Текст книги "Искатель. 2014. Выпуск № 08"

Автор книги: Ирина Станковская

Соавторы: Михаил Федоров,Анатолий Королев,Василий Щепетнёв,Алена Трошкова,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

– Вот ты сейчас и говоришь глупость, сынок, – сердито перебила Ульяна, – а еще следователь. Молодой еще, и никакого опыта у тебя нет. Жизни не видал. Не надо мне твоей больницы. Здоровая я. И в ренте не нуждаюсь. В монастыре буду жить и работать. Там мне будет как раз. В Колывани женский монастырь. – Ульяна тяжело вздохнула и впервые за вечер грустно посмотрела прямо в глаза Вадиму. – По тебе буду скучать, сынок.

Вадиму стало не по себе от пристального взгляда пожилой женщины. Он не нашелся, что ответить, и машинально посмотрел на наручные часы. И вдруг вспомнил о «Городских криминальных новостях». До их начала оставалось двадцать минут. Посмотрев на понурую хозяйку, он мягко произнес:

– Ульяна Наумовна, будем считать, что пока высокие стороны к взаимовыгодному соглашению не пришли. Сделаем перерыв.

– Пирожки-то ешь, дипломат, – попыталась улыбнуться Ульяна, но улыбка у нее не получилась. – Для тебя пекла.

– Спасибо, но что-то не хочется. Потом. Скоро меня по телевизору будут показывать. Интересно посмотреть на самого себя. Волновался страшно, ведь первый раз снимали.

– Как это – по телевизору? – заинтересовалась Ульяна. – Ты что – артист? Кого изображал-то?

– Да самого себя и изображал, – улыбнулся Вадим, – следователя. В «Криминальных новостях» будут показывать. Вы, наверное, слышали, какое вчера ночью страшное преступление произошло на Рельсовой? Тут, рядом. Пять минут ходьбы. В девятиэтажке.

– Нет, не слышала, – приглушенно ответила Ульяна и отпила глоток чаю. – Я сегодня из квартиры не выходила.

– Так вот, в наркопритоне были отравлены бытовым газом сразу ни мало ни много шесть человек, – продолжил Вадим. – Пятеро молодых парней и пожилой хозяин квартиры, который этот притон и…

Вадим не закончил фразы, когда Ульяна, шумно ухватив воздуху открытым ртом, закатила глаза и стала сползать со стула. И упала бы на пол, если бы Вадим не подхватил ее. Усадив побледневшую женщину на стул, он дал ей холодной воды и отер лицо мокрым полотенцем.

– Вам плохо, Ульяна Наумовна? – не на шутку испугался Вадим. – Сердце, да? Валидол есть?

Но Ульяна быстро пришла в себя.

– Ничего, сынок, все нормально, – глубоко вздохнула она и открыла глаза. – Валидола дома не держу. С сердцем у меня все в порядке. Так, секундный обморок. Сама не ожидала. Впервые такое случилось. Сейчас хлебну чаю, и все наладится.

Она взяла дрожащими руками чашку с чаем и сделала несколько маленьких глоточков. Отодвинув чашку, жалко улыбнулась. Лицо ее было бескровное, а дыхание частое и прерывистое.

– Это я виноват со своими страшными рассказами, – расстроился Вадим. – Извините, пожалуйста, Ульяна Наумовна. Нам и без того было нехорошо. Сейчас нужно лечь. Я провожу нас в комнату. – Вадим попытался взять Ульяну под мышки. Но та отстранилась.

– Не беспокойся, сынок. Сядь. Ничего со мной не случится. Уже оклемалась. Налей-ка чайку покрепче и погорячее. С вареньицем попью.

Вадим быстро исполнил просьбу Ульяны и себе налил покрепче и погорячее.

– Ты рассказывай, – попросила Ульяна, прихлебывая чай и слизывая с ложечки малиновое варенье. Щеки ее стали понемногу розоветь.

– А стоит ли? – засомневался Вадим. – После вашего обморока мне что-то…

– Да ты не опасайся за меня, – повторила Ульяна и долила себе чаю. – Это у меня от неожиданности помутилось в голове. Уверена, что больше подобного не случится. Теперь я готова к неожиданным поворотам. Я женщина тренированная. Спортивная.

– Спортивная? Но у вас возраст…

– А что удивляешься? В молодости каждый каким-то спортом увлекался. Я, например, баскетболом. Была кандидатом в мастера спорта. Правда, давно это было, но фундамент для будущего здоровья был заложен. Ну, ты рассказывай.

– Так вроде и говорить больше не о чем, – попытался закрыть тему Вадим. – Увезли трупы в морг. Вот и все. Убийца пока гуляет на свободе. Но недолго ему осталось разгуливать.

– Ты говоришь – убийца? Думаешь, что этих наркоманов убили? Да они скорее всего сами себя и отравили. Наглотались всякого зелья и открыли газ на газовой плите. Кто бы их убивал? Кому они нужны? Ты, сынок, когда-нибудь угорал от обыкновенной печи?

– Нет, не доводилось.

– А я угорала. Скажу тебе, что угоревший человек не соображает, что делает. Так же и от наркотиков угорают.

– Откуда вам известно, как угорают от наркотиков?

– От верблюда, – недовольно буркнула Ульяна. Было заметно, что она почти полностью отошла от недавнего обморока.

В ее голосе стали прослеживаться злые нотки.

– Я что, не смотрю телевизор?! Ты видел американский фильм «Криминальное чтиво»?

– Видел.

– Так что же спрашиваешь? Разве в том кино наркоманы на людей похожи? Это же какие-то ничего не соображающие животные.

– Значит, вы, Ульяна Наумовна, полагаете, что преступлена в данном случае не было?

– И к бабке-гадалке ходить не надо. Конечно, не было. Я же сказала – сами себя отравили, так как были угоревшие. Туда им и дорога. Пусть не мешают людям жить.

– Больно вы безжалостны, Ульяна Наумовна. Хоть пострадавшие были наркоманами, но все же они люди. Молодые ребята. Каково их родителям?

Ульяна промолчала, только более шумно стала прихлебывал чай из чашки.

– А у меня есть доказательство, что пострадавшие были убиты, и убиты посторонним лицом. – Вадим посмотрел на часы – до начала передачи оставалось десять минут.

– Доказательство? Какое тут может быть доказательство?

– Какое? А вот увидите по телевизору. Скоро начнется передача.

Ульяна отставила чашку с чаем в сторону и испытующе уставилась на следователя.

– Мне-то, сынок, можешь сказать? – В голосе ее появилось напряжение. – Боишься, что проболтаюсь?

– Подождите еще немного – и сами увидите. Я вам по телевизору покажу.

– Можешь не говорить, – обиделась Ульяна, – видно, я не заслужила. – И она стала смотреть в сторону.

– Ладно, могу сказать, если вам так интересно, – сдался Вадим. – Надеюсь, что это останется между нами.

– Конечно, – выдохнула Ульяна и буквально воткнулась в следователя взглядом. Вадим уловил в этом взгляде нечто большее, чем простое человеческое любопытство. Но он не придал этому никакого значения.

– Дело в том, Ульяна Наумовна, что во время осмотра места происшествия мы нашли в квартире странную медную вещицу, похожую на медальон. Величиной с двухрублевую монету. На нем чеканка – «лагерный № 613» и слово «любовь». Сверху, над номером, изображены два голубя. Шнурок у медальона был порван в самом потертом месте. Похоже, убийца его обронил и в спешке не стал искать. Или не заметил, что потерял. Но если бы и начал искать, то не сразу бы и нашел. Медальон угодил в щель под порогом и при поверхностном взгляде не был заметен.

Ульяна молчала и не сводила с Вадима пристального взгляда. Она сглотнула слюну, и кадык ее сделал движение вверх-вниз.

– Так вот, – продолжил Вадим, – на тыльной стороне медальона эксперт-криминалист обнаружил отпечаток пальца убийцы.

– Почему убийцы? – почти шепотом спросила Ульяна.

– А потому, что этот элодей уже совершил убийство, двойное: слесаря Сажина и наркомана Суглобова.

– А как тебе стало известно об этом? – В голосе Ульяны обозначились сиплые нотки, а со щек исчез появившийся было румянец.

– Эксперт-криминалист установил, Ульяна Наумовна. Наука. Отпечаток пальца, обнаруженный на кости в раневом канапе на голове Сажина, идентичен отпечатку пальца на медальоне.

– Что значит «идентичен»? – последние слова Ульяна вымолвила с трудом.

– Идентичен – значит тот же. Эксперт утверждает, что убийца во всех трех случаях – один человек. Экспертиза не ошибается. В ее основе лежит точный научный анализ.

– И что ты будешь показывать по телевизору? – с дрожью в голосе вымолвила Ульяна.

– Тот самый медальон – лагерный номер шестьсот тринадцать.

– Зачем?

– Неужели не понятно? Мог же кто-то видеть этот медальон на его хозяине? А хозяин и есть убийца.

– Многие могли видеть, – еле слышно прошептала Ульяна. – И многие смотрят телевизор. Алевтина – та первая увидит и не смолчит.

– Алевтина? Какая Алевтина?

Но Ульяна словно не услышала вопрос следователя. Уперев неподвижный взгляд в стол, она тихо вымолвила:

– Это мой медальон. Его подарил мне мой муж, Харитон.

– Ваш? – опешил Вадим. – Не может быть! Ведь по логике событий и установленным фактам – хозяин медальона и есть убийца. Не хотите ли вы сказать, что вы и есть…

– Да, это я, – не меняя позы и не отрывая взгляда от стола, произнесла Ульяна.

– Я в это не могу поверить!. – воскликнул ошарашенный Вадим и в порыве изумления встал из-за стола. – Скажите, что вы пошутили.

– Мне не до шуток, сынок, – прошептала Ульяна, и по ее щеке скатилась одинокая слеза. – Ты послушай меня.

– Я весь внимание.

– Харитон своими руками сделал этот медальон. Он был большой умелец. Харитон отсидел в тюрьме невинно пять лет. В убийстве его обвинили. И все горькие пять лет я его ждала. Когда нашли настоящего убийцу, его выпустили. Затем реабилитировали. Вскоре мы поженились. Мы очень любили друг друга. Я и сейчас его по-прежнему люблю. У нас не было денег на свадебные кольца, и Харитон изготовил для меня этот необычный медальон. Когда надевал его мне на шею, сказал: «Любимая моя, прости, что я не могу надеть тебе на палец золотое кольцо. Но этот медный медальон от бывшего зека под номером шестьсот тринадцать дороже всякого золота. В нем вся моя душа и любовь к тебе». Я тогда удивилась такому странному подарку, но Харитон объяснил мне: «Ты, голубка моя, – он меня часто так называл, – не удивляйся. Для меня номер шестьсот тринадцать – счастливый номер, потому что следователи нашли настоящего убийцу и мне не пришлось страдать в тюрьме все двадцать лет, отмеренные строгим судьей. А тебе, голубка моя, этот медальон будет напоминать о моей вечной любви к тебе, о твоей верности, о том, что ты, несмотря ни на что, сохранила любовь к зеку, ждала меня все эти тяжелые годы, верила, что я невиновен». Этот медальон – частица Харитона, он дороже мне самой жизни. Где сейчас медальон?

– У меня. – Вадим был просто шокирован. Он все еще не мог поверить, что все, в чем призналась Ульяна, – правда. У него не укладывалось в голове, что перед ним сидит серийная убийца, отправившая на тот свет восемь человек. Ну разве может эта пожилая, страдающая по мужу и сыну женщина быть убийцей?! Нет, тут что-то не то. Может, это сон? И Вадим на полном серьезе ущипнул себя за руку. Было больно. Это был не сон, к его сожалению.

– Отдай мне медальон, – попросила Ульяна. – Я не знала, где потеряла его. А теперь счастлива, что он нашелся.

– Вы понимаете, Ульяна Наумовна, что вас будут судить? И приговор, полагаю, будет очень суровым.

– Эго меня меньше всего беспокоит, – безразличным тоном ответила Ульяна. – Ты отдай медальон, очень тебя прошу. А потом пусть меня судят. Главное – чтобы медальон был при мне.

– Медальон является вещественным доказательством, и отдать его я не могу, – сухо ответил Вадим.

– Но мне его вернут?

– Судьбу медальона решит суд.

Для Вадима, начинающего следователя, было непонятно, как может человек беспокоиться о таком пустяке, как медный медальон, когда его будут судить за убийство восьмерых человек? И у него возникла мысль: может, эта пожилая женщина психически ненормальная? Да, скорее всего так оно и есть. Но он все же не удержался от одного вопроса.

– Ульяна Наумовна, мне хотелось бы понять, почему вы пошли на эти ужасные преступления? Каковы мотивы?

– Мотивы? – холодно и отчужденно взглянула на него Ульяна. – Тут и понимать нечего. Полиция не может справиться с паразитами, которые мешают людям жить, вот я и решила ей помочь. Ты, следователь, медальон не потеряй. Потеряешь – я тогда тебя тоже убью. – И она так сурово посмотрела на Вадима, поджав при этом губы, что у него холодные мурашки пробежали по спине. В этот момент он не сомневался, что эта женщина вполне может исполнить свою угрозу.

Собравшись с духом, он постарался как можно спокойнее ответить:

– Не беспокойтесь, не потеряю.

Однако осипший голос выдал его волнение.

Когда набирал на мобильном телефоне номер дежурного райотдела полиции, пальцы его дрожали от нервного напряжения.

18

В дверь кабинетика тихо постучали.

Вадим оторвался от материалов уголовного дела и разрешил:

– Войдите.

Однако никто не вошел, но стук повторился.

Вадим покинул свое место и открыл дверь.

У порога стояла низенькая худенькая пожилая женщина, можно сказать – старушка. Она была в коричневом брючном костюме и соломенной шляпке с искусственным цветком на ленте. В руках сумочка, губы ярко накрашены. Морщинистые щеки старушки не мог скрыть даже обильный слой пудры. Похоже, незнакомка тщательно готовилась к визиту в прокуратуру.

– Вы ко мне? – спросил Вадим.

– Разумеется, – тихо ответила старушка и настороженно повертела головой, словно боялась, что ее подслушают. – Вы меня не узнаете?

– Простите, не признаю, – улыбнулся Вадим. – У вас ко мне дело? Заходите.

– Спасибо, – по-прежнему тихо ответила незнакомка и прошмыгнула в кабинет.

Вадим кивнул гостье на стул и, сев за свой стол, спросил:

– Кто вы и по какому делу?

– Товарищ следователь, вы так и не узнали меня? – с долей обиды прошептала старушка. – Алевтина я, из того самого дома, что и Ульяна Лопатина. Это я вам посоветовала тогда обратиться к ней насчет квартиры. Но кто бы знал, кто бы знал, что Ульяна… – вздохнула Алевтина, присаживаясь на край стула.

Только тут Вадим припомнил самую бойкую старушку.

– Простите, Алевтина, как вас по батюшке?

– Игнатьевна я, Проскурина.

– А почему вы шепчете, Алевтина Игнатьевна? – поинтересовался Вадим. – Уверяю вас, нас никто не подслушивает.

– Так дело-то больно серьезное, товарищ следователь, – не повышая голоса, продолжила Проскурина.

– Ну, если серьезное, то другое дело, – понизил голос и Вадим, принимая озабоченное выражение лица. Про себя он уже догадался, о чем пойдет речь. – Я вас внимательно слушаю.

– Товарищ следователь, я видела вас вчера по телевизору. Как только вы показали медальон, на котором было обозначено – «лагерный номер шестьсот тринадцать», я так и обмерла не поверила своим глазам.

– И что вас так напугало?

– Я узнала медальон, – расширила глаза Алевтина. – Вы заявили, что он должен принадлежать убийце и что гражданский долг каждого, кто видел…

– Я помню, что говорил, – остановил ее Вадим. – Давайте ближе к делу. Значит, вы узнали медальон. И чей же он?

– Ульяны Лопатиной, – еще тише прошептала Алевтина и перекрестилась. – Вот вам истинный крест.

– Я верю, что вы говорите правду, – подбодрил Вадим, – нс не надо шептать: никто из посторонних нас не слышит.

– Извините, товарищ следователь, – выпрямилась Алевтина и повысила голос: – Волнуюсь я – первый раз в прокуратуре.

– Понятно. Успокойтесь и продолжайте.

– Так вот, я утверждаю, что этот медальон принадлежит Ульяне.

– И вы готовы повторить это на суде?

– А как же?! Вы меня извините, товарищ следователь, но я никогда никому не врала, а говорила только чистую правду. Любой в нашем дворе может подтвердить.

– Это делает вам честь, Алевтина Игнатьевна. Расскажите подробнее о медальоне. Когда и при каких обстоятельствах вы его видели на Ульяне Наумовне? Может, она не носила его на шее, как это бывает обычно, а хранила в коробочке?

– Нет, носила на себе, как все люди. Ульяна с ним никогда не расставалась. Если бы вы знали, как она им дорожила! Это была самая дорогая для нее вещь – память о Харитоне, ее муже. У них была любовь, как у Жульетты и… – Алевтина запнулась и смутилась, – как его?..

– Как у Ромео и Джульетты, – подсказал Вадим.

– Вот-вот, Ромео и Джульетты, – благодарно улыбнулась Проскурина. – Простите, волнуюсь. Так вот, впервые увидела этот медальон на Ульяне в бане.

– В бане?

– Да. Месяца три тому назад на нашем жилмассиве не было горячей воды дней двадцать. И многие тогда потянулись в баню. Вот и я пригласила Ульяну за компанию. Тогда и увидела на ней этот смешной медальон.

– Почему смешной?

– Ну а как же, товарищ следователь. Нормальные люди носят золотые, а эта чудачка нацепила какой-то медный, да еще с идиотской надписью – «лагерный номер». Словом, я тогда обсмеяла Ульяну, а она здорово на меня обиделась. Потом мы помирились, и она рассказала свою историю про медный медальон. После этого я перестала над ней смеяться. У них с Харитоном была большая любовь. Медальон сделал Харитон. После его смерти Ульяна сильно затосковала. Места себе не находила. Бывало, сидим на скамеечке и разговоры разговариваем. А случится, что на некоторое время замолчим, смотрим – из глаз Ульяны слезы покатились и губы задрожали. Проплачется молча, вытянет за шнурок медальон, поцелует его, вытрет глаза и, не прощаясь, зашаркает к себе в квартиру. На следующий день ее не жди на скамеечке. Не выйдет. Потом опять появится. Вся понурая, словно после болезни. Каково одной-то дома.

Алевтина помолчала, покачала задумчиво головой, вздохнула и спросила:

– Товарищ следователь, неужели Ульяна на самом деле кого убила? Уж не она ли прикончила слесаря Жору? Нет, не верится. И во дворе никто из баб не верит. После того как Ульяну увезла полиция, все только о ней и судачат. Может, тут какая ошибка? Разве не бывает ошибок?

– Бывает.

– У нее и муж по ошибке пять лет отсидел, пока не нашли настоящего убийцу. И вы, товарищ следователь, верите, что Ульяна могла убить?

– Думаю, суд во всем разберется, – уклончиво ответил Вадим. – Скажите, Алевтина Игнатьевна, кто еще видел названный медальон на Лопатиной?

– Кто? Да многие.

– А конкретнее?

– Ну, Глафира, Антоновна, Лукерья… – стала перечислять Проскурина, уставившись в потолок и загибая при этом пальцы.

– Достаточно, Алевтина Игнатьевна, – прервал Вадим и взял чистый бланк протокола допроса свидетеля. – Необходимо записать ваши показания. А вашим подругам, которые видели медальон на Ульяне Лопатиной, попрошу передать повестки.

19

Закончив просматривать материалы уголовного дела по обвинению Лопатиной Ульяны Наумовны по статье 105 ч. 2 УК РФ, прокурор Кравцов поднял глаза на Вадима, сидевшего за приставным столиком, и задумчиво произнес:

– Разные были у меня дела за долгую практику, но с таким сталкиваюсь впервые. Женщина в пожилом возрасте совершила убийство восьмерых человек без явных на то мотивов. Просто в голове не укладывается. Что ее толкнуло на эти страшные убийства? Вероятно, она психически больной человек.

– Вот и я так думаю, Сан Саныч, – кивнул Вадим. – Больная она. Я уже и постановление заготовил на проведение психиатрической экспертизы. В деле оно.

– Видел. Будем этапировать ее в Москву. Пусть медицинские светила посмотрят нашу маньячку. Меня удивляет еще и то, что она не захотела давать тебе никаких показаний, будто опытный рецидивист. Почему не хочет с тобой разговаривать? Каковы твои соображения на этот счет?

– Не знаю, Сан Саныч, – пожал плечами Вадим, – я уж о ней как можно вежливее, но она все равно молчит. Не знаю, какой еще подход нужен. Одно повторяет: «Ты меня, сынок, не допрашивай. Все равно ничего не скажу». Спрашиваю: «Почему?» Молчит. Правда, первый раз ответила, что на суде все скажет. А меня все предупреждала, чтобы я медальон не потерял. Точно – больная.

– А может, и не больная, – предположил прокурор, – может быть, у нее есть какие-нибудь причины молчать. Не будем спешить с выводами. Мы ведь с тобой не судьи.

– Не без того, – улыбнулся Вадим. – Пирожки пекла. Говорила, что специально для меня. Она мне казалась очень гостеприимной и приветливой женщиной. И несчастной. Даже жалко ее было.

– Понятно, – вздохнул прокурор, и вдруг его голос стал деловым и суховатым: – Значит, поступим так, Вадим Сергеевич: Я тебя отстраняю от дальнейшего расследования этого уголовного дела и принимаю его к своему производству. По закону я сам имею право вести расследование. А ты займешься другими делами.

– Отстраняете? – изумился Вадим. – Но почему, Сан Саныч?

– Что всполошился? – помягчел Кравцов. – Лично к тебе у меня никаких претензий нет, но раз ты, будучи в должности следователя, был близко знаком с обвиняемой, то для дальнейшего объективного расследования целесообразно дело, это у тебя забрать. Все, тема закрыта, – прокурор хлопнул ладонью по уголовному делу, что означало – решение окончательное и обжалованию не подлежит.

Посмотрев внимательно на расстроенного молодого следователя, Кравцов усмехнулся:

– Не раскисай, следователь. Набирайся опыта. Это обычная наша практика. По нашим делам не должно быть никаких сомнений. На то мы и прокуратура. Разрешаю присутствовать при допросе Лопатиной. Если, конечно, у тебя не пропал интерес к этому делу. Для практики тебе, думаю, будет весьма полезно.

– Спасибо, Сан Саныч! – оживился Вадим. – Разумеется, интересно и полезно. Если, конечно, обвиняемая вообще станет говорить.

– Посмотрим – сказал слепой, – обронил прокурор и снял трубку с телефонного аппарата. Набрав номер начальника райотдела полиции, он распорядился привезти обвиняемую Лопатину на допрос.

20

Когда в кабинет прокурора омоновцы ввели в наручниках Ульяну Лопатину, Вадиму показалось, что это не та женщина, у которой он квартировал, а какая-то другая, точнее – сгорбленная невысокая старушка в черном платье, в черном платке, с землисто-серым лицом.

– Снимите наручники, – приказал прокурор омоновцам, – и подождите в коридоре.

Когда приказ был исполнен, Кравцов обратился к обвиняемой:

– Садитесь, гражданка Лопатина.

Ульяна, потирая запястья рук, молча опустилась на предложенный ей стул и уставила неподвижный взгляд в пол.

– Как с вами обращались? – продолжил Кравцов. – Есть ли у вас какие-либо просьбы, ходатайства?

– Обращение нормальное, – глухо вымолвила Лопатина. – А просьба одна, – она бросила косой взгляд на Вадима, сидевшего в сторонке, – прежняя просьба.

– Какая?

– Верните медальон. Он мне душу будет согревать.

– Эту вашу просьбу удовлетворить не могу, – отказал прокурор. – Медальон обнаружен на месте преступления и является вещественным доказательством по уголовному делу. Суд будет решать, вернуть его вам или оставить при уголовном деле. Другие просьбы у вас имеются?

– Нет, – тихо ответила Ульяна и опустила голову пуще прежнего.

– Тогда перейдем к делу, – сухо продолжил Кравцов. – Ставлю вас в известность, что ваше уголовное дело с этой минуты буду вести я. Следователь Снегирев Вадим Сергеевич отстранен мною от его производства по причине непосредственного знакомства с вами.

– Я не согласна, – подняла голову Лопатина, – хочу, чтобы мое дело вел он.

– Я не могу пойти навстречу вашему желанию, – покачал головой прокурор, – по закону не положено. В связи с вашим желанием возникает логичный вопрос: почему же тогда вы отказались давать показания Вадиму Сергеевичу?

– Он не вернул мне медальон, – буркнула Ульяна, – вот я и разозлилась на него. Но уже простила.

– Гражданка Лопатина, вы ведете себя как обиженный ребенок, у которого отняли любимую игрушку, – жестко заметил прокурор. – Вы хоть сознаете всю тяжесть своего положения?

– Мне все равно, – мрачно ответила обвиняемая. – Чем быстрее расстреляют, тем лучше. Хочу быстрее встретиться с мужем.

– Сейчас не расстреливают, – пояснил прокурор, – а назначают пожизненный срок. В ваших интересах сотрудничать со следствием. Вам должно быть известно, что чистосердечное признание и раскаяние смягчают вину подсудимого. А вы, напротив, отказываетесь давать показания.

– Это плохо, что не расстреливают, – тяжело вздохнула Лопатина. – Значит, в любом случае меня не расстреляют?

– Нет, не расстреляют. Как вам уже было сказано, максимальное, что вас ожидает, – пожизненное заключение.

– А если я буду давать показания и отвечать на все ваши вопросы? – с надеждой спросила Ульяна. – Может, судьи сделают исключение? Вы попросите, чтобы меня расстреляли?

Кравцов не нашелся, что ответить, и многозначительно переглянулся с Вадимом. Следователь молча покрутил пальцем у виска, как бы напоминая прокурору, что Лопатина, вероятнее всего, психически больна.

Между тем Лопатина со вздохом вымолвила:

– Эх, гражданин прокурор, я бы и не просила вас о расстреле, если бы могла самостоятельно свести счеты с жизнью! Но не могу я пойти на самоубийство. Потому что это самый большой грех, а я человек верующий. Смягчающие обстоятельства! Зачем они мне? Мне нужны – отягчающие. Не сговориться нам, гражданин прокурор. Ладно, буду просить судью.

Лопатина встала, заложила руки за спину и сердито попросила:

– Отведите меня в камеру.

– Но я еще не начал допрос, – остановил ее прокурор сурово, – прошу вас сесть.

– Я не буду отвечать на ваши вопросы, – повышенным тоном ответила Лопатина и направилась к двери.

– Что ж, ваше право, – сухо бросил прокурор и, вызвав конвой, распорядился отправить обвиняемую обратно в следственный изолятор.

Оставшись вдвоем с Вадимом, Кравцов, прохаживаясь по кабинету, задумчиво вымолвил:

– Теперь я убедился, что у Лопатиной налицо все симптомы психической болезни. Нормальный человек не может просить себе расстрела. Даже самый махровый серийный убийца до последнего надеется, что ему расстрел заменят на тюремный срок, пусть даже самый максимальный. Наглядный тому пример – изувер мирового масштаба Чикатило. Приговоренный к расстрелу, он до последнего не верил, что его расстреляют. Надеялся на помилование. Сотрудники новочеркасской тюрьмы, где маньяк дожидался исполнения приговора, рассказывали, что он очень внимательно следил за своим здоровьем, каждое утро делал зарядку, много читал и писал бесконечные письма с жалобами на следователей и судью.

– А сколько Чикатило загубил людей? – поинтересовался Вадим.

– Обвинение ему было предъявлено в убийстве тридцати человек. Он признался в убийстве пятидесяти трех. Так что не поверю, чтобы наша маньячка, будучи в здравом уме, просила бы себе расстрела. Ее, скорее всего, ждет длительное пребывание в психиатрической лечебнице. Но прежде, конечно, должны быть выполнены все процессуальные процедуры. С утра отправим на психиатрическую экспертизу. Каков будет результат – ежу понятно.

Сев за свой стол, Кравцов заговорщическим тоном произнес:

– А для тебя, Вадим Сергеевич, у меня приятное сообщение. Помнишь, что я обещал?

– Выбили место в общежитии? – обрадовался Вадим.

– Угадал! Интуиция у тебя на все сто.

– Спасибо, Сан Саныч! Как раз вовремя.

– На здоровье. Оформляйся. Надеюсь, в общежитии Водной академии тебе повезет больше.

– В каком смысле?

– Не окажешься в одной комнате с маньяком.

– Я, Сан Саныч, верю в одну старую поговорку, которую любит повторять мой любимый дед Тимофей, бывший летчик-штурмовик: дважды бомба в одну и ту же воронку не попадает.

– Я согласен с твоим дедом, – ответил Кравцов, и на его лице появилась хитроватая улыбка. – Хочешь, я признаюсь в одной своей слабости?

– А не боитесь? – улыбнулся Вадим. – А вдруг я воспользуюсь вашей слабостью в корыстных целях и займу со временем ваше место?

– Плох, конечно, тот солдат, который не мечтает стать генералом, – рассмеялся Кравцов. – Всему свое время, мой дорогой. А моя слабость для корыстных дел тебе не пригодится. Признаться хочу вот в чем. Люблю, грешным делом, погулять на свадьбе. Полюбоваться на молодых, порадоваться за них, пожелать им долгой и счастливой любви. Ну и, разумеется, выпить за них рюмку-вторую чего-нибудь покрепче: Л-юблю поплясать, на гармошке поиграть.

– Вы играете на гармошке?

– Играю. Люди одобряют. А ты думал, что прокурор может только на нервах у людей играть? Понимаешь, к чему я клоню?

– Догадываюсь, Сан Саныч.

– Это хорошо, что догадываешься. Может, в общежитии свою половинку встретишь. Пора семьей обзаводиться, мой дорогой. А может, у тебя уже есть невеста? Признавайся.

– Пока нет, Сан Саныч. Но на примете появилась. Правда, сама она еще об этом не знает.

– Как это – не знает? – нарочито суровым голосом произнес Кравцов. – Смотри, парень, не проворонь. В любовных делах надо быть смелее. Уведут из-под носа, тогда всю жизнь будешь жалеть. И кто она?

– Пока секрет, Сан Саныч. Боюсь сглаза.

Вадим невольно покраснел, словно его уличили в чем-то неприличном. Перед его глазами возник образ сержанта милиции Гали Морозовой. И это воспоминание ему было приятно.

– Если веришь в приметы – не говори, – согласился Кравцов. – Но со свадьбой не затягивай. И меня не забудь пригласить. А то обидишь на всю оставшуюся жизнь.

– Не забуду, Сан Саныч. Если все сложится нормально, то и крестным отцом попрошу стать.

– Вот это уважил, – широко улыбнулся Кравцов, – спасибо! Что ж, буду с нетерпением ждать столь важного события в жизни моего юного коллеги. Ну, а сейчас займемся делами.

21

Суд над серийной убийцей Лопатиной состоялся через два месяца. К этому времени обвиняемую обследовали дважды. Разные самые влиятельные столичные судебно-психиатрические комиссии пришли к единому заключению: «Лопатина Ульяна Наумовна психически здорова. В момент совершения преступлений сознавала общественную опасность своих действий. Вывод – ВМЕНЯЕМАЯ».

Актовый зал клуба «Прогресс», где проходило выездное заседание открытого суда, был забит до отказа. Взгляды присутствующих были прикованы к железной клетке, в которую должны были запереть подсудимую. Пока клетка была пуста.

Но вот по залу, словно набежавшая волна, прокатился осуждающий словесный гул, состоящий из злых выражений, оскорбительных реплик и угрожающих нецензурных выражений. Это была первая реакция на подсудимую, которую ввели в зал два дюжих полицейских, вооруженных автоматами. Они завели подсудимую в железную клетку, сняли наручники и закрыли клетку снаружи на замок.

Вадим, сидевший в третьем ряду рядом с экспертом-криминалистом подполковником Беловым, ожидал увидеть Лопатину, как немощную старуху, убитую горем, которую бы полицейские пели под руки, но, к его немалому удивлению, Лопатина, в своем неизменном черном платье и черном платке, вошла в железную клетку бодро, с высоко поднятой головой и осталась стоять. В ее вызывающем взгляде не было и тени страха, но в какой-то мере присутствовала надежда на что-то такое, чего она с нетерпением ждет от суда.

– Евгений Геннадьевич, – обратился Вадим к Белову, – честно признаюсь, я не могу понять эту женщину, ее внутреннее, духовное содержание. А что вы о ней думаете?

– В одном я твердо убежден, мой юный друг, что подсудимая не боится смерти, – тихо ответил подполковник, – а ждет ее. Это написано на ее лице.

– Это понятно, – кивнул Вадим, – она знает, что ее не расстреляют. Прокурор просветил ее в этом вопросе. Но неужели она действительно хочет смерти? Этого я не могу понять.

– Не можешь понять по молодости. У тебя вся жизнь впереди, а Лопатина не видит смысла в дальнейшей жизни. Она хочет уйти в лучший мир и встретиться там с любимым мужем. По своей наивности и незнанию законов, она надеется выпросить у суда расстрел. Большинству людей это ее желание покажется глупостью. Но на самом деле, как я полагаю, в этом случае дело более серьезное, я бы сказал – редкое. Но вполне допустимое. В наше сугубо прагматичное время мы как-то стали забывать о высоких чувствах, о настоящей любви. Слово «любовь» сейчас заменено прозаическим словом – «секс». А ведь ради настоящей любви человек готов, не задумываясь, пожертвовать своей жизнью. В классических романах о любви встречается масса таких примеров.