Текст книги "Искатель. 2014. Выпуск № 08"
Автор книги: Ирина Станковская
Соавторы: Михаил Федоров,Анатолий Королев,Василий Щепетнёв,Алена Трошкова,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
– Это уму непостижимо! Какое вопиющее и безобразное искажение данной нам действительности! Разве они имеют право считать, что им дано некое прозрение свыше? – надрывался мистер Брок, сверкая блестящей залысиной в свете десятков свечей.
– О, вы имеете в виду Бога? – с учтивостью осведомился мистер Браги, высоко вскинув густые брови над раскосыми карими глазами.
– Ни в коем случае! Как эта нелепость пришла вам в голову? Я имею в виду тайное знание, скрытое в разуме любого человека, информацию, заложенную в индивидуума по праву рождения. Но меня возмущает нечто иное! Эти глупцы, возомнившие себя полубогами, слегка приоткрыв завесу над этой тайной, уподобляются чуть ли не религиозным сектантам, пренебрегая рациональным в пользу чего-либо субъективного и невещественного!
– Позвольте, господа, – спокойным голосом решил рассудить споривших мистер Бальдр. – Но разве вы не допускали мысль, что эти люди, о которых вы имеете честь говорить, творцы искусства, имеют всего лишь более глубокое восприятие нашего мира, вникают в саму суть бытия и, какая неожиданность, натыкаются на незримую грань, предел? И, постоянно и неустанно ища освобождение от сковывавших нас оков повседневности и тусклости, они научились по-другому воспринимать действительность, перерабатывая и пропуская ее через призму своего внутреннего мира. Как бедна наша действительность на настоящие эмоции! Вероятно, у каждого из вас во время самых бурных и страстных переживаний возникало внезапное осознание того, что это – предел возможностей чувств. Вы же не станете отрицать, что по-настоящему реальный мир находится в нашем сознании. Именно там простирается безграничный, как безбрежное бесконечное море, простор воображения! В действительности, напротив, краски тускнеют, чувства притупляются, и нам остается упиваться только жалкими останками, неким блеклым предчувствием самих ощущений.
Голос говорившего мистера Бальдра, и так всегда тихий и умиротворенный, к концу речи снизился до едва заметного шепота. Оппоненты, внимательно слушавшие коллегу, окончательно затихли и прониклись его успокаивающим тенором.
– Кажется, я понимаю, о чем вы говорите. Именно благодаря переосмыслению бытия через внутреннее самосознание и создаются произведения искусства, так поразившие нашего чересчур рационального мистера Брока своим несоответствием с жизнью. Видимо, под внутренним «я» и индивидуальным развитием духа он и подразумевал тайную информацию, данную людям с момента рождения. Не так ли?
Мистер Брок, не нашедший сторонников своей точки зрения, изрядно сконфузился, как это часто бывало с ним после очередной вспышки, и промычал нечто утвердительное.
Разговор понемногу продолжался, но постепенно окончательно затих. К замку неслышно подкралась ночь и опустила свой тяжелый бархатный покров на его обитателей. Флорентина давно уже клевала носом и опасно балансировала на грани между сном и явью. Ей сложно было сказать, где заканчивалась мерная речь мистера Бальдра и начинались ее собственные слова и предположения. Мысли этого проницательного человека часто были созвучны и с ее суждениями.
Несмотря на юный возраст, а девочке только минуло двенадцать лет, она привыкла напряженно думать над всеми вопросами жизни, и не важно, насколько существенны они были. Сложно сказать, повлияло ли здесь отсутствие сверстников, а следовательно, и нужного в этом возрасте Общения, чрезмерное увлечение книгами, пытливый любознательный ум иди трагедия в настолько раннем детстве девочки, что это происшествие не должно было оставить никаких видимых следов. Но все вкупе, несомненно, способствовало скорому духовному росту ребенка. Привыкшие к этому за долгие годы учителя давно перестали обращать внимание на одаренность Флорентины, принимая это как должное. Но всегда печальный взгляд матери подолгу был устремлен на единственную и драгоценную дочь, и сердце ее полнилось тоской и невыразимым, а оттого мучительным предчувствием надвигающейся беды.
Старинные массивные напольные часы в облицовке из мореного дуба тяжелым басом разорвали сонную тишину обеденного зала, отразившись гулким эхом в головах сидящих людей. Все вздрогнули и, словно очнувшись от оцепенения, стали оживленно собираться и переговариваться между собой. Под цепким взглядом гувернантки Флорентина, повернувшись к матери, сделала изящный реверанс со словами «bonne nuit, maman[4]» и, дождавшись ответной несколько меланхоличной доброй улыбки и кивнув на прощание остальным, легко выпорхнула из зала.
Уже глубокой ночью в голове лежащей под плотным шелковым балдахином девочки снова зазвучали чудные музыкальные переливы, потрясая и будоража ее волшебными неземными гармониями. У Флорентины спешно мелькнула мысль о том, что неплохо было бы обсудить это с дорогам ей мистером Бальдром. Но мысль появилась и быстро исчезла, растворившись в холодном лунном мерцании, струящемся в уплывающем сознании девочки. Хороводы бесплотных образов ярким водоворотом закружились в ее воображении, и тихий сон, полный сказочных чудесных тайн, принял ее в свои объятия.
* * *
«И жесткие звуки влажнели, дробясь,
И с прошлым и с будущим множилась связь». Анна Ахматова
Случалось ли вам когда-либо испытывать тайную горечь ожидания? Те мгновения, когда нарастающая внутренняя дрожь горячей лавой струится по жилам, дыхание сдавлено, а из груди вырываются жалкие полувздохи-полувсхлипы? О мучительная жажда познания, сжигающая душу изнутри и оставляющая после себя мертвый пепел! Сердце, сжатое железными тисками воли, судорожно трепещет от невозможности отыскать решение.
Слезные мольбы души призрачной дымкой повисают в вечернем воздухе, изредка пополняясь каплями слов, шепотом сорвавшихся с искусанных губ.
Сквозь открытое нараспашку окно вместе с пряным ароматом тимьяна в комнату девочки влетала мелодичная песня амадин, в избытке обитающих в парке. Но даже в их проникновенном пении Флорентине чудился некий четкий ритм, неизбежно отсчитывающий оставшееся время, которого, как ей казалось, становилось все меньше. Она не могла сказать, откуда и когда в ней зародилась эта мысль, неотступно преследующая ее день за днем, но тревога и беспокойство не отпускали ее измучившуюся душу. Ускользающая догадка бестолково маячила на периферии сознания, дразня и дурманя недоступностью, не позволяя девочке приблизиться к себе. Порой после долгих исканий и усиленных медитаций, во время наивысшего эмоционального напряжения, находясь в крайне взволнованном и возбужденном состоянии, она думала, что близка к разгадке как никогда раньше. Но проходила минута, другая, и ответ снова ускользал в неизбывную тень, будто насмехаясь над ее тщетными усилиями. Бессилие и апатия завладевали ею, но она снова и снова, не оставляя бесплодных попыток, отдавалась безжалостному и бурлящему потоку учения и познания, неустанно находясь в поисках потерянного связующего звена бытия.
Шло время, зимы сменяли одна другую, блеклой вереницей проносясь в жизни Флорентины и практически не оставляя никаких ярких впечатлений. Но мудрая природа, не озабоченная ничьими мнениями, скромно заботилась о своих чадах, благосклонно радуя их бессчетными дарами юности. И вот уже молодая девушка, после долгой вечерней прогулки по роскошному обширному парку, устало сидела возле раскрытого стрельчатого окна, упоенно вдыхая по-летнему теплый, сладкий, цветочный аромат. Голова наливалась свинцовой усталостью, отяжелевшие веки упрямо смыкались, а голова медленно опускалась на изящно согнутые полукругом руки. Несмотря на внешне физическую усталость, мысли и образы, накопленные за богатый событиями день, кружились в сумасшедшем темпе, все больше набирая обороты. Из головы Флорентины никак не могла выйти одна сцена, случившаяся утром этого уже уходящего дня. Событие, ничем не примечательное, затронуло потайные струны ее глубокой души, отчего милое волнение разлилось в груди, будоража предчувствием чего-то нового, неизведанного, но между тем и скрыто знакомого, словно прекрасное воспоминание из давно ушедшего детства.
День выдался на редкость ясным и теплым, и Флорентина после уютного семейного завтрака, находясь в самом прекрасном расположении духа, несмотря на раннее для занятий время, направлялась в танцевальный класс к мистеру Бальдру. Еще при подходе к нему она уловила чудесные музыкальные звучания, мягкой волной перетекающие друг в друга, непрерывно и причудливо изменяющиеся в форме и интонации, где каждый звук нанизывается сверкающей жемчужиной на длинную музыкальную нить, бесконечно струящуюся в замершем воздухе. Каждая нота а череде волшебных музыкальных фраз заостренной стрелой пронзала сердце девушки, навевая смутные воспоминания далекого прошлого, когда мелодии несколько иными тембрами, не менее волнующими, звучали в ее мыслях, но вскоре запрятались глубоко в подсознание неизбежным и скорым взрослением. Ее душа нисколько не очерствела и была так же нежна и восприимчива к любым внешним впечатлениям, только исчезли непосредственность и дерзость мысли, которые присущи, в сущности, детям. И лишь люди, именуемые гениями или творцами, волей таинственного случая смогли сохранить малую частицу этого крайне неординарного мышления, щедро используя его во благо творчества. К счастью, эта совершенно по-новому звучащая музыкальная речь пробудила доселе спящие впечатления, которые теперь медленно проникали в чувства Флорентины. Но она ни о чем не догадывалась, завороженная не слыханным никогда ранее полнозвучным тембром музыкального инструмента.
Крадучись на носочках мягких летних туфель, не желая никаким посторонним шумом осквернить благословенную музыку, Флорентина приблизилась к танцевальному классу и осторожно приоткрыла тяжелую дверь, не скрывающую тайн своего обитателя.
На единый миг девушка была ослеплена ярким солнечным светом, который в избытке наполнял вытянутую прямоугольником комнату, отчего мистер Бальдр, выписывающий легкие и изящные па, казался неземным существом, спустившимся на бренную землю, чтобы поражать неискушенных зрителей красотой и благородным величием. Сквозь тонкие, из воздушной вуали шторы, спускавшиеся на окна пышными складками, лилось золотистое свечение, самым невероятным образом преображая все вокруг: время будто повисло в воздухе, каждая кружащаяся пылинка остро была видна под ослепительными лучами, которые мягкой волной омывали точеную фигуру мистера Бальдра.
Флорентина удивленно моргнула, плененная несказанным очарованием картины, но, все еще находясь под притягательной властью музыки, она начала беспокойно искать взглядом ее источник. Как обнаружилось почти сразу же, божественная музыка звучала из старинного граммофона, богато инкрустированного перламутром и слоновой костью, издавна стоявшего в углу класса на мраморной столешнице массивной ореховой тумбы, но до сих пор практически неприметного.
Завороженная, не помня себя и забыв о приличиях, Флорентина медленно подошла к нему – так усталые путники, мучимые жаждой, в забытьи движутся к внезапно увиденному источнику, не в силах поверить своим глазам. Девушка же отрешенно смотрела на игравшую пластинку, словно под сильным гипнозом, немного покачиваясь с пятки на носок и находясь в крайне задумчивом состоянии. Внезапно музыка резко стихла и воцарилась звенящая тишина, которая казалась еще более оглушающей от того, что секундой назад она была наполнена глубоким и полным звучанием загадочного музыкального инструмента. Флорентина тотчас очнулась от транса и, отшатнувшись назад, увидела мягкую добрую усмешку, которая играла на умном лице мистера Бальдра. В силу возраста в уголках его глаз и губ залегли сети неглубоких морщин, особо сильно проявлявшихся при лучистой улыбке, так свойственной ему. Но сегодня отчего-то они только сильнее оттенили некую печаль во взоре и натянутость, обычно столь искренней и теплой, усмешки.
– Не стоит так тихо подкрадываться, ma chere Florence, – так говорят с неразумным дитем, пытаясь успокоить и отвлечь от насущной проблемы. – Не ожидал увидеть вас в столь ранний час; вы застали меня врасплох. Чем я могу помочь? Вы зашли с какой-то конкретной целью, не так ли?
Бархатный тембр его голоса успокаивающе действовал на распаленное сознание Флорентины, но также усыплял бдительность и волнующие мысли, что она и заметила почти сразу же. Не желая вводить себя в заблуждение, девушка решительно тряхнула головой, сбрасывая оцепенение с чувств, и, вскинув вверх голову, спросила твердым голосом:
– Что это была за музыка? Именно она привела меня к вам.
Впрочем, здесь она несколько кривила душой: необходимость встречи с ним была в желании обсудить несколько спорных моментов из недавно прочитанной старинной книги. Мистер Браги, имеющий несомненный изысканный вкус к литературе и не лишенный чувственного воображения, все равно не смог бы разделить восторги девушки по прочитанному фолианту. Несмотря на долгое и приятное общение, их отношения не переходили известной установленной черты учитель-ученица. Но мистер Бальдр, ее родственная душа, поистине обладающий утонченным восприятием мира, стал ей превосходным другом и советчиком. Долгие вечера они могли проводить вместе в летней беседке в глубине парка на берегу округлого пруда, размышляя о вечных вопросах жизни и бытия, разыскивая новые пути истинного знания и находя друг в друге неиссякаемый источник вдохновленных мыслей.
Именно поэтому мистер Бальдр, так хорошо изучивший эту юную девичью душу, пристально смотрел на Флорентину, словно насквозь пронзая все ее мысли. Под его проницательным взглядом девушка смутилась и снова растеряла свое самообладание. Сделав реверанс и пробормотав приветствие, она замерла в ожидании ответа. Но, казалось, обычно многословный и словоохотливый, учитель не мог найти слов. Как удивительно! Во всем его облике сквозило волнение: оно проступало в несколько нахмуренных бровях, в странном блеске антрацитовых глаз, в нервном постукивании изящных пальцев по пластинке, которую он покручивал в руках, и даже в неуверенной стойке ног, так славившихся своей непринужденной естественной легкостью.
Обратив внимание на шеллачную пластинку, Флорентина с удивлением отметила на ней следы стертой надписи, что еще более усилило ее любопытство.
– Это одна из пластинок моих старых коллекций. Ничего особенного, на что стоит обращать внимание. Я предпочитаю ставить эту музыку для собственного удовольствия: под нее хорошо импровизировать, движения получаются воздушными и свободными. Не более того. Для занятий, как вы уже заметили, я использую упрощенный и ученический вариант.
– Да, я заметила это, – легко улыбнулась Флорентина. – Но мы так много лет занимаемся танцами, что музыка, которую вы обычно используете, несколько потеряла свой первоначальный блеск и красоту. Так почему бы не внести немного новых красок в наши занятия? Я уверена, это принесет удовольствие и мне, и вам.
Мистер Бальдр, прищурившись, смотрел на девушку, но будто не видел ее. Складывалось впечатление, что он тщательно обдумывает свои слова, и это опять было так мало похоже на ее учителя, что Флорентина уже который раз за утро изумилась происходящему. В конце концов, будто что-то про себя решив, мистер Бальдр покачал головой и голосом с нотками сожаления ответил девушке:
– Ne vous offensez pas[5], Florence. Мои желания и воля мало чем могут помочь. Ты не понимаешь, о чем сейчас просишь, а я не могу дать тебе должных объяснений. Это не в моей компетенции. Я связан по рукам и ногам словом, данным твоей матери, и выпутаться из этих пут не имею никакой возможности. Впрочем, все мы подчиняемся в этом доме массе негласных правил, не сказанных, а оттого более требовательных и суровых. Порой ты так погружена в себя, что не замечаешь таких ярких мелочей, которые в первую очередь и бросаются в глаза обыкновенному человеку, входящему в замок. Твое неумение обращать внимание на сплошь и рядом происходящие вокруг мелочные события играет хорошую службу, и я не знаю, правильно ли я делаю, затрагивая эту область и рассказывая тебе об этом. Преступление начинается именно с мысли, идеи, зародившейся глубоко в подсознании.
– Постойте, что вы имеете в виду под повседневными мелочами? На что я должна обратить внимание? – Девушка была совершенно сбита с толку его словами. К тому же внезапное обращение на «ты» свидетельствовало о сильном душевном волнении и беспокойстве. Но мистер Бальдр быстро вернул себе контроль над ситуацией и спокойным тоном промолвил:
– Думаю, я и так много сказал вам. Не стоит ворошить прошлое, давайте забудем об этом маленьком недоразумении. Вы, наверное, хотели о чем-то поговорить со мной, иначе почему не проводите такое чудесное солнечное утро в тенистом парке, наслаждаясь свежестью пряного августовского воздуха? Ох, m’amie[6] Florence, не хотите ли испить со мной чашечку зеленого чая? Лучшее средство от этой изматывающей жары, n’est-ce pas[7]? Поверьте, этим вы доставите мне ни с чем не сравнимое удовольствие, а там мы и поговорим, о чем вы хотите.
Решив оставить все вопросы и недосказанности на вечер, она отдалась приятной беседе с милым ей другом и наставником. Но настороженность и любопытство бросили зерна на благодатную почву, и она чувствовала, что вскоре ей придется пожинать свои же собственные плоды, лишившись сна и покоя.
Много странностей ежедневно происходило в жизни Флорентины, но утреннее событие грозило пересечь все границы. Что за чудесная музыка лилась из фигурной трубы граммофона, так ошеломляюще действуя на нее? Магнетизирующее воздействие звуков взбудоражило воображение девушки. Снова ей вспомнилось ушедшее детство, как она часами медитировала на открытой площадке башни, как в ее детскую головку приходили замечательные гармонии, волнующие и незабвенные, навеянные ей сумасбродным ветром и игривым водным потоком. В какое возвышенное состояние тогда приходила девочка, как сияли ее глаза! С поистине детским восторгом в один из вечеров, проведенных с maman у камина в гостиной, она высказала свои возникшие мысли и даже попыталась пропеть дрожащим от волнения голосом мелодию, звучавшую в ее голове. Тот вечер она запомнила надолго, как одно из наиболее ранних разочарований. Такая ласковая maman в один миг преобразилась: на ее лицо легла тень, а руки, мягко перебиравшие локоны дочери, резко замерли. Она напомнила Флорентине одну из статуй в парке – застывшее белое изваяние. Непререкаемым голосом, таким же неживым, как и ее лицо, maman произнесла:
– Какие глупости приходят иногда в твою голову, Флорентина. Тебе не стоит заниматься такими недостойными и легкомысленными вещами, в то время как изучаемые предметы оставляют желать лучшего. Буквально на днях мистер Брок выказал неудовольствие о твоих сомнительных успехах в его науках. Вот чем тебе стоит сейчас заниматься, а не забивать мысли всякой чушью.
В тот момент недовольство maman сыграло большую роль в становлении девочки, и Флорентина вскоре действительно забыла те музыкальные звучания, пришедшие когда-то ей на ум. Она бы не могла и вспомнить, когда последний раз поднималась па башню, ведомая душевной необходимостью. В последние годы ею управляли лишь приступы ностальгии по ушедшему ласковому детству. С приобретенным годами опытом, оглядываясь назад, она начала различать сквозь каменную маску maman тем вечером некоторое беспокойство и оцепеняющий страх, но, сколько бы ни размышляла над этим Флорентина, она была не в силах понять: что так напугало и взволновало ее добрую maman и почему она хотела отгородить дочь от музыки? Девушке казалось, что она упускает какую-то деталь, а сегодняшнее поведение мистера Бальдра только усилило это впечатление. Нерешенные загадки не давали ей покоя даже во сне: события наслаивались друг на друга, голоса смешивались, и уже maman тенором мистера Бальдра, будто озвучивая приговор, шептала: «Преступление…»
Спокойные дни сменялись столь же спокойными ночами – ничто не выдавало тревогу Флорентины. Пожалуй, это было одно из самых незаменимых умений девушки, а именно: сохранять внешнюю невозмутимость при внутренней нестабильности состояния. Недели текли так же размеренно и неторопливо, приближалась осень с ее промозглыми ветрами и нескончаемыми дождями. Холодало, и Флорентина не могла позволить себе часами прогуливаться по родному парку, предаваясь играм или размышлениям. Бедняжка, она была слаба здоровьем, и любое переохлаждение грозило долгими неделями тяжелой простуды, так что гувернантка пристально следила за девушкой в это время, когда опасность была наиболее велика.
Весь мир, казалось, внезапно померк под тяжелым осенним гнетом, стерлись летние краски, уступив место унылой серости. Начало осени всегда сопровождалось у девушки мучительными припадками меланхолии и грудной болезни, которые филигранно подтачивали хрупкий организм. Несмотря на то что в камине весело потрескивали поленья, в спальне Флорентины было довольно промозгло, будто каменные стены замка насквозь пропитались холодной моросью.
Накинутая на голову и плечи шерстяная мантилья и чашка обжигающе горячего чая единственно создавали подобие тепла и уюта. За окном был один из тех октябрьских дней, когда небосклон застилается мутными грязно-серыми облаками, а в воздухе словно застывают капли дождя, создавая ощущение туманной дымки, непостоянной, зыбкой и дисгармоничной. В ней терялись очертания нагих деревьев и беседок парка, исчезал и прихотливо изогнутые аллеи и оранжереи, а вся живность парка погрузилась в сонное оцепенение.
Сидя безвылазно в замке, а чаще всего в своих покоях, девушка постепенно теряла ощущение реальности, все больше погружаясь в таинственный мир фантазий. Ей грезился невиданный остров, скрытый высоко в поднебесье, омываемый не то потоками воздушного эфира, не то бурными морскими волнами, на котором высилась сказочная, крепость необыкновенной красоты и величия, с десятками разнокалиберных башен, готическими фасадами, подобными зарисовкам Рериха, и орнаментальными витражными оконными проемами. И только одна башня уходила ввысь дальше других, более приземистых, башенок, почти скрываясь даже от самых пронзительных глаз. А в ее единственной светлице смиренно сидит она, Флорентина, покойно сложив руки на коленях и устремив прямой взор в решетчатое окно. Совершенно одинокая и всеми покинутая.
Подобным печальным мыслям предавалась Флорентина, сидя у камина и вытянув тонкие ножки поближе к живительному огню. Этот образ затворницы на странном неведомом острове был навеян книгами и древними балладами старой няни, которые она любила нараспев рассказывать долгими зимними вечерами маленькой Флорентине. Но время ушло, девочка уже выросла, отчего няня – а может, причиной этому послужил приказ maman? – почти никогда не заходила к Флорентине, ограничиваясь скупыми приветствиями и встречами в столовой. Вспомнив о милой доброй няне, девушка чуть покачала головой. Как стара и немощна она стала! Слуги поговаривали, что недалек тот час, когда дух ее обретет свободу и устремится навстречу Богу. Но это были слишком страшные мысли, чтобы углубляться в них, к тому же неизвестно, куда они приведут в се нынешнем беспокойном состоянии. За витражным окном с новой силой взвыл ветер, где-то с ужасающим стуком загрохотала крыша: приближалась буря. По мокрым аллеям в сумбурном порыве летели сырые осенние листья, безжалостно сорванные с деревьев и с шумом разметавшиеся под очередным шквалом ветра.
В груди девушки снова что-то сдавило и отчаянно заскребло острыми коготками; она прижала кружевной платок к бледным до синевы губам и судорожно зашлась хриплым кашлем. Огонь бросал отсвет на ее искривленные страданием черты, вырисовывая мрачный изгиб рта и болезненные голубые прожилки у висков. Юное лицо было так же беззащитно прекрасно, как и яркий лихорадочный блеск ее глаз: сама одухотворенная невинность здесь сочеталась с безграничной мудростью. Обессиленная и измученная, Флорентина, обмякнув в кресле тряпичной куклой, не могла отвести взор от вечной дикой пляски огня, а ее скачущие мысли, точно эти огненные всполохи, причудливо смешались, оставив лишь ощущение бренности всего хоть сколько-нибудь живого, даже насквозь промокших грязных осенних листьев, истерзанных яростными порывами ветра и безжалостно развеянных по оцепеневшему парку.
Девушка задремала под аккомпанемент горящих трескучих поленьев. Прошел час, сутки, а может быть, и целая вечность – она не могла определить точно, – как вдруг ее сонный покой возмутительным образом нарушился. В одно мгновение тело сковывал невыносимый холод, леденящий до самых костей, в другое же – необузданный жар, что казалось, все горит в беспощадном огне. Несомненно, начиналась лихорадка. Флорентина мало что помнила о тех часах, только испуганный возглас и нежные заботливые руки, укладывающие ее в постель и дарящие долгожданное облегчение. Ни одна прошлая болезнь не была столь сильной и опасной, так что все всерьез беспокоились за жизнь больной. Maman, вопреки всем своим правилам и привычкам, не отходила от постели дочери, выхаживая ее лучше самой заботливой сиделки, читая вслух любимые книги или просто сидя рядом с ней.
Через две недели кризис миновал, и Флорентина, проснувшись ранним погожим утром, с удивлением отметила, что смертельная усталость покинула ее, тиски, яростно сжимавшие грудь, наконец-то ослабли, а в голове воцарилась ясность мысли. Оглядевшись вокруг, она словно посмотрела на все новыми глазами: так глядят люди, возвратившиеся домой в родные края после долгих изнурительных странствий. Каждая обыденная деталь приобретала невероятную яркость восприятия и глубинное, доселе неведомое значение. Возле постели нарезном ореховом столике стоял огромный букет мильтоний, источавший слабый и несколько сладковатый аромат. На исхудавших щеках девушки появились мягкие ямочки от слабой растроганной улыбки, но еще большую радость принес вид любимой старой няни, привычно заснувшей в слегка покачивающемся кресле. В ее высохших пальцах лежали спицы с начатым вязанием, и, если судить по рукоделию, она находилась здесь довольно давно. Ничто не могло вызвать более искреннюю радость у выздоровевшей девушки. Но слух sa nounou[8] отличался все той же отменностью, что и в детские времена. Как только Флорентина зашевелилась в постели, старушка тотчас приоткрыла лучистые глаза и, ободрительно улыбнувшись, произнесла трескучим старческим голосом:
– Ах, моя милая Flora, наконец-то ты очнулась, а я и не чаяла дождаться. Бедная девочка, болезнь вытянула из тебя все силы.
Флорентина от счастья не могла вымолвить ни слова, ведь она и не надеялась, что к ней когда-нибудь снова подпустят старушку-няню. Добившись искреннего заверения в том, что она никуда пока не уйдет и что ей разрешено присматривать за выздоравливающей больной, девушка окончательно расслабилась, и их разговор перетек в мирное русло, полное старинных поэтических баллад и легенд, передаваемых из уст в уста сквозь поколения.
Так как дочь вскоре пошла на поправку, у maman отпала нужда сидеть рядом с ней, да и статус того не позволял. В определенные часы в комнату заходили безликие слуги, но все внимание девушки безраздельно принадлежало няне, так неожиданно снова появившейся в ее жизни. Из-за остаточной слабости она была не в силах подолгу бодрствовать и вставать с постели, но часами любила слушать длинные стародавние рассказы старушки, исполненные дивной красоты, точно древние произведения искусства. Или же просто слушать родной тихий голос, убаюкивающий лучше любой колыбельной песни.
Девушка прекрасно помнила то летнее утро, когда она решила заглянуть к мистеру Бальдру и нежданно-негаданно стала свидетельницей необычайного зрелища. Та благословенная музыка не выходила из головы, а слова учителя до сих пор предупреждающе звенели в глубине сознания. Она долго размышляла над случившимся, пыталась дознаться правды у слуг, но они только испуганно глядели на нее и молча опускали голову, словно не в состоянии ответить ей. Флорентина справедливо поняла, что им было строго-настрого приказано не разговаривать на эту тему.
Тогда она решила пойти другим путем и начала искать сведения в семейной библиотеке, но и там ее ждали разочарование и неудача. В целом всю жизнь Флорентину окружали загадки и недомолвки, но до определенного момента – то ли в силу воспитания и характера, то ли от нежелания замечать очевидное – она подсознательно игнорировала это, ссылаясь на запреты maman и на все ее окружение. Но после той сцены у мистера Бальдра, что потрясла девушку до глубины души, она не могла относиться ко всему с прежним безразличием. Долгие часы теперь стояла она в картинной галерее, всматриваясь в великолепные портреты важных предков, с угрюмым превосходством взирающих на мир, бесконечное количество времени отдавала прочтению ветхих фолиантов, посвященных их семейному роду. Флорентине казалось, что она ознакомлена со всеми сложными перипетиями своей родословной больше, чем кто-либо другой.
Но существовало одно препятствие, которое обеспокоило девушку: все обрывалось на том моменте, когда maman вступила в брак с отцом. Ни строчки, описывающей дальнейшие события, более не отыскала она. Здесь обрывалась история, и единственным способом узнать правду было решение выспросить информацию у живых людей, еще заставших те времена. Слуги упорно молчали, и девушка была готова погрузиться в отчаяние, но внезапно вспомнила о старой няне, несомненно жившей в замке в давнее время. Но и здесь крылась проблема, так как увидеться наедине с ней не было совершенно никакой возможности. Так что теперь, вновь обретя связь с любимой старушкой, можно представить, какую безграничную радость и счастье она испытала, надеясь поговорить с ней по душам.
Время неумолимо бежало вперед. Прошло несколько дней, не ознаменованных ничем новым и не оставивших после себя особо ярких впечатлений в памяти девушки: только душевное тепло и мягкое спокойствие, в которых она нуждалась с болезненной необходимостью. Природа же, словно сжалившись над недугом Флорентины и пережитыми ею страданиями, внезапно преобразилась и засверкала по-летнему жаркими солнечными лучами. Ясная небесная лазурь мгновенно разогнала свинцовые тучи, грозившие с каждым днем извергнуть все большие потоки колючей ледяной воды на стылую землю, сизый туман постепенно развеялся, а в парке вновь проступили очертания причудливо подрезанных вечнозеленых кустарников – лишь нагие деревья, скорбно склонявшиеся над всеобщим великолепием, напоминали о пережитой непогоде.
