведения о пути и поупражняться в езде на верблюде.

На трех верблюдов погрузили самое необходимое запасы еды, которые давали возможность лишь поддерживать силы в течение короткого срока, один мех воды, оружие, одежду. Даже малейшая задержка в пути могла стать роковой, так как местность, по которой предстояло ехать Александру Ксаверьевичу, не была населена.

Почтовые курьеры обычно отправлялись в дорогу вечером, чтобы до восхода солнца, пока не так жарко, проехать как можно больше.

Было уже совсем темно – ночи стояли безлунные, – когда к крыльцу подвели верблюдов. В знак уважения к первому европейцу, решившему соперничать с профессиональными курьерами, верблюд, на котором ехал Булатович, был украшен, а седло покрыто куском трехцветной материи.

Езда на верблюде утомительна и неприятна. Двойная качка – вперед-назад и из стороны в сторону – подобна качке на море. Уже часа через два к горлу начинает подступать тошнота…

От Джибути до Баяде, на протяжении пятидесяти километров, французы проложили дорогу. Впрочем, все ее устройство заключалось в том, что были убраны камни да засыпаны рытвины. Дорога все время идет вверх, па горизонте вырастают горные вершины. Очертания гор причудливы, фантастичны, а вокруг – унылая, мертвая пустыня. Солнце сожгло все живое, и пейзаж окрашен лишь в два тона – желтый и черно-коричневый. Вот между камней пригнулась к самой земле мимоза. Ее серые ветви без листьев сплошь усеяны колючками.

Около восьми утра показался Баяде. Это глубокое ущелье, на дне которого среди скал стоит французская караулка с трехцветным флагом. Когда-то здесь проходила граница влияния французов, но теперь граница эта – по крайней мере на карте – отодвинута на запад. И караулка с двумя сторожами бесполезна. Но в ней можно укрыться от зноя.

Через полтора часа снова тронулись в путь. Хорошо бы к ночи добраться до Дагаго – и тоща большая часть пути была бы позади. Но продвигаться вперед все труднее и труднее – солнце даже сквозь зонтик обжигает лицо, руки. Верблюды тоже изнемогают от жары…

Едущий сзади проводник Сайд все время почему-то отстает, а затем и вовсе исчезает из виду. Приходится остановиться, но ожидание напрасно Сайд не появляется. Араб Гай озабоченно качает головой: «Сайд – нет. Сайд – в Судан».

Сайд, конечно же, знает в этой пустыне все дороги и вполне может уйти. Без него продвижение вперед невозможно, так как на его верблюде навьючена провизия, да к тому же у Сайда все деньги.

Булатович поворачивает верблюда назад и, позабыв об усталости, гонит его рысью.

Минут через десять он видит вдали Сайда, который бредет навстречу, таща за; собой верблюда. Оказалось, что верблюд, не выдержав рыси, лег на дороге. Пришлось всем перейти на шаг. Добраться к ночи до Дагаго не осталось никакой надежды.

Остановились в урочище Аджин. Проводники наполнили меха водой. Развести огонь они не позволили оказывается, сюда нередко забредают кочевники-сомали, которые не гнушаются грабежей и убийств. Пришлось обойтись глотком нагретого на солнце коньяка и разведенным в сырой воде какао.

Солнце уже зашло, стало прохладнее. И снова в путь. Снова непроглядная тьма ночи, в которой непонятно как проводники отыскивают дорогу.

Утром глазу опять предстала ровная, бесконечная терраса, на которой возвышались высокие и узкие, как минареты, термитники. Зной стал еще нестерпимее – море было уже далеко, а горы еще недостаточно высоки.

В четыре часа дня, после ста верст пути, проделанных за двадцать часов без единой остановки, Булатович и его спутники прибыли в урочище Дагаго.

С трудам слез Булатович с верблюда, снял с него седло и вьюк – и в изнеможении повалился на землю. Минут через десять, собрав всю свою волю, он заставил себя подняться, развел огонь и приготовил какао с коньяком. Силы постепенно возвратились к нему.

Через два часа начался следующий переход. Теперь горы стали выше, а пейзаж разнообразнее и интереснее. Птицы – цесарки, куропатки, дрофы – вылетают прямо из-под ног верблюдов. В зеленых зарослях мелькают разноцветные попугаи и колибри, а в небе неподвижно парят белоснежные соколы. Иногда попадаются стада антилоп, диких кабанов или зебр. С отрывистым лаем прыгают с дерева на дерево лохматые павианы.

Вскоре стали попадаться круглые, крытые соломой хижины, окруженные плетнем из колючих веток мимозы.

Вечером, когда солнце уже скрылось за перевалом, подъехали к Джильдессе. Джильдесса – ворота Эфиопии. Здесь сходятся караванные пути, ведущие от побережья. Тут расположен гарнизон, есть и таможня, где взимаются чрезвычайно высокие пошлины на ввозимые и вывозимые товары. Пограничной стражи, однако, нет, да она и не нужна местный обычай более надежен, чем правительственный указ. Право перевоза товаров принадлежит племени, по земле которого проходит караванная дорога. Поэтому караваны сомалийских верблюдов из Джибути могут идти только до Джильдессы, где поклажа непременно должна перегружаться на галласских верблюдов, идущих до Харара.

В Джильдесее пришлось остаться до утра, так как главное должностное лицо в городе, Ато Марша, предупредил Булатовича, что его могут не пустить в Харар, пока там не будет известно о цели его путешествия. Ато Марша уже послал в Харар курьера. Ато Марша – высокий плотный человек со светлой кожей и черными остриженными под гребенку волосами – принял русского путешественника очень радушно.

По знаку хозяина слуги внесли угощение – курицу в перцовом соусе, энджеру – плоские и тонкие, как блины, лепешки, тэдж – хмельной напиток, напоминавший русскую медовуху. Ужин затянулся до ночи. Потом Ато Марша объявил, что свой дом на ночь предоставляет гостям – таков местный обычай, а сам ушел ночевать к кому-то из соседей.

В половине третьего начали седлать верблюдов, которые злобно ревели. Простившись с хозяином, Булатович с проводником выехал в Харар. Это был последний переход, и он оказался, вопреки всем ожиданиям, очень трудным.

Небо уже стало светлеть, но гору, на которую предстояло подняться путникам, обволакивала густая пелена тумана. Дорога шла круто вверх по самому краю обрыва. Через полчаса пошел дождь. С большим трудом дошли до перевала и начали спускаться. Верблюды оступались на скользкой троне и падали, пока вообще не скатились вместе с всадниками в глубокий овраг. Их ноги были изранены камнями. Подняться вверх на тропинку не было никакой возможности. Пришлось идти по оврагу по колено в воде. Дождь не переставал. Так продолжалось до самого Харара. Лишь на подъезде к городу ливень прекратился и выглянуло солнце.

На высоком холме раскинулся Харар – один из самых крупных и важных городов Эфиопии.

Стража опросила путников. Ворота распахнулись, и всадники въехали в город.

Итак, пробег совершен. Ни один европеец до сих пор не решался в сопровождении всего лишь двух проводников ехать по местности, где вдоль караванной дороги тянулся длинный ряд могил европейцев, погибших от рук кочевников. Путь от Джибути до Харара проделан за девяносто часов – на шесть-восемнадцать часов быстрее, чем это удавалось профессиональным курьерам.

Скоро к дому, где расположились приезжие, подъехал конвой, присланный правителем города – геразмачем Банти. Булатович, в своей блестящей офицерской форме, направился к дому геразмача. Теперь предстояло не менее ответственное дело, чем пробег из Джибути до Харара, – переговоры с правителем города. Этого человека, нерешительного и далекого от политики, надо было склонить к самостоятельному решению помочь русскому отряду. Только это могло оправдать весь тот риск, на который пошел Булатович, решившись отправиться в Харар.

На переговоры ушло четыре дня. На все доводы русского офицера геразмач Банти отвечал: «Я написал в Энтото и жду ответа». В конце концов Булатович прибег к угрозе русский отряд немедленно возвращается в Россию, если ему сейчас же не будут выделены мулы. Угроза подействовала. Мулы были собраны и отправлены в Джильдессу.

Теперь прибытие русского отряда в Харар ожидалось со дня на день. Можно было передохнуть, посмотреть город.

За час или два до восхода солнца размеренные удары церковных колоколов будят спящий город. В церкви начинается служба. В полумраке храма толпа молящихся окружает алтарь. Слышно пение священников, видны их белые фигуры, раскачивающиеся в ритуальном танце под аккомпанемент барабана и цимбал. Стены церкви чисто выбелены и увешаны иконами – без рам, без киотов. На паперти, совсем как на Руси, толпятся нищие, калеки, жалобно выпрашивающие подаяние, полуголые галасские плакальщицы, терпеливо ожидающие найма.

Узкие улочки как лабиринт его ним можно ходить бесконечно, незаметно переходя из одной в другую. Вот большой добротный дом – это старый дворец раса Меконнена, правителя Харара. Сейчас его – нет в городе, он – как почти всю свою жизнь – в военном походе или при дворе. В этом же доме размещаются все правительственные учреждения Харара.

Над воротами – лепной герб Эфиопии два лежащих льва. На перекладине ворот в беспорядке прибито штук восемь высохших слоновых хвостов и хоботов. Из дворца за небольшую плату выводят на показ льва раса Meкопнена. Лев совсем молодой, он сердито озирается и рычит на толпу.

Снова узкая улочка – она выводит в самый центр харарской жизни – на базар. Огромная площадь, окруженная лавчонками, навесами, запружена народом. Прямо на земле, поджав ноги, сидят женщины в кожаных юбках, руки и ноги их украшены огромными оловянными браслетами. Тут же разложены товары – ярко-желтые лимоны величиной с детскую голову, табак в корзиночках, бананы, перец, куски полотна.

На самом высоком холме города строится новый дворец раса Меконнена. Он квадратной формы, с огромными окнами. На плоской крыше – несколько башенок со статуями фигуры в зеленых и синих мундирах держат в руках сабли и ружья. Харарцы окрестили эти фигуры именами итальянских генералов, разбитых недавно при Адуа. Внутри дворца – множество каморок, коридорчиков. Видно, что дворец строится без плана, как попало. Но зато основательно арки в переднем зале могли бы с успехом поддерживать мост. Мастера-индийцы расписывают стены пестрыми восточными фресками. С крыши дворца открывается чудесный вид на горы, кофейные рощи и банановые сады.

Под вечер усталость свинцом налила ноги. Булатович зашел в кофейню. Владелец ее, бойкий грек Саркиз, вынес европейцу маленькую чашечку чудного харарского кофе с мягким белым хлебом. Саркиз без умолку болтал на ломаном французском языке – видно было, что он несказанно рад новому лицу, ведь европейская колония в Хараре невелика – два десятка купцов да два-три агента торговых фирм.

Булатович не долго оставался в Хараре. Вскоре в город прибыл русский отряд Красного Креста, и через несколько дней все было готово к выступлению в Энтото. Но перед самым отъездом Н. К. Шведова пригласил геразмач Банти и сообщил, что из Энтото получено распоряжение задержать русских в Хараре.

И снова А. К. Булатович собирается в дорогу. Он Должен как можно скорее прибыть в Энтото и добиться У негуса отмены этого приказа. На сей раз предстоял еще более длинный путь – 700 километров – через Данакильскую пустыню…

Остались позади леса, окружавшие Харар, началась степь. Дорога спускается в глубокую долину. Там шумит и бурлит дикий Аваш. Мулы переходят его осторожно – долго выбирают место, куда бы можно было поставить ногу. Потом снова подъем. Трава становится ниже, исчезают банановые рощи – их сменяет колючая мимоза.

В Бальчи – небольшом селении у дороги – остановились на отдых. Здесь есть монастырь. Посреди двора – круглая церковь. В полумраке церкви – ее маленькие окошечки прикрыты ставнями – Булатович увидел алтарь, весь увешанный иконами – так же как и в Хараре, иконы тесно лепились друг к другу в полном беспорядке. Узнав, что московский гость осматривает храм, вышел старик священник с худым бритым лицом и коротко остриженными волосами. Слабым голосом он произнес благословение и охотно стал показывать иконы.

Пониже икон – картины. Священник поясняет, что всадник под двумя зонтиками, едущий по желтому песку пустыни, – это император Менелик, а сзади него – императрица Таиту. В углу картины – два квадратика. В одном слон, пронзенный копьем, в другом – сраженный лев. Это запечатлены охотничьи подвиги негуса.

По дороге в Энтото не обошлось без происшествия, и притом неприятного. О нем не упоминает Александр Ксаверьевич в своих книгах, умалчивают об этом пока и архивы. Лишь со слов Николая Степановича Леонтьева мы знаем, что на Булатовича и его спутников напали кочевники-данакильцы и отобрали у них все вещи и мулов, оставив их среди пустыни без всяких средств передвижения и воды.

Н. С. Леонтьев – отставной поручик лейб-гвардии уланского полка – фигура чрезвычайно колоритная. Авантюрист международного класса, заинтересованный – лишь в личном обогащении, он был не лишен энергии, предприимчивости и способностей. Именно в силу этих качеств Леонтьев организовал на свои средства экспедицию в Эфиопию и во многом способствовал установлению дипломатических отношений между ней и Россией. Затем он поступил на службу к Менелику, был назначен правителем Экваториальной провинции и возведен в сан дадьязмача. На этом посту Леонтьев повел себя таким образом, что негус расстался с ним без всякого огорчения и даже намекнул на необязательность его появления в Эфиопии. Умер Леонтьев в 1910 году в Париже.

^{Вершина Энтото Собрание А. И. Кохановского (1913 г.)}

31 мая 1896 года Леонтьев со своими людьми по делам выехал из столицы в Харар и через три дня – 2 июня – около 11 часов утра натолкнулся на терпевших бедствие Булатовича и его спутников. Вероятно, это была первая встреча русских путешественников в Африке. Нужно отдать должное Леонтьеву он щедро снабдил соотечественника всем необходимым для продолжения пути и, кроме того, дал рекомендательные письма к проживавшим в Энтото французам Клошету и Мондону-Видайе.

…И снова дорога по голой однообразной степи. Наконец, на горизонте показались горы. Проводники оживились и закричали: «Энтото! Энтото!»

Но в Энтото ли сейчас негус или в своей новой резиденции – Аддис-Абебе, где он пребывает в последнее время все дольше и чаще? Объединив страну, Менелик решил перенести свою резиденцию из Анкобера в район возвышенности Энтото, где некогда, как гласило предание, находилась столица императора Лебпе Дангеля, правившего в начале XVI века. Однако здесь давала себя чувствовать высота – 2800 метров над уровнем моря, не хватало воды, отсутствовали леса. Словом, место для столицы было выбрано неудачно, и Менелик это скоро понял.

Тогда он вместе со своим двором обосновался несколько ниже на склонах Энтото, вблизи источников Филвоха. По желанию супруги негуса, императрицы Таиту, новая столица в 1887 году была названа Аддис-Абебой – «Новым цветком». Некоторое время и Аддис-Абеба и Энтото, отдаленные друг от друга несколькими километрами, считались резиденциями императора, пока к 1890 году он не покинул Энтото окончательно.

Сколько Булатович не всматривался – не заметно никаких признаков большого города. Но вот часа через три две большие горы расступились – и в чаше, окруженной со всех сторон отвесными горами, показалась Аддис-Абеба.

Дорога, пыльная и широкая, вела всадников мимо круглых глинобитных хижин вверх, на холм, где за белой круглой стеной высился дворец негуса – Гиби.

Менелик, узнав о прибытии русского курьера, не стал откладывать аудиенцию. Булатович получил приглашение в Гиби.

Его проводили в большой круглый зал дворца. Крытую соломой высокую крышу подпирали кипарисовые столбы. В зале царил полумрак. В глубине, в громадной нише, под шелковым балдахином с крестом наверху на троне сидел негус, со всех сторон обложенный подушками. Булатович увидел только его лицо – широкое, добродушное, опушенное черной бородкой, и черные руки, положенные на подушки.

Аудиенция началась.

Пока окончательно не выяснено, чем было вызвано распоряжение негуса задержать русский отряд в Хараре. Ни в одном из писем и донесений Булатовича нет описания этой аудиенции. Известно только, что после переговоров русский санитарный отряд получил разрешение идти в столицу. В докладной записке, составленной по донесениям из Эфиопии председателем Российского общества Красного Креста генерал-адъютантом М. П. Кауфманом, так объясняется первоначальная холодность негуса: «Как оказалось, абиссинцы, привыкшие к тому, что европейцы являются в Абиссинию, преследуя главным образом личные выгоды, не могли понять бескорыстного назначения отряда, потому некоторые расы были против прибытия нашего отряда в Энтото. Разъяснения Булатовича не только убедили негуса поспешить с разрешением, но даже вызвали с его стороны нетерпение к скорейшему прибытию отряда». А в донесении главы русского отряда, отправленном в Петербург 3 августа, содержатся еще некоторые, небезынтересные детали: «Причиною задержки было незнакомство с идеей Красного Креста и непонимание цели, с какой идут русские в Энтото. Полагая же, что раз мы русские, то нас следует принять хорошо, а в период дождей в Аддис-Абебе мало войск, император боялся, с одной стороны, что, так сказать, посольство из России останется недовольно встречей, а с другой – его величество признавал решительно невозможным для нас путь во время дождей по столь трудной дороге».

Русский отряд, окруженный теперь заботой самого императора, быстро, без задержек, продвигался к Аддис-Абебе. А Булатович получил возможность познакомиться с новой столицей.

Собственно, города пока нет – нет улиц, домов, есть хижины вокруг дворца, соединенные тропинками, да круглые церкви со звездами из страусовых яиц вместо крестов. И жизнь здесь не похожа на столичную – она уныла, однообразна.

^{Менелик II. Собрание А. И. Кохановского (1913 г.)}

Булатович вышел на улицу часов в десять – солнце уже высоко поднялось, только что закончилась церковная служба, и вельможи верхом на мулах, а бедные пешком направлялись к своим хижинам или к базару. Улицы были тихие и сонные. Лишь у одной хижины толпились люди и что-то оживленно обсуждали. Оказалось, у хозяина хижины украли ружья, и сейчас начнется расследование. Вскоре показалась процессия, во главе которой шел мальчик лет тринадцати. Его ввели в хижину, откуда исчезли ружья, и дали выпить какого-то, видимо наркотического, напитка. Уже через минуту мальчик впал в полубессознательное состояние – его глаза стали пусты и неподвижны. Как сомнамбула, он двинулся вперед, а толпа не отставала от него ни на шаг. Как выяснилось потом, этот мальчик – «либечай» должен был идти прямо во двор вора и лечь на его постель. Но вера во всемогущество либечая была так велика, что не успел мальчик пройти нескольких метров, как раздались крики – оказалось, ружья подброшены к забору. Разочарованная толпа начала расходиться, и снова вокруг стало тихо, безлюдно. В полдень вся Аддис-Абеба спит. К вечеру город просыпается для того, чтобы очень скоро, едва только солнце спустится за фиолетовые горы, заснуть вновь. Ночью полицейские, одетые в синие итальянские плащи, с ружьями и палками, бродят между хижин и по повелению негуса забирают всех, кто осмелился выйти на улицу после захода солнца.

26 июля русский отрад Красного Креста прибыл в Аддис-Абебу.

Негус Менелик, все время следивший за продвижением русских из Харара в Аддис-Абебу, распорядился о том, чтобы встреча была самой торжественной. При въезде в столицу выстроились войска императора. Впереди, в окружении офицеров, на которых по случаю особого торжества были надеты накидки из львиных шкур, стояли расы. Его высочество Хайле Мариам, двоюродный брат императора, возглавил шествие. Еще никогда и яркому царь царей не оказывал такой чести. Русский отряд прибыл прямо во дворец. Торжественная аудиенция длилась более часа. Менелик был любезен, радушен, благодарил русских за помощь. Все придворные были поражены столь продолжительной и пышной аудиенцией. И конечно же, европейская колония в Аддис-Абебе не преминула отметить ту холодность и сухость, которую император Менелик проявил в очень короткой аудиенции посланцу папы Льва XIII коптско-католическому епископу Кириллу Макарию.

Уже через пять дней русский госпиталь в Аддис-Абебе начал принимать больных. Еще до прибытия отряда Менелик купил для русских усадьбу и лично давал указания рабочим, как отделать помещение. Генерал Шведов два раза был у Менелика по его приглашению. В своем донесении в Петербург Шведов писал, что император «твердо высказал, что теперь верит и ценит бескорыстную дружбу России к Абиссинии и останется неизменным в своих благодарных чувствах к России… «В то время, когда я воевал, – сказал император, – те, кто ближе ко мне и заявляют о дружбе, не протянули мне руку помощи. Россия далеко, она одна прислала мне помощь. Я искренне благодарен России и никогда этого не забуду».