Текст книги "Искатель. 2014. Выпуск № 08"
Автор книги: Ирина Станковская
Соавторы: Михаил Федоров,Анатолий Королев,Василий Щепетнёв,Алена Трошкова,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
Флорентина приветливо улыбнулась такому единодушию, точно совпадающему с ее мыслями и настроением. Но столь ослепительный свет не щадит никого, и сейчас, красочным жизнеутверждающим утром, бесстыдно и откровенно бросающий обжигающие лучи на все то, что хотело бы остаться незамеченным в тени, он играл золотистыми отблесками на сухих щеках старушки, не оставляя без внимания ни одной морщинки, ни одной неровности. В окружающем ее фигуру солнечном ореоле было нечто сюрреалистичное и вместе с тем возвышенно-торжественное.
В сознании девушки промелькнуло уже далекое и призрачное воспоминание о днях тяжелой болезни. Она лежала в полубредовом состоянии и переживала мучительные часы кризиса; ее бросало то в невыносимый жар, то в пронзительный холод. В тот момент мысли, как и речь, были настолько логически бессвязны, что она не могла поручиться за безусловную реальность происходящего, но, казалось, навеки запомнила страшный миг, когда внезапно повеяло безвестным холодом, не только сковывающим члены, но и затрудняющим само дыхание жизни замораживающим дуновением неизбежности. Ее тело до сих пор помнило оплетающую ледяную паутину: так паук заматывает в свои липкие сети нелепо барахтающуюся добычу. Было в этом нечто столь неестественное и насильственное человеческой природе, претившее философской концепции жизни, что у девушки при воспоминании об иррациональном холоде судорожно замирало сердце. Страшно было снова мысленно возвращаться в те жуткие минуты, но именно облик старой няни навлек на нее похожие ощущения. Глядя на nounou радостным утром, Флорентина уловила родственность внешнего образа старушки с дуновением смерти, но все перекрывало иное, не внушающее тревогу и страх: безбрежный покой и волны мудрости источали искрящиеся, блестящие старческие глаза. Они будто говорили, что здесь еще не конец, нечего и думать об этом, а стоит со смирением принять щедрый дар, открывающий бесконечные просторы сокровенного знания, не доступного никому из земных смертных.
Вскоре после полудня к девушке зашли maman с лечащим больную врачом, приехавшим к ним издалека по просьбе взволнованной матери. Дела Флорентины несомненно пошли на поправку, и доктор поспешил покинуть негостеприимный дом со столь странными для него обитателями, обособленно жившими в огромном готическом замке в самой глубине леса. Уезжая и испытывая невероятное облегчение, врач все же чувствовал лицемерное удовлетворение от того, что он посетил это мрачное место, печально известное по рассказам и преданиям в городе. Пряча усмешку в густые смоляные усы, он с предвкушением ждал того момента, когда сможет поделиться впечатлениями с родными и близкими друзьями. Стоит только кинуть мимолетный взгляд на этого заурядного в своем любопытстве человека, и можно быть уверенным в том, что городские байки и легенды изрядно пополнятся уже этим вечером.
Так как здоровье почти полностью восстановилось и няня в любой момент могла удалиться в свои привычные покои, девушка решила, что пора наконец действовать и попытаться расспросить ее о событиях минувшего времени, а заодно и выказать ей искреннюю благодарность, излить которую было необходимой потребностью.
– Ма chere nounou, вы дни напролет просиживаете у моей пог стели, ухаживая и развлекая мое уныние любимыми с детства рассказами, что, право, я чувствую себя несколько виноватой, но также и безгранично благодарной вам. Если бы не вы…
Ее голос обессиленно дрогнул, и старушка хотела было что-то сказать, но Флорентина предупреждающе подняла руку, жестом прося не перебивать ее и выслушать до конца. Няне только и оставалось, что чуть склонить седовласую голову набок и доброй улыбкой, оставляющей вокруг себя лучистые морщины, приободрить юную воспитанницу.
– Я чрезвычайно признательна вам за всю доброту и внимание, которыми вы окружили меня во время болезни. Знаете, в раннем детстве мне казалось, что вы всегда будете рядом, будете неотъемлемой частью моей жизни, меня самой, но потом вы внезапно отдалились – о, я прекрасно понимаю, что вы ни в коем случае не хотели этого – и я думала, что наше общение безвозвратно утеряно. Но вот вы снова сидите рядом, смотрите на меня такими родными добрыми глазами, и я вдруг ощутила, что вы никуда не исчезали из моего сердца, а более того, всегда будете занимать в нем самое значимое и дорогое место.
Девушка смущенно замолчала, потупив слезящиеся глаза. В наступившей тишине особенно нежно прозвучал несколько хрипловатый низкий голос няни:
– Что ты, Flora, девочка моя, для меня безграничная радость – забота о тебе. Я и не мечтала, что мне еще доведется случай побыть немного с тобой. Одна отрада для меня осталась.
– Ecoutez-moi[9], но ведь до моего рождения вы растили та mere, n’est-ce pas?[10] Прошу вас, моя милая няня, расскажите мне о ней, пролейте немного света на столь давние события! Мне не к кому больше обратиться: свидетелей прошлых лет больше не осталось, а те, кто что-нибудь знает, упорно молчат, как по чьему-то велению. Так странно и печально осознавать, что о самом близком человеке знаешь меньше, чем о любом другом из учителей или слуг.
Старушка внимательно и чересчур проницательно всмотрелась в Флорентину, решаясь на нечто важное и необратимое. Слегка поведя плечами, словно освобождаясь от наплывших воспоминаний, и еще больше сощурив старческие глаза, отчего они превратились в тонкие щелочки с расходящимися в стороны глубокими морщинами, она села удобнее в плетеном ротанговом кресле и, взяв в умелые руки почти законченное вязание, мерным тоном начала свой рассказ. Под янтарными солнечными лучами, прорезающими витражное окно, сухая фигурка няни будто подергивалась рябью, отчего весь ее облик представлялся частью старинной истории, уже припорошенной извечной пылью времени.
– Pourquoi pas? Bien sur[11], ты имеешь полное право знать об этом. Не буду утруждать тебя выслушиванием подробностей и моих пространных размышлений: я всего лишь расскажу тебе вкратце семейную историю, ту, которую наблюдала в течение многих десятилетий, а выводы и мнения о ней останутся твоей собственной прерогативой.
Зная свою матушку меланхоличной и глубоко скорбной особой, ты вряд ли сможешь представить, сколь радостным и непоседливым ребенком она была. Да, в то время мы жили в столичном городе, в небольшом родовом особняке недалеко от исторического центра, в почитаемом и уважаемом доме с семьей важной и исключительно аристократичной. Она и в детстве была красивой малюткой, а к возрасту, в котором ты сейчас как раз находишься, расцвела пышным цветом, так что вопрос о замужестве встал с внезапной остротой. Многие семейства желали породниться с прекрасной юной девушкой, да еще с таким завидным наследством и приданым. Но если она и в детстве отличалась сумасбродством и своенравием, то с возрастом эти качества стали лишь сильнее, скрывшись от посторонних глаз покровом лисьей хитрости. Не скрою, мне, как ее гувернантке и наставнице, приходилось особенно тяжело: не раз, во время отчаянных авантюр, я становилась ее невольной соучастницей во всевозможных проделках и всеми силами старалась предотвратить порой неизбежную беду, когда разве что чудо спасало ее девичью честь и доброе имя.
– По вашим словам выходит, что она вела весьма распутный образ жизни, а он никак не подходит по характеру maman. Даже в игривую беззаботную юность сложно вообразить ее такой личностью.
– Pas tout a fait[12], Flora. Да, ее проделки носили не невинный, но и далеко не распутный характер. У нее были цепкий ум исследователя и решимость авантюриста, приправленные недюжинным любопытством и безрассудной смелостью. Внушив себе какую-либо мысль или фантазию, ей было необходимо немедленно претворить идею в жизнь. Я считаю, что это составляло ее слабость, порожденную наследственной нервной болезнью и взращенную родительскими баловствами и попустительствами. Пока в ее голове рождался очередной план приключения или чьего-нибудь розыгрыша, она всегда пребывала во взволнованном и излишне возбужденном состоянии (ей вообще была свойственна некоторая духовная, близкая к болезненной, экзальтация), но как только приступала к исполнению задумки, лихорадочный блеск глаз сменялся холодной отрешенностью и сдержанностью, что даже самый искушенный психолог не мог заподозрить ничего сомнительного. Частые перепады настроения пугали и настораживали. Но чего не припишешь горячности юной натуры и искрящейся, словно дивное шампанское, молодости?
Несмотря ни на что, плохо думать о матушке не стоит, mа Flora. Выдумки ее отличались скорее забавой и остротой, чем злобой и бессердечием, и носили отпечаток смешного каламбура.
Твоя младая матушка обладала поистине теплым сердцем и открытой нежной душой. Так что когда в городе появился один чрезвычайно интересный и загадочный господин, но необыкновенно замкнутый и будто сердитый на всех за что-то, она непременно хотела видеть его и, может быть, завести дружеское знакомство, упрямо отклонив все заверения родственников о том, насколько странен и угрюм этот привлекательный человек.
Близилось Рождество, а с ним и обязательный ежегодный бал, проводимый в доме у одного из городских советников, где по этикету должны были присутствовать все самые почтенные и родовитые семьи. Роду Рафферти, из которого вышла и ta mere[13], в том году приходилось нелегко: семейное дело в области текстильной промышленности приносило все меньше денег, а вкупе со страстным увлечением отца игрой в карты средства для проживания постепенно измельчались и грозили опустить древнее семейство на самое глубокое дно безденежья. Родители были в отчаянии. Оставалось несколько приемлемых выходов из возникшего положения, и, не желая закладывать последний оставшийся дом, принадлежавший их роду много столетий, они решили как можно быстрее выдать замуж уже вполне взрослую дочь. Но с каждым днем сделать это становилось все труднее: многие были осведомлены о тяжелом материальном положении семьи и, что считалось совершенно естественным, не очень-то хотели впускать в род бесприданницу.
– Ох, как низко! Вот она, цена дружбы, – перед лицом истинного несчастья люди оказываются бессильны и равнодушны. Неужели все общество насквозь было пропитано таким омерзительным лицемерием? Как же тогда хорошо, что я никогда не имела сомнительного счастья познакомиться с ним!
Ее наставница грустно улыбнулась краешками тонких губ и понимающе покачала головой.
– Тебе это кажется лицемерием, и, несомненно, так оно и было. Но постарайся понять и их: в обществе больше всего ценились капитал и власть, существующие в обоюдной зависимости друг от друга, и именно от этого зависел сам статус семьи. Личные привязанности и близкая дружба не играли здесь важную роль, знакомства и визиты продолжались как и прежде, но, по сути, замужество – наполовину выгодная сделка, где любовь и чувства занимают едва ли не последнее место. Попадались, конечно, на зависть всем уже замужним дамам и редкие исключения, но в большинстве случаев дело решалось без личного мнения жениха и невесты. Ты спросишь меня: неужели люди не понимали, какое зло они причиняли собственным детям? Но пойми, что такое положение вещей было для них вполне естественным и единственно верным. Некоторая моральная дихотомия[14] существовала всегда. Подумай над этим, а я продолжу свой рассказ.
Подъезжая в тот памятный, по-зимнему морозный вечер к дому, где проводился рождественский фал, никто не мог даже представить, к каким неожиданным и печальным событиям он приведет. И все же это было неизбежно. Я не имела никакого права сопровождать мисс Рафферти на бал, поэтому, впрочем, как и всегда, осталась дома у очага ждать возвращения хозяев поздней ночью, а вернее – только ранним-ранним утром.
Когда мисс вернулась, несмотря на видимую усталость, которая валила ее с ног, ни о каком сне не могло быть и речи – так она была возбуждена танцами и одним новым знакомством, которого ждала с нетерпеливым любопытством. Я насилу ее тогда успокоила, помогла снять бальный наряд и переоблачиться в уютное домашнее платье. Она беспрестанно мерила беспокойными шагами пространство своей спальни и в волнении заламывала хрупкие руки; дыхание вырывалось из ее груди прерывистыми толчками, и, казалось, из самого сердца исходили восклицания и бессмысленные для непосвященных в мысли девушки людей фразы. Припоминаю, звучало нечто отдаленно похожее: «Ах! Отчего же maman не желает даже слушать об этом? Что за насмешка судьбы?.. Нет, я не могла ошибиться. Это очень чуткое сердце, отягченное страданием и одиночеством, нежное, но закрытое посторонним. А какая безграничная тоска кроется в тумане серых глаз! Да как они смеют так думать о нем? Что за бездушное сборище людей без капли естественного человеческого гуманизма в крови! Безликая толпа порицателей и завистников. Да, именно, я так и поняла – это же всего лишь зависть и злоба… Что мне придумать? Как быть?.. Ох, чья жестокая рука бросила ледяной камень в твое сердце? Да нет же, я не могла ошибиться в твоем взгляде…» et cetera, et cetera. Это больше было похоже на бред, но по рассказам на следующий день я вскоре поняла, что встреча с таинственным господином состоялась, и он занял прочное место в добром, восприимчивом сердце юной девушки. Как и подобает в таких случаях, начались визиты в наш дом, с каждым разом все более продолжительные и частые. Не оставалось никаких сомнений в намерениях мужчины, отчего серьезные разговоры между родителями о возникшем положении также участились. Их стремительное сближение поразило всех горожан: не было на балу людей, которые бы не видели, с каким суровым и неприступным выражением лица он разговаривал с очаровательной тем вечером девушкой. В продолжение беседы его черты становились более хмурыми, и казалось, единственным его желанием было – как можно скорее оказаться подальше от этой докучающей особы. Тем невероятнее становились последующие события в глазах людей.
О мистере Деллинге ходили разные слухи в городе, отчасти из-за его загадочного и совсем недружелюбного семейства. Если кто и заезжал в столицу, то исключительно по делам, не обременяя себя элементарным вежливым общением, поэтому о них едва ли что знали. Крутой и суровый нрав не располагал к близкому знакомству и друзьям, но их родовитая и породистая красота неизменно привлекала всеобщее внимание. Выезды в свет бывали еще реже – пару раз в год, если повезет. Про них ходило в народе много нелицеприятных и порой отвратительных историй, но в обществе все с уважением преклонялись перед высоким социальным статусом и неприличным богатством мистера Деллинга и чинной пожилой супружеской четы, практически не появляющейся на людях. Вероятно, они переехали в другое имение еще до женитьбы сына, поскольку я, всегда сопровождавшая мою матушку, больше их никогда не встречала. В его выборе они видели только блажь и так и не смогли с этим смириться.
Да, много сплетен было распространено в городских домах и селениях. Но тем не менее они не затрагивали безусловный авторитет и превосходство рода Деллингов. Да и физическая красота играла здесь не последнюю роль, разве что в небольших узких неофициальных кружках позволяли себе сказать смелое и острое словцо в адрес почтенного господина. Родители мисс Рафферти были вынуждены покориться обстоятельствам и скрепя сердце согласиться на рискованный брак, спасавший их незавидное материальное положение. Вскоре мисс дала согласие у алтаря и совершенно счастливая уехала в замок, будучи уже миссис Деллинг…
Захваченная рассказом Флорентина не сразу заметила, что няня замолчала, что-то обдумывая, и, по-видимому, была всецело погружена в воспоминания о прошлом. Девушка тоже была полна новых образов и впечатлений; она искренне недоумевала: почему никто не хотел ей рассказывать о прошлом maman и об отце? Разве в этой истории есть что-то предосудительное? Наоборот, вполне логичная и понятная цепь событий – до определенного момента. Ведь впоследствии должно было произойти нечто непредвиденное, отчего maman пришла в такое состояние, а имя отца не произносилось вслух ни разу, сколько себя помнила Флорентина. Многие вопросы, подстегивавшие любопытство, заставили девушку прямо высказать пришедшие на ум мысли, в ответ на которые няня тяжело вздохнула и решилась продолжить прерванную историю на свой страх и риск:
– C’est ça[15], моя бедная Flora. Мы незаметно подошли к той части истории, которая должна навсегда остаться в тени и не тревожить наследников мрачными семейными тайнами. Но раз уж я начала рассказ, мне надо довести его до логического конца, тем более ты все равно рано или поздно узнаешь правду. Скажи, обращала ли ты внимание на портрет молодого мужчины, висящий в галерее с правого края? Какие мысли приходили тебе в голову, когда ты видела его лицо?
Няня слишком хорошо знала Флорентину, чтобы не догадаться о ее беспрестанных похождениях по просторам величественного необъятного замка, где роскошная картинная галерея не могла не привлечь к себе пристальное внимание девушки. Разумеется, она помнила этот портрет, ибо имя, выгравированное на золоченой табличке, расположенной аккурат под рамой, не оставляло сомнений об изображенной личности. С полотна на нее смотрел мужчина лет двадцати семи, выглядел он совсем молодым, но уже с приобретенными чертами несгибаемой муже^ ственности и надменной суровости. В малейших особенностях) наружности его лица и холеных рук выражались накопленные^ столетиями и переданные через досточтимых предков благородные, породистые черты и качества. Сероглазый наследник, будто важный принц королевских кровей, смотрел свысока колким холодным взором, а искривленный в усмешке уголок тонких, четко очерченных губ придавал оттенок презрительного высокомерия всему его облику. Густые светло-русые волосы, зачесанные назад и ниспадающие мягкой волной на плечи, открывали характерный высокий покатый лоб, отчего его глаза казались немного навыкате. Вся фигура молодого аристократа, вплоть до гордой посадки головы, кричала об амбициозности и недосягаемо высоком социальном статусе.
В первоначальный момент холодная величавая красота произвела отталкивающее воздействие на Флорентину, так что она, не задумываясь над глубинными причинами, избегала приближаться к портрету, но изображение настолько четко отпечаталось в памяти девушки, что ей казалось, будто она снова воочию смотрит на него. Теперь же, после начала рассказа няни, за колким ледяным взором, острым ядовитым клинком пронзающим насквозь все и видимые, и скрытые обыкновенному человеку вещи, девушке чудилась ранимая и чувствительная душа, скорее болезненно восприимчивая, чем угрюмо злая: душа, подточенная яростными внутренними волнениями, акцидентально[16] проявляющимися в его безупречном, но несколько странном облике. Нечто похожее наблюдалось во всех изображениях предков – неизбежность, висящая над их непокрытыми головами на тонком конском волоске, как дамоклов меч, обреченность, пронизавшая легендарные личности с самого рождения и медленно отравлявшая, подобно Conium maculatum[17], даже самых сильных духом и плотью.
– Да, Flora, вижу, что ты понимаешь мою мысль. Он был, несомненно, болен, так же как и его бесчисленные предки, одной разновидностью расстройства нервной системы, вот только беда в том, что болезнь скрыта и дремлет до поры до времени, пока не появится достаточно сильный раздражитель, прорывающий духовный абсцесс.
Новоявленной миссис Деллинг не на что было жаловаться: невероятных размеров старинный замок, превосходящий по роскоши и изысканному вкусу внутренней отделки ее бывший родной дом, полностью вступал в ее распоряжение, дела родителей с легкой руки авторитетного мужа быстро наладились, а перед блистательной красотой молодого господина самые взыскательные особы склоняли головы. Даже в смелых эфемерных мечтах она не могла и помыслить о таком счастливом будущем, тем более что мужчина в полной мере отвечал всем ее душевным порывам. Я, по горячей просьбе своей бывшей воспитанницы, переехала сюда вместе с ней, где и живу, как ты видишь, по сей день. О, она, безусловно, была счастлива, это очевидно и сейчас, а будущая жизнь ей казалась безмятежно светлой и лучезарно прекрасной, как всегда и бывает в девятнадцать лет.
Стоило им немного освоиться в совместной жизни внутри древнего замка, начались долгожданные выезды в свет, впрочем, совсем немногочисленные: мистер Деллинг не привык изменять собственным привычкам, несмотря на всю любовь к молодой жене и заботу о ней. Но, изредка приезжая в город, они неизменно радовали родственников и критично оценивающий высший свет гармоничностью и внезапной приятностью общения, поначалу несколько скованной, но искренней. В скором времени, спустя несколько лет, она стала носить тебя, поэтому о поездках не могло быть и речи. Твоя матушка расцвела невиданным цветком, а заботливый муж грозился перейти все пределы внимательности и чрезмерной обходительности, ухаживая и лелея ее. Никогда ранее, да и потом, она не была так безгранично счастлива, довольна и весела.
Перемены произошли не сразу, а может, по невнимательности или от бессознательного нежелания замечать горькую истину на них просто не обращали внимания, – как знать, возможно, им и удалось бы избежать роковой неизбежности.
На первых порах никто не заострял внимание на странном лихорадочном блеске его всегда спокойных и ясно уравновешенных глаз, но если и видели неладное, то с наивной уверенностью причисляли волнение к близкому рождению ребенка: мужчинам ведь тоже не чужды сентиментальность и тонкость чувств, особенно ему. Но вскоре явно начавшаяся неврастения привела его к тягчайшему расстройству психики и рассудка с мучительными астеническими проявлениями. Характер и поведение мистера Деллинга претерпели также разительные перемены. Они настолько контрастировали с его прежними привычками и милыми странными особенностями, присущими ему, что близкие и родные люди испытывали беспредельную тревогу за него, а после каждой краткой попытки завести душевную беседу или развеять его мрачное уныние – неконтролируемый страх и зыбкий подсознательный ужас. В некоторые минуты им завладевала такая беспричинная ярость, что нам оставалось лишь трепетать и молить Бога о скором избавлении от очередного гнусного припадка. Однако за ним следовали благословенные часы – а иногда и дни – застывшей тишины и тягостного покоя: господин впадал в крайне апатичное состояние, похожее на абулию[18], вырвать из которого его мог только новый безудержный по силе к мощи припадок.
Конечно, твоя матушка приглашала в дом лучших докторов, но – безрезультатно: едва ли кто-нибудь из них задерживался дольше, чем на пару минут! В городе быстро поползли слухи о невероятной болезни последнего из рода Деллингов. Злые языки с убежденностью стали уверять всех в том, что болезнь завладела им еще с юности, проявляясь в его дьявольском темпераменте и нездоровой мрачной угрюмости, другие же просто посетовали на жалкое угасание почтенного человека и занялись своими прерванными делами. Та mère не желала огласки и перестала вызывать бесполезных докторов в замок, предпочитая обходиться своими силами и терпением. Он же всеми возможными способами отрицал свое плачевное состояние и, кажется, даже не слышал увещевающие речи отчаявшейся молодой жены; его беспокоило одно: кратковременные потери памяти, сопровождавшие приступы гнева или вообще появлявшиеся без видимой на то причины.
Цо вот настал счастливый миг – родилась ты, ma chère Flora, и это радостное событие панацеей легло на сердца твоих бедных, душевно измученных родителей. Мистер Деллинг ненадолго успокоился и, как всем нам казалось, вновь почувствовал твердую почву под ногами, обретя былую уверенность и самодостаточность. В доме с новой силой зазвучал мягкий мелодичный смех юной матери под аккомпанемент заливающегося то криком, то детским наивным смехом ребенка. Да, ты была очень живым и непоседливым младенцем, как и твоя матушка. На господина нельзя было смотреть без улыбки: какой неподдельной гордостью сияли его глаза, глядевшие на родное чадо! А на исхудалых вследствие болезни скулах заиграл свежий матовый румянец, придав ему вид цветущего и счастливого человека.
Могли ли мы знать в тот момент, что это только отсрочка неизбежного, жалкая в своей бесполезности попытка абстрагироваться, скрыться от страшной судьбы и беспощадного рока?
Я помню тот день в мельчайших подробностях, так, будто он был только вчера: настолько ярко и болезненно точно он запечатлелся в моей многострадальной памяти. Ах! Как бы я хотела забыть те мгновения, внешне ничем не примечательные, но оттого не менее ужасные по своему жуткому скрытому значению. Да, именно тогда произошел окончательный перелом в его-состоянии, определивший скорый конец. Тебе едва минуло два года, и, поскольку ты была чрезвычайно подвижным ребенком, дом был наполнен всевозможным шумом, топотом, криками, смехом и другими вещами, сопровождавшими un enfant[19] в его детских играх. Ton père[20] стал часто исчезать на целый день в необъятных просторах замка, но мы не волновались, полагая, что он всецело погружен в работу, и не смея его тревожить и отвлекать.
В тот памятный мне вечер мы, как и обычно, собрались в стоповой зале за ужином, ожидая прихода главы семьи, который неожиданно задерживался, несмотря на то что при любых обстоятельствах он был безмерно педантичен и пунктуален. Спустя значительное количество времени миссис Деллинг начала заметно нервничать, что выражалось в излишней болтливости и эмоциональном красноречии. В бесплодных попытках избавиться от странного внутреннего беспокойства она наделяла свою речь забавными софизмами и шутливыми парадоксальными рассуждениями, надеясь таким образом рассеять невидимую гнетущую атмосферу, царящую за столом. Временами она замолкала на полуслове, замерев в напряженной позе, будто прислушиваясь к чему-то далекому, чуть хмурила брови и снова возобновляла бессмысленный разговор-монолог. Однако же как бы я ни пыталась вслушаться в окружающую нас тишину, так и не смогла различить что-либо подозрительное.
Все испуганно вздрогнули, когда тяжелые массивные двери отворились с необыкновенной силой и глухим грохотом. В залу скорой походкой вошел мистер Деллинг, но если быть точной – практически вбежал, словно спасался бегством от невиданной опасности. Его жена облегченно улыбнулась, приветствуя запоздавшего из-за работы супруга. Поначалу она весело подтрунивала над его увлеченностью делами, но, внимательно приглядевшись, с ужасом заметила его оцепенелое состояние и поразительно сумасшедший, почти безумный, взгляд мутно-серых глаз. С виду он был совершенно нормален – лишь глаза выдавали пережитый им страх. Мы вернулись к остывшему ужину, решив не заострять на этом внимания. Он же не проронил ни слова за весь вечер, удостоив на прощание супругу сухим кивком головы. Думаю, каждый из нас почувствовал холодное дыхание темнокрылого Азраила, беспокойно витающего над нами, цепко следящего и неутомимо карающего.
Можно сказать, что с того вечера пошел конечный отсчет дней, отводимых отдельному человеку. Я.не узнавала свою бывшую воспитанницу, прежде решительно смелую и искренне смешливую девушку. Из нее стремительно уходила радость жизни, она медленно увядала, как ранимый цветок под безжалостно палящим солнцем судьбы. Причины такого состояния не были загадкой ни для кого: душевный покой мистера Деллинга окончательно пошатнулся, и его болезненная замкнутость и раздраженность крепчали день ото дня. Его исчезновения в бездонных недрах замка становились все более продолжительными – один Бог знает, чем он занимался в это время! – а состояние с каждым днем все безумней. Несмотря на все предпринятые меры, было предельно ясно, что в этот раз он уже не сможет восстановиться как раньше. Казалось, внутренние сдерживающие барьеры его болезни были снесены беспощадным ураганом, разломаны на мелкие острые щепки, беспорядочно разбросаны по всем закоулкам его души, впились неприятной колкой занозой в его туго натянутые нервы.
Как-то днем, проходя мимо гостиной в поисках тебя, я стал свидетельницей сцены, разъяснившей мне всю глубину непознанной болезни, настигнувшей твоего отца в столь молодом возрасте, и крайнюю степень безграничного отчаяния, владевшего его безутешной супругой. Их фигуры были похожи на за стывшие в бесконечности древнеегипетские изваяния аристократичного Эхнатона и царственной, но с отпечатком изнуренной утомленности, женственной Нефертити. Комната был; искусственно затемнена тяжелыми драпировками на окнах сквозь которые едва ли пробивался дневной свет, в камине до горал уголек, создавая приятный семейный уют, – все говорило о расслабленной уединенности супругов, так редко в последнее время выпадающей на их долю. Я уже осторожно развернулась на цыпочках, боясь обнаружить себя и невольно помешать им как вдруг различила невнятное бормотание, еле слышный шепот, исходивший из гостиной. Это никак не походило на разговор, скорее – на горячечный лихорадочный бред. Аккомпанементом ему служили тихие увещевательные мольбы, прерываемые приглушенными всхлипами. Жуткая симфония отчаяния.
Вернувшись, я снова заглянула в гостиную, и – вообрази мое удивление! – моим глазам открылась иная картина, словно искаженное анаморфное[21] изображение. Композиция их фигур ничуть не изменилась: коленопреклоненная супруга все так же застыла у его ног, разметавшееся в стороны платье пышным ореолом легло на мягкий ворсистый ковер, испещренный затейливыми арабесками, а ее дражайший муж, невзирая на исходившее от камина тепло, зябко кутался в шерстяной плед и был бледным до синевы. Тем не менее их образы были полны достоинства и величия и заслуживши кисти самых искусных мастеров. Единственным отличием было приподнятое вверх лицо миссис Деллинг, теперь не скрывавшее ни тонких дорожек слез, непрерывно струившихся из судорожно бегающих глаз, ни искривленных в тихих рыданиях губ, умолявших о чем-то недвижного супруга. Он же не отрывал широко открытых, полубезумных глаз от тлеющего огонька в камине, сосредоточенно и неотрывно вглядываясь в одну точку пространства, будто искал там невидимый скрытый смысл, и шепча бессвязные слова, среди которых я явственно различала лишь одно – Асмодей.
Думаю, ты представила, свидетельницей какой фантасмагоричной картины я стала. Бесцветные дни складывались в столь же тусклые, бесцветные недели, печально тянущиеся и ведущие все ближе к неизбежному концу. Много позже tа mère призналась мне, что в последние, предшествовавшие трагедии дни, ей часто слышались отдаленные пронзительные завывания авлоса под равномерный бой тимпанов, как на культовых дионисийских мистериях. Она предчувствовала кошмарную развязку, но все равно была ошеломлена внезапным несчастьем. Бедная девушка! Как мучительно ей было видеть навечно окостеневшее лицо, искривленное предсмертной борьбой и страданием, но сохранившее все те правильные аристократичные родовые черты с алогичной его образу архаической улыбкой, жуткой, противоречивой и одухотворенной. Казалось, он нашел покой, – преодолев множество преград и выдержав схватку с неведомым.
