Текст книги "Искатель. 2014. Выпуск № 08"
Автор книги: Ирина Станковская
Соавторы: Михаил Федоров,Анатолий Королев,Василий Щепетнёв,Алена Трошкова,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
– Но это в литературе, а в жизни?
– И в жизни не меньше. Я могу привести тебе много таких случаев.
– Да-а, чужая душа – потемки, – вздохнул Вадим.
Размышления Белова и Вадима и нарастающий шум в зале прервал громкий стук молотка судьи, призывающий к тишине.
– Судебное заседание считаю открытым, – произнесла она четким жестким голосом.
Вадиму показалось, что жесткий голос не мог принадлежать молодой симпатичной женщине, одетой в судейскую мантию.
– Нина Петровна – строгий судья, – шепнул Белов, – у нее не забалуешь.
Тем временем слово было предоставлено государственному обвинителю, помощнику прокурора Заельцовского района подполковнику юстиции Лебедеву. Грузный неторопливый подполковник обстоятельно изложил суть дела, перечислил собранные доказательства, подтверждающие виновность подсудимой Лопатиной Ульяны Наумовны в преступлении, предусмотренном ст. 105 ч. 2 УК РФ, и попросил суд назначить подсудимой максимально возможное наказание – пожизненное лишение свободы с содержанием в тюрьме с особым режимом.
– Требуем расстрелять! – раздалось сразу несколько голосу со стороны потерпевших родственников.
– Убийце – смерть!
– Отдайте нам мерзавку – мы наведем суд!
Раздался громкий стук судейского молотка.
– Прошу соблюдать тишину! – повысила голос судья. – Кто будет нарушать – выдворю из зала. Разъясняю для крикунов закон. В нашей стране сейчас действует мораторий на смертную казнь. Максимальное наказание, которое может назначить суд, – пожизненное лишение свободы. Переходим к допросу подсудимой. Подсудимая Лопатина Ульяна Наумовна, признаете ли вы свою вину в умышленном убийстве восьми человек?
– Да, ваша честь, – довольно четко ответила Лопатина.
В зале раздались возмущенные выкрики:
– К стенке стерву!
– Расстрелять убийцу!
– Маньячка не должна жить!
Несколько громких ударов судейского молотка быстро вое становили тишину. В основном не выдерживали отцы погибши наркоманов. Матери же молча утирали слезы промокшими платками. Неожиданно со стула на пол свалилась бедно одетая невысокая простоволосая женщина – Нюра Сажина, оставшаяся после убийства мужа с двумя малолетними детьми.
– Обморок, – констатировал подбежавший врач и через несколько секунд сунул женщине под нос ватку, смоченную нашатырем. Когда Сажина очнулась, врач и медсестра вывели ее из душного зала в коридор.
Судья вновь постучала молотком и объявила:
– Судебное заседание продолжается. Подсудимая, расскажите суду, как вы совершали названные преступления и почему.
Лопатина некоторое время молчала, уставившись в потолок, словно собиралась с мыслями.
– Подсудимая, вам понятен вопрос? – поторопила судья.
– Понятен, ваша честь. Вам я все расскажу. Слесаря Сажина я убила в порыве гнева. За что? За то, что он был не человек, а жлоб. За самый мелкий ремонт сантехники драл семь шкур.
– Выражайтесь яснее. Что значит – драл семь шкур?
– Вымогал деньги, ваша честь. Например, чтобы устранить течь воды из крана, требовал аж двести рублей, хотя обязан был сделать этот ремонт бесплатно. Я и в ЖЭУ на него жаловалась, но там отмахивались, заявляя, хорошо, что хоть такой, как Сажин, работает. Слесари, мол, в ЖЭУ не идут. Работа тяжелая, а зарплата низкая. Вот Жора и пользовался своим особым положением. Ему было безразлично, кто перед ним – человек состоятельный или бедный пенсионер. Когда он пришел ко мне по моему приглашению устранить течь из крана в ванной, то запросил с меня двести рублей. Я ему сказала, что у меня нет таких денег, и предложила ему пятьдесят рублей. Он в ответ усмехнулся и ушел из квартиры со словами: «Сейчас, тетенька, за такие копейки никто и пальцем не шевельнет. Накопишь – тогда сделаю. Знаешь, где меня найти». Хлопнул дверью и ушел. Меня затрясло от обиды. Я схватила пестик от ступки и босиком кинулась его догонять.
– Пестик? – переспросила судья. – Вы имеете в виду пест, которым раньше толкли в ступе мак, перец – черный горошек, сухую черемуху или сахар на пудру?
– Да, ваша честь. У меня нет современных электроприборов, поэтому постоянно пользуюсь ступкой и пестиком.
– Подсудимая, пест или пестик, как вы называете, чугунный или бронзовый?
– Чугунный, ваша честь.
– По-вашему, сколько он весит? Приблизительно.
– Килограмма на два потянет, ваша честь. А может, и больше.
– Где этот пест сейчас?
– Дома, ваша честь. В ступе. При обыске на него даже внимания не обратили.
– Вы готовы добровольно выдать названный пест для приобщения к уголовному делу?
– Да, ваша честь.
– Подсудимая, вы остановились в своих показаниях на том моменте, когда босиком кинулись догонять слесаря Сажина. Почему босиком?
– Чтобы Жора не услышал погони.
– Сажин спускался на лифте?
– У нас пятиэтажка, ваша честь, лифта нет.
– Продолжайте.
– Я догнала Жору уже в самом низу и ударила его пестиком сзади по голове. Он упал. Я подумала, что если он очнется, то мне несдобровать. И я ударила его второй раз.
– Чем?
– Тем же пестиком, ваша честь.
– В какое место?
– В то же самое, по голове.
Подполковник Белов шепнул Вадиму:
– Вот от этого второго удара песта и остался на кости черепа в раневом канале пострадавшего отпечаток пальца Лопатиной.
– От песта?
– Именно. Все логично – бралась жирными пальцами за орудие убийства и затем, при втором ударе; отпечатала пальчик на кости.
Между тем судья продолжала допрос подсудимой:
– Что вы стали делать после того, как ударили Сажина второй раз?
– Поспешила в свою квартиру, закрылась, отмыла пестик от крови и стала молиться за упокой души раба Божьего Жоры.
– Вы верующая?
– Да.
– Как же тогда в вашем понимании библейская заповедь – не убий? Вы же совершили большой грех. Вы согласны?
– Нет, ваша честь. Эта заповедь относится к людям. А людей я не убивала.
– А кого же, позвольте вас спросить?
– Нелюдей, ваша честь. Они порядочным людям мешают нормально жить. Я помогала Богу. Ведь Господь за добро и против зла. Я в силу своих возможностей боролась со злом.
– Ваша философия весьма странная, – задумчиво покачала головой судья, – однако судебно-медицинские экспертизы признали вас вменяемой, а это значит, что за свои действия вам придется отвечать по всей строгости уголовного закона. Вы это понимаете?
– Понимаю, ваша честь. Я не прошу снисхождения, а, напротив, хочу, чтобы меня расстреляли.
На некоторое время в зале зависла тишина. Были слышны приглушенные всхлипывания родителей и близких родственников погибших наркоманов. Присяжные заседатели, разместившиеся по обе стороны от судьи, хранили гробовое молчание. Впереди их ждало нелегкое решение.
Но судья держала ситуацию под контролем.
– Подсудимая, свои просьбы вы сможете высказать в последнем слове, которое вам в свое время будет предоставлено. А сейчас прошу отвечать только на мои вопросы. Вам понятен порядок?
– Да, ваша честь.
– Тогда продолжим. Скажите, когда у вас созрело желание убить гражданина Суглобова, который, как установлено предварительным расследованием, являлся лидером у молодых людей, употреблявших наркотики?
– Это желание у меня появилось давно, ваша честь, – почти выкрикнула Лопатина и, быстро подойдя к стальным прутьям клетки, крепко ухватилась за них. В глазах у нее засверкали злые огоньки. Пальцы рук, сжимавшие прутья, побелели. Волосы ее, ранее завязанные на затылке в узел, растрепались. – Я ненавижу наркоманов! – воскликнула она. – Была бы моя воля – я бы их всех сожгла в крематории.
Некоторые из присутствующих в зале встретили слова подсудимой с молчаливым одобрением. Но один упитанный мужчина, в кожаной куртке, из группы родственников погибших от газа парней, вскочил с места и злобно выкрикнул:
– Тебя, стерву, саму надо сжечь в крематории!.
Судья застучала молотком.
– Прошу соблюдать тишину и воздерживаться от оскорблении. Подсудимая, чем вызвана ваша выраженная ненависть к гражданам, попавшим в зависимость от наркотических средств?
– Есть к тому основания, ваша честь. – Было заметно, что Лопатину покинуло прежнее спокойствие и она стала нервничать. – Мой покойный муж Харитон отсидел в тюрьме невинно из-за наркомана пять лет. Его обвиняли в убийстве. Но потом нашли настоящего убийцу и только после этого выпустили Харитона. Так вот, тот убийца оказался наркоманом со стажем. Из-за него Харитон подхватил в тюрьме туберкулез, от которого страдал всю оставшуюся жизнь и умер раньше времени. И что же, после этого прикажете любить наркоманов? Будь они прокляты, уроды!
– Любить наркоманов вас никто не заставляет, но и лишать их жизни никто не давал вам права, – сурово произнесла судья.
Подполковник Белов вновь шепнул Вадиму:
– Теперь понятен мотив убийства – месть. Из-за наркомана пострадал ее любимый мужчина.
– Это очевидно, – согласился Вадим.
Судья постучала своим молотком, призывая зал к тишине, и спросила подсудимую:
– Каким предметом вы убили гражданина Суглобова?
– Все тем же – пестиком. Другого оружия у меня не было. После осквернения пестика я его тщательно отмыла и вновь поместила в ступку.
– И продолжили использовать его по своему прямому назначению?
– Да, ваша честь. Толкла черемуху для пирожков. Мне нравятся пирожки с черемухой.
Вадим шепнул подполковнику Белову:
– Я ел у нее пирожки с черемухой. Вероятно, после убийства Кости Суглобова.
– Это все сантименты, мой юный друг, – буркнул в ответ Белов, разглядывая кого-то впереди. – Мне что-то не нравится вон тот упитанный мужчина в кожаной куртке, который выкрикнул: «Тебя, стерву, саму надо сжечь в крематории». Какая-то агрессия от него исходит.
– Здесь сейчас от многих агрессия исходит, – ответил Вадим. – У меня, Евгений Геннадьевич, появилось острое желание покинуть данное собрание. Вы как на это смотрите?
– Отрицательно, – ответил Белов, не спуская взгляда с упитанного гражданина в кожаной куртке. – Я бы посоветовал подождать. Тебе пригодится для опыта.
А судья продолжала допрашивать Лопатину:
– Подсудимая, из материалов дела видно, что убийца гражданина Суглобова был одет в черный балахон, черную шапочку-маску со светящимися кругами вокруг глаз. К чему был этот маскарад?
– Для психического воздействия, ваша честь. Я ведь была одна, а наркоманов много. Всякое могло случиться. Вот я и решила их напугать. По-моему, получилось.
– А светящиеся круги?
– Это фосфор, ваша честь. Мой муж любил шалить. Особенно перед Новым годом. Делал маски и разрисовывал их фосфором. В темноте светились. Весело было.
– И куда вы спрятали эти «шалости» после преступления? При обыске у вас их не нашли.
– Я их не прятала, ваша честь. И балахон, и черная шапочка в кладовой, в подвале. Там полиция не искала.
– От кого вы узнали о наркопритоне на Рельсовой?
– От одинокой женщины, гулявшей с собачкой. Случайно. Она пожаловалась, что наркоманы житья не дают, а в полицию сообщить боится, опасается мести наркоманов. Слово за слово, я узнала, где эта женщина живет и что квартира-притон рядом с ее квартирой. Да, вспомнила. Марья Ивановна ее звать. В гости приглашала. Славная пожилая женщина. Теперь наркоманы не будут нарушать ее покой.
Откровенные слова подсудимой несли в себе такой заряд неприкрытого зловещего цинизма, что присутствующие в зале просто оцепенели. Многие сочли маньячку психически больной, однако напоминание судьи о вменяемости подсудимой сбивало их с толку. И люди продолжали оставаться на своих местах из простого любопытства – чем же закончится это необычное дело?
– Подсудимая, когда вы открывали газ в наркопритоне, у вас хоть немного шевельнулось чувство жалости к молодым людям, которых вы решили убить? – спросила судья.
– Нет, ваша честь. Чувство жалости во мне не присутствовало. Это же наркоманы.
– Ведьма, гореть тебе в аду! – выкрикнул упитанный гражданин в кожаной куртке, размазывая по лицу слезы.
Судья энергично застучала молотком и предупредила крикуна:
– Гражданин, делаю последнее замечание. Еще раз нарушите порядок – и я удалю вас из зала суда.
Упитанный гражданин что-то зло пробормотал в свое оправдание и, обхватив голову руками, закачался в безмолвном рыдании.
– Подсудимая, по какой причине вы отказывались давать показания на предварительном следствии? – продолжила допрос судья.
– Следователь и прокурор не вернули медальон, ваша честь, – ответила обиженным тоном Лопатина, – я посчитала это несправедливым. Этот медальон дороже мне самой жизни. Я прошу вернуть его. Надеюсь, ваша честь, что вы примете справедливое решение.
– Вы имеете в виду медный медальон со словами «лагерный номер шестьсот тринадцать», обнаруженный следователем на месте вашего преступления?
– Да, ваша честь.
– Суд примет по этому вопросу законное решение, – сухо ответила судья. – У вас есть что дополнить к данным показаниям?
– Нет. Я надеюсь, что за мое честное признание вы удовлетворите мою просьбу и расстреляете меня. Я очень вас прошу!
– Подсудимая, почему вы спешите расстаться с жизнью? – не сдержала удивления судья. – В вас пробудилась совесть? Может, вам стало жаль страдающих по вашей вине родственников убитых вами молодых людей?
После короткого молчания Лопатина твердо ответила:
– Ваша честь, я полностью признала свою вину, но в своих поступках не раскаиваюсь. Если бы мне представилась возможность совершить все заново, я бы сделала все так же.
Судья спросила, а подсудимая ответила. Но этот момент оказался последней каплей в терпении несчастного отца, страдающего от потери единственного, любимого сына, хотя и наркомана. Кому не понятно родительское чувство к родному чаду, будь оно хоть трижды порочно!
Все последующее произошло в считанные секунды.
С возгласом – «эта змея – само исчадие ада!» – упитанный гражданин в кожаной куртке с неожиданной для его грузного тела прытью соскочил со своего места, стремительно подбежал к железной клетке и дважды выстрелил в подсудимую из пистолета. Третий раз не успел. Полицейские выбили у него оружие, повалили на пол, закрутили руки за спину и защелкнули на них наручники.
В зале запахло сгоревшим порохом. Врач и медсестра поспешили в клетку к подсудимой. Но Лопатиной не нужна была медицинская помощь. Одна пуля попала ей в шею, а другая в середину лба.
Основная масса присутствовавших в зале на некоторое время замерла в шоке, а затем с шумом ломанулась к выходу. Никто не ожидал такого трагического финала.
Людской разноголосый шум перекрыл срывающийся от крика голос судьи.
– Всем покинуть зал! Немедленно всем покинуть зал! Судебное заседание закрыто. – И, больше по привычке, чем по процедурной необходимости, судья несколько раз изо всей силы стукнула молотком. Затем, отбросив молоток, путаясь в цифрах, стала набирать нужный номер, чтобы вызвать на место происшествия оперативно-следственную бригаду.
Люди, тесня друг друга, спешили покинуть место трагедии. Кто-то на ходу посочувствовал мужчине, застрелившему подсудимую, высказывая мнение, что ему много не дадут, так как он стрелял в состоянии аффекта, мстил за убитого маньячкой сына. Но нашлись и любопытные, которых не напугали выстрелы. Они пытались протиснуться поближе к клетке и взглянуть на убитую. Но их жестко отгонял прибывший наряд полиции.
Вадиму и подполковнику Белову помогла служебная форма. Им разрешили посмотреть на убитую.
Подсудимая Лопатина лежала на полу клетки, разметав волосы и широко раскинув руки в стороны. Черный платок траурной лентой облегал ее плечи. На бледном, рисового цвета лице ее застыла довольная улыбка. Создавалось впечатление, что женщина встретилась с чем-то приятным, чего с нетерпением ожидала…
Начинающий следователь Вадим Снегирев почувствовал, что он стал сразу на несколько лет старше по сравнению с тем днем, когда впервые увидел Ульяну Лопатину. А ведь прошло всего два месяца с хвостиком…
Алена Трошкова
ФЛОРЕНТИНА
«Ибо она приобрела весь мир,
чтобы потерять из-за этого свою душу». Герман Гессе. «Демиан»
Тук-тук. На каменной винтовой лестнице, ведущей в основные покои замка из южной башни, раздался мерный перестук шагов. Маленькие детские ножки, одетые в изящные замшевые туфельки, все быстрее мчались по крутым ступенькам. Наконец показалась старая дубовая дверь с давно уже сломанными засовами. Тонкие ручки со всей силой толкнули ее, и дверь со скрипом отворилась. Девочка осторожно вышла из полумрака башни, подслеповато щурясь от более яркого света, воровато огляделась по сторонам и быстрыми частыми шажками побежала в сторону галереи. Путь предстоял неблизкий, а времени почти не оставалось. Столовая располагалась в другом крыле замка, и, чтобы дойти до нее, нужно преодолеть десятки извилистых коридоров, несколько залов и одну парадную лестницу. Ах! Maman так не любила, когда она задерживалась к ужину. Еще немного, и на ее поиски пошлют гувернантку. А когда та не обнаружит воспитанницу в ее личных комнатах, возникнут ненужные вопросы по поводу ее отсутствия. Ввиду юного возраста девочку опасались отпускать гулять одну по бесчисленным просторам замка. Разумеется, для любознательного детского ума запретов не существовало, и она часто сбегала от чрезмерной опеки и продолжительных занятий в приятную прохладу и уединенность коридоров древнего дома.
Бродя по этим бесчисленным каменным лабиринтам, можно было всецело отдаваться своим мыслям и раздумьям, не боясь кого-либо встретить по одной простой и тем не менее загадочной причине. Люди испытывали бесконтрольный страх перед этими стенами. Отчасти благоговейный, почти религиозный страх, возникший из слухов и недомолвок, но также и благодаря событиям многолетней давности, память о которых еще свежа в воспоминаниях людей, живущих здесь.
Никогда не знаешь, куда тебя приведет очередной поворот, что скрывают эти стены, какая тайна скрыта за каждой дверью. К разочарованию девочки, многие комнаты были закрыты на ключ, за ненадобностью. В них только изредка проводились регулярные уборки, и двери снова тщательно запирались. Долгими часами она бродила по замку, пытаясь отыскать какое-либо место, которое бы ее заинтересовало. Однажды вечером ее поиски увенчались успехом. Она не сразу заметила неприметную дверь в темной нише коридора. Тусклый свет заходящего солнца не мог осветить ее сквозь пыльные стекла высокого готического окна. Девочка смело шагнула в тень. Видимо, этим проходом не пользовались много лет, и ей пришлось приложить немало усилий, прежде чем дверь наконец поддалась. Внутри царила кромешная тьма, и, только подождав немного, девочка смогла различить уходящую вверх крутую лестницу. Стараясь не соприкасаться с пыльной поверхностью витых перил, она осторожно начала подниматься.
Путь привел ее на небольшую округлую площадку с остроконечным куполом наверху, острой стрелой взмывающим ввысь. По всему периметру шел каменный низкий парапет с широкими иконными проемами. Девочка подошла ближе. Глазам представало невиданное зрелище: со всех сторон до самой кромки горизонта простирался бесконечный лес, освещенный золотисто-алыми всполохами закатного солнца. Мир, каким она его еще никогда не видела, с высоты птичьего полета представал в совершенно новом, фантасмагорическом свете. Невольный издох вырвался из груди девочки. Какое удивительно восприимчивое юное нежное создание! Детское сердце затрепыхалось от восторга, словно невесомые крылышки бабочки; блестящие серые глаза впитывали в себя все краски мира. Внезапно налетел порыв теплого летнего ветра, растрепав белокурые локоны. Ощущение полета и невиданной свободы заполонило ее. Раскинув руки, она закружилась по площадке, запрокинув назад голову и зажмурив от удовольствия глаза. На тонких губах застыла блаженная улыбка, а в свисте ветра ей слышались неземные музыкальные мотивы под ритм самой природы. Тот вечер стал для нее духовным откровением, тайной, и она часто в тревожные минуты приходила на эту башню насладиться видом, покоем и внутренним единением с гармонией мира и природы.
Многие часы проводила девочка на пустынной площадке башни, окруженная только тысячами безликих деревьев, стройной кавалькадой уходящих в бесконечную даль, и чистым небесным воздушным пространством. Сквозь каменные проемы гулял ветер, и в его завываниях можно было услышать тихие жалобные мотивы, мольбу о спасении. Эти мотивы находили горячий отклик в душе девочки и волшебным образом превращались в музыкальные фразы, звучащие непрерывно в ее голове.
В этот пасмурный вечер, отдавшись раздумьям в своем тайном уголке, она услышала сквозь монотонный ритм дождя мягкие переливы бурлящей реки. Несомненно, свое влияние здесь оказали гротескные мраморные фонтаны в пейзажном парке замка, где она любила проводить дневные часы теплой летней поры. Но детская восприимчивость, пополненная десятками прочитанных книг и увиденных картин, подстегнула воображение, и вот в своих фантазиях девочку уже омывали бурные морские волны. Бурля и пенясь, стихия захватила ее, готовая унести в темные глубины самого естества. Это было сродни медитации, взгляду в себя, полному слиянию с природным началом. Ей казалось, что если приложить еще немного усилий, полнее сосредоточиться, посмотреть глубже в саму себя, то откроется нечто важное, а именно, то знание, мысли о котором давно не давали ей покоя. Helas![1] Она натыкалась на внутреннее препятствие, преодолеть которое была пока не в силах.
Решив прекратить эти бесплодные попытки, она открыла глаза, устало вздохнула. Слегка размяв одеревеневшие от долгого неподвижного состояния мышцы, девочка застыла от удивления. Солнце практически зашло за горизонт, лишь слабые искры потухающего пожара колыхались и перемигивались на темнеющем небосклоне. Черные деревья, словно гигантские, мрачные, шагающие нерушимой армией исполины, сгибались под порывами оглушительного ветра. Близилась ночь. Девочка зябко поежилась и обхватила себя бледными ручками, пытаясь согреться. «Сколько же я здесь просидела?» – в испуге подумала она. Ее могут хватиться, что может грозить ей неприятностями. В тот же миг она резко развернулась на маленьких каблучках и резво бросилась вниз на винтовую лестницу.
Пробежав мимо танцевального зала, девочка осторожно заглянула внутрь. Мистер Бальдр с остальными жителями замка давно в столовой. Значит, ей нужно поспешить. Благополучно минуя все хитросплетения коридоров, девочка не удостаивала вниманием убранство залов, сквозь которые она изредка пробегала. Виденное ею десятки раз не трогало ее любопытство, в то время как сторонний наблюдатель остановился бы в изумлении пред чудными картинами убранства замка; Медитация, короткий выброс адреналина, долгий бег – все это вкупе заставило девочку раскраснеться, а белокурые волосы выпали из сложной прически, обрамив витыми колечками по-детски пухлое миловидное личико. Устремляясь вперед с немыслимой скоростью, ей следовало бы остановиться и обратить свой взор на то, что так безмолвно окружает ее. Длинная картинная галерея, где она пробежала минутой раньше, пестрела благородными портретами досточтимых и благонравных предков ее семьи. По ним можно было проследить всю родословную, начиная с древнего старца, изображенного на самой крайней картине, обрамленной позолоченной роскошной рамой.
«Мистер Деллинг Великолепный» – значилось старинными витиеватыми буквами под портретом. Этот пожилой мужчина в военном парадном мундире с многочисленными нашивками в виде медалей и наград поражал взгляд своей высокомерной неприступностью. Слегка раскосые, с легким прищуром глаза свысока смотрели из-под нависших бровей, утверждая свое превосходство; правильные черты лица располагали к себе, а высокий покатый лоб, испещренный сетью глубоких морщин, говорил о недюжинном уме и скрытой воле. Его седые волосы были зачесаны назад, что давало возможность разглядеть каждую черточку его лица, малейшую эмоцию, застывшую в глубине глаз цвета утреннего тумана. От портрета старца веяло могучей скрытой силой, неудержимой энергией и непоколебимой волей. В нем был виден внутренний стержень, сдерживающий душевные порывы и направляющий его жизнь. Но если остановиться и внимательно вглядеться в портрет, то начнешь чувствовать тончайшую дисгармонию во всем его облике. Тревожность и колыхания нервозности волнами исходили от него. Так выглядят люди, сжигаемые изнутри душевной болезнью, одолеваемые безумными мечтами и желаниями, страстно ищущие и мечущиеся, но внешне остающиеся не только необыкновенно спокойными, но и хладнокровно самоуверенными в своей неизменной силе и правоте. То был портрет основателя древнего благородного рода Деллингов, завоевавшего в достопамятные времена эти земли, на которых спустя несколько десятков лет он воздвиг мрачный готический замок в духе нормандской рома-ники, стоящий гордым изваянием и до наших дней. За этой картиной следовали не менее выразительные портреты других представителей славного рода Деллингов, отмеченных различными чертами и своеобразной внешностью, но схожих в величавой надменности и скрытой нервозности.
Девочка между тем продолжала свой бег и преодолела уже более половины пути. Сворачивая за угол, она едва уловимо задела старинную этрусскую вазу, отчего та опасно покачнулась, но все же устояла на высоком гранитном постаменте с жалобным звоном, словно укоряя за поспешность. Но девочка уже миновала последний коридор, пробежала сквозь высокую стрельчатую арку и оказалась наконец-то в своем родном крыле замка. Замедлив шаг, она постаралась выровнять сбившееся дыхание, оправить кисейное платьице с пышным бантом на тонкой девичьей талии и растрепавшуюся прическу.
Гордой поступью, полной достоинства, девочка направилась к парадной лестнице, одновременно приводя в порядок спутанные мысли. Остановившись перед широкими дубовыми, с искусной резьбой дверями, девочка глубоко вздохнула и придала выражению лица виновный и робкий оттенок. Но не успела она сделать и шага, как двери перед ней резко распахнулись, и девочка едва не столкнулась с почтенного вида худой дамой с острым, как у хищной птицы, лицом. Гувернантка, а это была именно она, на секунду опешила от неожиданности, но через мгновение вновь обрела былую серьезность и суровым голосом, полным укора, произнесла:
– Мисс Деллинг, вы опоздали. Юной леди не следует так пренебрегать общими правилами и приличиями. Могу я надеяться, что такого больше не повторится и мне не придется за вас краснеть и разыскивать по замку, подобно охотничьей ищейке?
Ее высокий голос звучал с надрывом, готовый сорваться в следующую секунду, что довольно отталкивающе действовало на слух. Девочка едва заметно поморщилась.
– Прошу прощения, миссис Хельвуд. Вы можете быть уверены, что это в последний раз, – тихо промолвила девочка, опуская виноватое лицо.
Впрочем, каких-либо ответов этой даме не требовалось, поскольку та обвела удивленным взглядом ее растрепанную фигуру и покачала головой:
– Не хочу даже знать, в какие дали вы забрались с таким неуемным любопытством, но вам следует быть предельно осторожной.
Вложив в слова долю мрачного предупреждения и позволив себе намек на беспокойство, она быстро привела в порядок белокурые локоны девочки и, пригладив тонкое платье, пропустила воспитанницу в: столовую залу, пробормотав себе под острый нос что-то об отсутствии благоразумия у нынешнего молодого поколения.
За длинным массивным ореховым столом уже собралось все немногочисленное общество замка. Между тремя учителями давно завязался оживленный разговор, отчего они даже не обратили внимания на опоздавшую ученицу, которая, воспользовавшись этим, беспрепятственно проскользнула на свое место.
– Добрый вечер, Флорентина. Ты заставила нас немного поволноваться. Но я не сержусь – этот вечер располагает к одиноким раздумьям. Не так ли, ma chere?[2] – мягкий грудной голос матери обволакивающей волной коснулся слуха девочки.
Флорентина вздрогнула, будто пойманная на месте преступления, и подняла свой честный туманный взор, пытаясь выглядеть как можно более невинной и недоумевающей. Большие печальные глаза сидящей на высоком резном стуле миссис Деллинг были устремлены в сторону цветных витражных окон, сквозь которые алые лучи закатного солнца, преломляясь, причудливым узором ложились на мраморный пол. Глаза женщины, подернутые легкой поволокой, влажно блестели, как темная водная гладь озера: Она неподвижно смотрела внутрь себя, в свои мысли и воспоминания. У миссис Деллинг были особые дни, когда она часами напролет могла предаваться грезам о прошлом, порой забывая о внешнем мире. В те вечера, когда природа застывает в непоколебимой гармонии, когда солнце озаряет своими багряными, щедрее блеска золота всего света лучами, а воздух неподвижен, чист и свеж, миссис Деллинг целиком отдавалась ностальгическому настроению. Тогда взгляд ее все чаще был обращен вдаль, голова опиралась на согнутую руку, отчего она свысока рассматривала собеседников сквозь полуприкрытые веки. Покатые плечи едва заметно опускались, а в движениях появлялись вялость и замедленность. Каждый член небольшого разношерстного общества замка ощущал перемену и предоставлял женщину самой себе, предпочитая не вмешиваться в душевные переживания хозяйки.
Днем она всецело отдавалась созерцательному состоянию, а ближе к тихим вечерним часам проходила в диванную комнату, где без сил опускалась в обитое бархатом любимое кресло, а думами женщины завладевали калейдоскопы ушедших образов. Только когда в беломраморном камине медленно дотлевали угольки огня, а на стены ложилась сумрачная тень, она обретала способность ясно мыслить и, эмоционально вымотанная до крайней степени, на ощупь брела до своих покоев. Даже ее верная служанка не решалась подойти к ней в такие моменты: гордая миссис Деллинг не выносила показывать свои слабости. Ночь же она проводила без сна, лежа на королевских размеров кровати и устремив свой пытливый взор на портрет молодого и красивого мужчины, висевший на стене близ ее ночного ложа. Под утро она забывалась беспокойным сновидением, измученная невозможностью что-либо исправить и бессмысленными вопросами, набатом звучавшими в ее голове.
По мельчайшим признакам Флорентина сразу уловила отрешенное состояние своей матери. Она обреченно вздохнула про себя.
– Pardonnez-moi, maman[3]. Я заигралась в саду и позабыла о времени, – сказала девочка и ловко развернула накрахмаленную салфетку.
Принявшись за жаркое, Флорентина попыталась вникнуть в смысл беседы, которую вели на повышенных тонах взволнованные и разгоряченные вином учителя. Вернее, дискуссировали только мистер Брок, оживленно взмахивающий короткими полными руками, и мистер Браги, внимательно выслушивающий своего собеседника. Галантный и изысканный учитель танцев, изящных искусств и этикета, мистер Бальдр с легким прищуром наблюдал за разворачивающейся перед ним ежевечерней сценой, отчего-то едва улыбался тонкими губами и задумчиво покручивал загнутые кверху усы.
