Текст книги "Искатель. 2014. Выпуск № 08"
Автор книги: Ирина Станковская
Соавторы: Михаил Федоров,Анатолий Королев,Василий Щепетнёв,Алена Трошкова,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
* * *
«Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся». Евангелие от Матфея 5:6
Какая сила заставляет людей раз за разом, от века к веку возвращаться умственно и зрительно к гравюрам и холстам Дюрера, портретам ван Эйка, пейзажам Лоррена? Что притягивает нас к скульптурам Фидия или Скопаса, воодушевляет в надменных кариатидах Эрехтейона? Внимательный взгляд изучает, познает, сравнивает, делая для себя выводы, которые сначала кажутся истинными, но проходит время, и новые поиски становятся неизбежными. Каждый раз новые объяснения и причины, значения и выводы: непременно новые.
Как в густом червонном золоте солнца, отраженного сине-лазурными мягкими волнами, как в смиренных чертах мадонн, так и в сумрачном взоре крылатой женщины с циркулем в руке таятся тысячи тайн, загадок и надежд. Возвращение к истокам столь же естественно, как и дыхание, а поиски первопричины облагораживают не хуже чудесной музыки.
Регулярные исчезновения Флорентины не могли оставаться незамеченными. Ее не в чем было упрекнуть: занятия проходили исправно, в помощи она никогда не отказывала, а к семейному ужину приходила с завидной пунктуальностью. Но при любой свободной минутке она загадочным образом исчезала, будто испаряясь в знойном летнем воздухе. Миссис Деллинг с возрастающей тревогой наблюдала за дочерью, возникшая уверенная целеустремленность которой не могла обмануть ее. Она знала этот горящий пытливый взор, смятенность чувств, резкую сумбурность движений и видела перед собой в тонком абрисе девичьего лица серо-агатовые глаза мужа. Ее любящее сердце не хотело верить, что рок довлеет над ними сквозь поколения.
Был еще один человек, столь же неравнодушный к изменениям в характере и поведении Флорентины и искренне переживавший за нее. Учитель изящных искусств, танцев, этикета и когда-то музыки, мистер Бальдр, с тревогой наблюдал за бывшей ученицей. Он догадывался и о причинах, и о месте постоянного пребывания девушки. В прежние времена он также следовал по заманчивому пути познания, воодушевленный попытками его загадочного друга, мистера Деллинга, но вовремя осознал затягивающую в омут пагубность и скрытую опасность этого пути. Сделав шаг в сторону, он пошел более простой дорогой, оставив в душе отпечаток легкой недосказанности, но с годами привыкший и к ней.
При первых же тревожных признаках он тотчас отправился на поиски той комнаты, скрытой в тупике неподалеку от южной башни, где он когда-то проводил блаженные часы забытья. После долгих и изматывающих поисков, он покорно сдался, осознав, что, однажды свернув с избранного пути, невозможно вернуться.
Его память бережно хранила воспоминания о волнующих днях, наполненных постепенно обретающими материальность мечтами и потрясающими воображение открытиями. Тянущей болью отдавалась в его сердце невозможность прикоснуться к тайнам древних фолиантов, трактатов и рукописей, еще раз услышать и воспроизвести на старом ореховом пианино мятежные пассажи или изысканные мелодии, проникающие в разум и медленно разрушающие его. Некогда забытое, всепоглощающее чувство желания снова овладело им. С каким же надрывным отчаянием он проклинал сейчас свое прежнее благоразумие!
Удивительное понятие – время. Его размеренный шаг незримо сопровождает, поддерживает, подгоняет. Порой оно плавно перетекает журчащим горным ручьем, целительным и благотворным, а иногда – яростно вскипает шумящей морской пеной, стремительной и сокрушительной. Но чаще всего его вечное движение застывает между этими двумя состояниями, преодолев первое, но слишком неопределенное для последнего. Ему сопутствуют ожидание, надежда и страх. От неизвестности веет безысходностью, прочно обосновавшейся в материнском сердце. Словно и не было почти двух десятков лет, прошедших с того страшного мгновения, когда она потеряла опору, когда померкли краски, когда жизнь перестала иметь значение. Казалось, что время пошло вспять или, оправдывая собственную цикличность, снова достигло определенного предела, создав своеобразную петлю Мебиуса. Напряжение парило в воздухе, точно отравленные испарения. Оставалось единственное решение – ждать.
Подобно тысячам людей, снова и снова обращавшим свои взоры к великим картинам или памятникам, книгам или фигурам, Флорентина неизбежно возвращалась в найденную несколько месяцев тому назад комнату, будто влекомая загадочными силами или привязанная прозрачными, но прочными нитями. Не было места уютнее, комфортнее, радостнее и богаче. С каждым разом, заходя в нее, девушка вздыхала свободнее, немедленно освобождаясь от оков повседневных забот и ограничений, жизнь играла яркими фиоритурами, а взгляд осмыслял полновесную красочность бытия.
Воспоминания детства часто оживали перед ней из далекого прошлого, давно осознанно посыпанного пеплом. Только сейчас она поняла, как просто было смахнуть набивший оскомину налет, рассеять пылью позади себя и забыть, к великому счастью, навеки. То всеобъемлющее знание, поиски которого не давали ей покоя еще тогда, в волшебные детские годы, пусть смутные и неопределенные, но глубокие и искренние, оказалось как никогда близко. Стоит приложить чуть больше усилий, и обязательно настигнешь его. Протяни руку – и оно незамедлительно вольется в тебя животворящей силой.
Что есть знание, как не высший свет? Сотканный умами всего человечества, объединяющий эпохи и века, все возраста, лечащий страждущих, но не щадящий равнодушных свет разума. Флорентина упивалась им неустанно.
Жаркое лето достигло апогея. На улице разлилась сухая духота, спирающая грудь. Если рискнуть выйти в парк знойным солнечным днем, то можно попросту потеряться среди мелькающих тут и там ослепительно белых бликов. Напряжение людей будто передалось самой природе, и она, со свойственной ей своенравностью и строптивостью, приняла вызов, а теперь с мстительным удовольствием возвращает его в тройном объеме. Небо раскалилось докрасна, а множество цветов в глубине парка преждевременно и основательно увяли и склонили свои прежде роскошные цветочные головы к самой земле – видимо, в тщетной надежде обрести хоть каплю воды.
Заросли орешника перед широким пейзажным окном желтели, бесстыдно раскрываясь полнотой красок. Их зелень, подобно бедным цветам, уступила место охровой расцветке, но в новом, обновленном состоянии виделся отнюдь не упадок, а ничем не замутненная радость жизни. Словно причудливое время, совершив краткосрочный и стремительный пробег, внезапно остановилось и воплотило в одном из бесчисленных творений природы все упущенное и забытое, весь опыт и страдание, радость и печаль, обогатило содержание, но не тронуло форму.
Невозможно было различить: знойное лето или золотая осень воцарились в расплывающемся мире. Это было и не важно. Те же лучи, что и во все прежние времена, пронизывали насквозь и удивительно меняли ослепительное небо и тонкие листья, беспощадно жгли и уничтожали нежнейшие лепестки, и они же проникали бесконечной таинственной струей во власа играющей девушки, озаряли ее фигуру мягким светом. Казалось, она сама и есть этот свет, беспощадный и благотворный, карающий и милостивый. Она вбирала его в себя, точно сухая губка, но она же его и дарила, отчаянно и бескорыстно.
Блики исполняли свой дикий, неистовый танец на всех видимых поверхностях, они игриво мерцали, подмигивали и снова ускользали от взгляда. Комната воистину представляла собой наглядный пример текучести и непостоянства формы, бесконечных видоизменений и тщетной попытки самовыражения. А бело-золотистые осенние тона напоминали о быстротечности и мимолетности счастья, безмолвно обещая скорое увядание. Может, поэтому блики так радостно скакали, будто в угаре или забытьи, остро чувствуя свою преходящую сущность?
Но до одного места их танец так и не дошел, оставив одну сторону каменного угла неосвещенной. Темное пятно чернело на фоне разгулявшегося веселья света, непримиримым контрастом невольно привлекая внимание. Вскоре Флорентина оторвалась от фортепиано и задумчиво вгляделась в темнеющий угол.
Она медленно приблизилась и, подождав, пока глаза привыкнут к сумрачной темноте и избавятся от возникающих туг и там белых пятен, рассмотрела каменную поверхность. Ее внимание сразу же приковали к себе римские цифры, выщербленные на неровной поверхности в странном порядке, разбросанном и непоследовательном. Но, сразу уразумев, что хаотичность эта только кажущаяся, она с неутомимой энергией принялась искать разгадку. Ей понадобилось не много времени, чтобы разглядеть в нацарапанных числах систему, образующую магический квадрат с несколькими пропущенными местами, которые словно зазывали девушку безликой пустотой.
Он представлял собой небольшую таблицу из четырех строк и столбцов, полузаполненную натуральными числами в определенном порядке таким образом, что, при заполнении пустых ячеек, в каждом столбце, строке и диагонали возникает одинаковая сумма. Обнаружив такую простую в своем решении загадку, на лице Флорентины расцвела лукавая и снисходительная улыбка, словно притворно удивляясь легкости задачи. Поскольку в детстве ее нередко занимали всякого рода головоломки и ребусы, она, конечно, не обошла своим вниманием и устройство магических квадратов. Не склонная к математическим наукам, она целиком погрузилась в мир знаков и вычислений, видя в них непостижимые таинства и сокровенную мудрость древнего герметизма. С тех пор многие знания ушли, были забыты под сокрушительным ветром времени, но ощущение причастности к великому и чувство воссоединения с целым остались в самой глубине души девушки.
Потому вычисления не заняли много времени, и, просчитав в уме все варианты и выбрав наиболее подходящий, Флорентина подобрала с пола камешек, острым концом которого без труда выцарапала недостающие числа. Когда последняя цифра «16» заняла свое законное место в третьем ряду, девушка отошла на пару шагов назад и окинула получившееся изображение свежим взглядом. После неоднократных подсчетов она с удивлением обнаружила, что магическая константа, представляющая собой число «34», совпадает с суммой чисел по ломаным диагоналям. Несомненно, это была точная копия пандиагонального, или дьявольского, квадрата, найденного некогда в Индии. Но чья рука вывела старинные цифры здесь, в этой старой заброшенной комнате?
Солнце, как и прежде, бесстыдно заглядывало в широкое окно и озаряло ярким светом все, кроме того темного угла, в котором теряли свои очертания и девушка, и загадочная надпись, выцарапанная на каменной стене. Маленькая ниша надежно укрывала своих гостей зыбкой тенью от внешнего мира, с его извечными суетами, толками, беззастенчивыми взглядами, полными неуемного любопытства. Они будто отгородились от всего, их окружало безмолвие.
Девушка в задумчивости склонила голову, размышляя о возможном возникновении древних письмен, и вдруг краем глаза заметила чернеющее пятно справа от нее, похожее на разверзшую пасть бездну, готовую поглотить очередную невинную жертву. В крайнем замешательстве и испуге Флорентина резко отшатнулась с тихим вскриком: в таком месте она никак не ожидала внезапных сюрпризов. Как она могла не заметить еще одного прохода, ведущего из комнаты в неизвестность? Быть может, игривый свет сыграл с ней злую шутку? Непостоянный и изворотливый, точно скользкий змей, он переливался яркими красками, ложно внушая то радость, то печаль, бывая порой олицетворением безграничного счастья или скорбной тленности всего сущего. Он мягко обнимал весь мир, и, в благодарность, весь мир состоял из его животворящего тепла. Но почему именно здесь и сейчас он показал свое двойное, изменчивое естество? Или же вина лежит на ней, на Флорентине, ослепленной душой, не способной разглядеть главное, истинное, практически не прикрытое знание? Ибо она чувствовала и понимала, что это и есть тот путь, тайный и скрытый от невежественных глаз. Но быть может, время пришло только сейчас, и невидимая властная рука осознанно подтолкнула ее к продолжению прерванного пути. Жаждущий увидеть – да увидит.
Застыв пред раскрывшейся дальнейшей дорогой, она внезапно почувствовала, сколь сильное смятение и внутренняя суетность довлели над ней все это время. С каждым днем все более погружаясь в чувственный мир музыки, она растрачивала частицу себя, попросту теряя собственное я. Но, парадоксальным образом, потеря заменялась неким опытом, новым, тонким и практически незаметным поначалу. Он накапливался, располагаясь сумбурно в чувствах и эмоциях Флорентины, набухал и практически требовал выхода, систематизации и упорядоченности – и, не получая этого, превращался в хаос.
С возрастающим изумлением девушка осознала целительную духовную силу нацарапанных чисел, будто вместе с магическим квадратом и она обрела целостность и внутренний порядок. Сумятица разума покинула ее, уступив место былой рациональности, но не холодной и отстраненной, как раньше, а словно образовав синтез далекого детского наивного восприятия и возникшей опытности со скрытой под ее покровом древней мудростью.
Можно ли найти две более разнохарактерные и противоположные области в кругу мирских наук и искусств, чем математика и музыка? Подобно двум полюсам, они разъединены по своей сущности, противоположны друг другу по духу и эстетике и кажется, что взгляды и понятия одного направления неприменимы по отношению к другому, а изменение прежних устоев или их смешение приведет к взаимному медленному уничтожению порядков, категорий и ценностей. Возникнет нечто новое, чуждое и противоестественное самой природе, отсюда и мысль о недопустимости подобного синтеза. Но так ли это?
Разве не правы были пифагорейцы в своем учении о цикличности человеческих жизней, о закономерностях природного и общечеловеческого мира, в бесчисленных основах которого они различали числовую структуру, настолько пропорционально и гармонично вписывающуюся, что не возникало сомнений в подлинной красоте и целесообразности математических пропорций, тождественных истинному чувству античной эстетики?
Разве основные законы природы обособлены по своим категориям и областям, разве они не соединяются в бессчетном единстве, не притягиваются еще больше в борьбе противоположностей? Борьба и единство в них так же неразделимы, как и прочная основополагающая связь между логичной математикой и чувственной музыкой. Их общие понятия настолько глубоко проникли друг в друга, что человек, не знающий, как посмотреть на изучаемые им явления, не обнаружит столь поразительной из-за своей противоположности связи. С какой силой здесь проявляется текучесть и изменчивость формы, свойственная природе и ее закономерностям!
Проникновение одних свойств в другие, смешение различных категорий, их непрестанная замена – все вместе представлялось Флорентине вселенской головоломкой, насквозь пропитанной числовыми соотношениями и пропорциями, фундаментально образующими суть вещей и основу любой человеческой деятельности. Не поэтому ли внезапное и краткое обращение к математике было сродни проницательному взгляду в себя, обращению к изначальному состоянию, изменению формы, ее упорядочиванию и самопознанию, сродни импульсу к дальнейшему внутреннему развитию?
День клонился к вечеру, кругом воцарились сумрак и покой. Еще никогда Флорентина не чувствовала такую разъединенность с обыденностью, повседневностью и рутиной. Сложно было представить, что в другом конце замка живут люди, ужинают, разговаривают между собой, делятся сокровенными мыслями, мечтают и безумствуют в пламенных чувствах. Девушке казалось, что это происходит на другой планете, на загадочных просторах Вселенной среди мириад звезд, – где-то столь далеко от музыкальной комнаты, что к этому невозможно прикоснуться даже сознанием, мыслью, тронуть воображением. Внешняя жизнь, полная глупой и безрассудной суеты, лежала за пределами ее понимания. У нее более не было другого выхода, как, следуя зову сердца, войти в манящую темноту.
В отличие от предыдущего, этот проход тянулся несоизмеримо дольше. Но если вначале, ввиду его чрезмерной узости, Флорентине приходилось идти практически боком, то вскоре проход расширился, а его округлый свод неуклонно поднялся выше, превратившись в широкий каменный коридор, по стенам которого мягким светом полыхали факелы. Затхлость и древность обитали здесь. Воздух казался таким сухим и горьким от пыли, что девушка зашлась невольным кашлем. В причудливых плясках огня она слышала тихие ритмы и властные призывы, а скачущие тени будто скрывали за собой первобытные или средневековые петроглифы. Временами путь был схож с подземными лабиринтами пирамид, а иногда принимал форму зодческого творения, созданного для прекрасной Пасифаи легендарным Дедалом. Каменные стены и пол, выложенный длинными шероховатыми плитами, то покрывались сухим песочным налетом, то сочились влагой и обрастали плесенью.
Облик тусклого пространства попеременно менялся, преображаясь с течением времени. У девушки возникло тягостное впечатление, что эта дорога нескончаема и ведет в темноту, в пустоту, в бездну. В душе Флорентины медленно зарождался страх, но, не успев пустить вглубь пагубные корни, он бесследно исчез, поскольку в глубине туннеля забрезжил долгожданный свет.
Быстро пробежав оставшийся отрезок пути, девушка осторожно приблизилась к полукруглой арке, которой заканчивался страшный каменный коридор. Как только Флорентина вышла из его гнетущих стен, перед ней широкой панорамой раскинулся величественный зал, расписными сводами уходящий ввысь настолько, что огромный полый купол терялся из виду то ли из-за тусклого света, наполненного извечной пылью, то ли из-за серого плотного тумана, похожего на клубы дыма и нависшего угрюмым предупреждением. На парусах, еще виднеющихся под белесо-серой воздушной завесой, но расположенных так высоко, что едва ли глаз был способен различить детали, рукой неизвестного мастера были нанесены многочисленные фрески, но различить их сюжеты Флорентина так и не смогла. Сквозь узкие арочные окошечки, испещрившие всю нижнюю часть купола, только с одной стороны падали алые лучи заката, пронзая тусклое пространство и багровой тенью ложась на единственно освещенную роспись.
Фреска была выполнена в золотых и охровых тонах, а падающий огненный отсвет придавал ей фантасмагорические черты. Сцена, изображающая танец грациозной Саломеи перед Иродом Антипой, на глазах превращалась в художественное олицетворение безжалостной пляски смерти. Картина несла в себе ужасающий в своей простоте смысл, понятный всякому, кто взглянет на нее. Удушающая волна страха вновь поднялась из бездонных глубин. Девушке становилось все сложнее справиться с собой, и лишь благодаря отчаянному усилию воли она в очередной раз переборола ужас, безотчетно охватывающий ее, и вернулась к дальнейшему осмотру зала.
Облицовка колонн отличалась необыкновенной роскошью: каррарский мрамор, агатовый оникс, порфир и нункирхенская яшма – пестрота всех камней сливалась в удивительный калейдоскоп, создавая ощущение раздвоенности чувств. Взгляд стремился охватить весь зал, как единое и монолитное целое, но вскоре смирился с невозможностью этой задачи, пресытился и, наконец, потух. Всего через несколько минут Флорентину начали утомлять нависшие своды, величественный купол, различные фрески и редкие камни. Тело полнилось усталостью, скорее моральной, чем физической, девушка ощущала непреодолимый гнет, который, казалось, исходил из самих ликов, изображенных на древних фресках, и тяжесть, исходящую с вершин.
Но богатое убранство зала тотчас поблекло, а то и вовсе исчезло, как только девушка заметила в вечернем полумраке темное пятно, по очертаниям которого угадывался музыкальный инструмент, виденный ею только на картинках книг, в избытке наполняющих некогда найденную комнату-архив. Она не помнила, как дошла до него, медленной ли поступью или стремительным бегом, – но разве это имело какое-либо значение? Секунда – и пыльное покрывало уже покоится смятой тряпкой на полу, мгновение – и девушка уже сидит за превосходным роялем, будто высеченным из обсидиана единым целым, с выгравированными над белоснежной клавиатурой буквами означающими страшное имя Иблис. Впрочем, девушка не обратила на него никакого внимания – и даже если бы знала значение этих странных символов, не удостоила бы их ни одной минутой осмысления рокового значения.
Сколь многолико незримое! В самосознании народов всех стран и национальностей живет неисчислимое количество образов и видений единого по своей сути духа. Разрозненность и вражда, возникающие с целью обособить один народ от другого, только поощряют стремление к различию. Чем отличается жестокая аккадская богиня Иштар от женственной Астарты, а ревнивый демон Асмодей от губительного Астарота? Пусть вас не смущает их многоименный вид. Несмотря на внешнее различие, двоякое описание их образов, противоречивые и порой фантастические свойства, приписываемые им, суть не изменится и останется верна собственному основополагающему единству.
Оставив сладкое предвкушение, девушка незамедлительно прикоснулась тонкими, но сильными пальцами к холодным клавишам. Окрыленный восторг наполнил ее, стоило только услышать неприкрытое сходство с чудным звучанием, некогда исходившим из граммофона мистера Бальдра. Звук струился, мягко перетекал из одной гармонии в другую, словно бесконечно наслаивался и одновременно растворялся в непрерывности монолитного звучания. Померкли звезды, остановилось вечное движение материи, мир застыл в немом очаровании.
Игривая Саломея будто двигалась в такт мелодии, льющейся из-под ласковых и точных движений рук девушки. Вся нотная литература, виденная когда-либо ею, оживала в памяти непрерывным потоком, стремительно заполняла собою разум, неизбежно туманила его. Вальсы сменялись мазурками и польками, а те в свою очередь романтическими фантазиями и сонатами. Музыка закружилась в мятежном вихре, только набирающем обороты и подстегивающем Флорентину. Постепенно сошлись противоположности, позорно проиграв в борьбе единства и слившись в долгожданном соитии, радость стала неотделима от печали, скорбь отождествлялась с воодушевлением, а рождение крылось в неизбежной гибели.
Реальность и мир, каким его знала девушка, безнадежно ускользали, вытесняемые безумием гармоний, что возникали резким диссонансом в течение той или иной мелодии. Но реальность – это всего лишь воссоздание нашего самосознания, личного восприятия окружающего мира, зеркальное отражение, в котором все детали, подобные отблескам разума, подчинены воле и мысли. Могла ли девушка терять это видение? Могла, если при этом теряла собственное я. Мотивы приобретали все более дьявольские черты, но разве и это было важно, если Флорентина, как никогда ранее, приблизилась к истинному, непреложному знании)?
Грудь стесняло всеобъемлющее чувство воссоединения, как если бы она вернулась в родной дом после невыносимо долгой разлуки, где ее встретили теплые и округлые руки матери у пышущего жаром очага. Ибо по-настоящему обрести дом можно только через странствия и скитания по стонущей от мировой боли пустынной земле.
Если бы она могла вернуться в раннее детство, точно в тот роковой день, когда ее отец окончательно покорился року, девушка бы поразилась их подобием, нет, не внешним и родственным, а скрытым, подсознательным. Крайняя пытливость туманных; взглядов, острота несколько искаженного восприятия, безотчетная внутренняя борьба – вот что поначалу объединяло их. Но если бы она решила немного подождать, то стала бы свидетельницей того, как два столь похожих друг на друга состояния вдруг преобразились, будто с них слетел налет мимикрии, обнажив настоящее положение вещей.
Что же лежало в основе противоборства ее отца со смертью? Не боязнь ли неизведанного и, как следствие, страх и страдание? Было ли у него желание постичь суть вещей, разобраться в строениях форм, немного приблизиться к разгадке всего мироздания? С мужеством, полным достоинства, он принял схватку, а в застывших глазах его горела печать победителя. О, как счастлив человек, пребывающий в блаженном неведении!
И не его вина в том, что эмоциональное начало преобладало в нем, определяло его вкусы, интересы, мечты и стремления, что благословенная природа избавила его от тягот познания, мук и терзаний сокрушительных открытий, что обман сделал легкой и героической его кончину. Но судьба не пожалела его дочь, оставшись глуха к мольбам материнского сердца, будто ненасытившаяся гиена, стерегущая не подозревающую об опасности добычу. С каким восторгом и наслаждением она открыла свою бездонную пасть, видя, что жертва с радостью покоряется ей, следует зову жестокого беспощадного рока и сама помогает покорить, одурманить, уничтожить себя.
Но, в отличие от мистера Деллинга, Флорентина не позволяла обману проникнуть в свое сердце, оставаясь верной истинной тяге к фундаментальному и сакральному знанию. Она желала узреть истину, невзирая на сложный и извилистый путь к ней. Разве в ее противоборстве не скрыто большее мужество, а клеймо торжества не горит ярче в ее серых глазах?
Их пути разошлись еще в самом начале, и никто, кроме самой девушки, этого так и не понял. Они следовали разными дорогами, порой сходясь, порой безгранично удаляясь друг от друга, и все же их объединяло одно: они оба обрели долгожданный покой. Может быть, спустя десятилетия, новые наследники и наследницы войдут в просторный зал, озаренный светом сотен свечей, либо тонущий в предрассветном мраке, чтобы также погрузиться в причудливый мир фантасмагорий и гротескных ощущений, с всеобъемлющим желанием приблизиться, прикоснуться к некоей эзотерической красоте.
Но многое так и осталось скрытым для Флорентины, не замеченным в порыве духовной экзальтации, но от этого не ставшим менее реальным. Она не видела, как на ступенях из лабрадорита с мерцающей голубой иризацией[28], что амфитеатром обступили древние стены, тут и там появились призрачные фигуры, тени, полностью лишенные материальности, словно призраки угасающего сознания, пришедшие то ли злорадно поприветствовать, то ли, наоборот, приободрить своим незримым присутствием. Смешались времена и народы, не было сословных или возрастных различий, – все поглотило сокрушающее единство. Рядом с Альбертом Великим виднелся Макиавелли, Ансельм Кентерберийский соседствовал с Фрэнсисом Бэконом, а волевой взгляд Рене Декарта скрещивался с пытливым взором Парменида. Общая имманентность связывала их неразрывными путами, они и сами это понимали, судя по насмешливо-философским улыбкам, беспрерывно возникающим на туманных ликах.
О, то был час торжества, величия жизни и могущества смерти. Сквозь маленькие окна в вышине расписных сводов уже ослепительно горели звезды, с любопытством заглядывая в великолепный зал, заинтригованные восторгом таинства, свершающегося под их холодным мерцанием. Ночь, царица мира, уже простерла сумрачные длани, чтобы охватить свои земные сокровища. А горизонт, теряющийся за сонным колыханием сосен, уже изнемогал пламенным пожаром. Кажется, что все былое – только эскиз, набросок. Вот же она, настоящая жизнь! Глаза древних мыслителей и ученых разгорались, влажно блестели в алом полумраке, наполнялись мрачным торжеством. Никогда ясность мысли не была более полной, просветленной и возвышенной, разливаясь слезными водами по мозаичному полу, неизбежно затопляя собой дьявольский храм.
Впрочем, Флорентина скорее угадывала их присутствие в собственной душе, чем воочию убеждалась в реальности происходящего, поскольку чувствовала ту внутреннюю нить, связывающую ее с ними, общее начало всего живого, где музыка апологией вырастала пред сияющим ликом девушки. Материальность плыла в пляшущем мареве, а слово реальность окончательно потеряло первоначальное значение.
Не видела девушка и того, что происходило в то время в другой части замка. Не видела, как взволнованная исчезновением дочери миссис Деллинг упала без чувств посреди своих покоев, стоило ей только услышать отдаленные завывания флейт, срывающихся фистулой, точно как на безумных плясках корибантов. Не видела, как, объятая бесконечным ужасом, прислуга жалась друг к другу около спасительной близости каминного огня, дрожа и стеная в неизвестности. Не видела, как скользкий холод проник в самую тихую комнату старого готического замка, пронзая сердце спящей старушки, лежащей на широкой постели среди пышных одеял, саваном укрывших ее немощное тело. Не видела, как мистер Бальдр, озаренный ужасной догадкой, мчался в южную башню замка, сбивчиво умоляя весь мир о прощении и милосердии, но в глубине души мучительно понимающий, что время ушло, он безнадежно опоздал, а девушка потеряна безвозвратно.
В призрачном зале разгорались огни, сама жизнь вливалась в него яркими потоками.
Близилась полночь. На старый замок опустилась ночная тень.
Михаил Федоров
БУДРИЦА-ПУДРИЦА
1
С возгласом «Посадить – меня!» из зала суда в коридор выскочил адвокат Конкин.
Минуту назад с таким заявлением обратился к суду его подзащитный Будрица. Ни Конкин, ни судья, ни суд в своей практике еще не сталкивались с ситуацией, чтобы просили посадить адвоката, причем просил именно тот, кого этот адвокат защищал.
По коридору прохладно гулял июньский ветерок, залетавший с улицы сквозь распахнутую настежь дверь. Что-то писал на коленке дед, присевший на скамью. Смотрела на мечущегося адвоката моложавая крашеная женщина. Бросали взгляды судебный пристав и вышедший следом за адвокатом прокурор.
Два месяца назад Конкин напряженно ходил по бетонной, в щербинках, дорожке, кроившей его дачный участок пополам, и обнаруживал одну за другой досадные подробности. Дверь в летний домик была открыта: створ треснул у ручки, задвижка врезанного замка согнута, скоба сломана. Навесной замок в сарае сорван. Под навесом все перевернуто. Пропали алюминиевая лестница, стойка для поливалки, коляска для перевозки груза. Он заглянул в домик. Проход на веранде перекрыла куча из кружек, тарелок, кастрюль, сковороды; раскладной мангал стоял без шампуров, а в углу пустовал чан, где он оставил на зиму опрыскиватель и шланг для полива. В большой комнате на полулежали коробки, поверх – одежда с вешалок, книги из секретера. По стенам свисали обкусанные концы проводов. В соседней кирпичной пристройке дверца холодильника раскрыта: на месте морозильной камеры зияла пустота.
Конкин выбрался из домика и, обойдя след кроссовок на земле, опустился на скамью:
– Хоть сидушку не утащили…
Было не по себе: дачу обокрали, обокрали те, кого он по роду своей профессии защищал.
