Текст книги "С Новым годом! (сборник) (СИ)"

Автор книги: Ирина Валерина

Соавторы: Юлия Зубарева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

На пике ссоры в ход пошли совсем запрещённые приёмы.

– Подарки тебе делаю, а ты! Недовольная всё, то не так, это не этак! – его голос сорвался на крик, вена на виске запульсировала. – Возьми да вынеси тот мусор, я что, диван неделями давлю, что ли? Я пашу как вол, чтоб у тебя всё было! А ты что?!

Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и сам не понял, как сказал – самое страшное:

– Корова, блин, толстая! Да на тебя ж смотреть противно! – слова вырвались наружу, острые, как осколки разбитого бокала. – С тобой в люди стыдно выйти!

Он не это хотел сказать. Сорвалось с языка злое. Вырвалось наружу всё, что копилось месяцами – усталость от бесконечных больничных и врачей, раздражение от её постоянной апатии, тянущая тоска по той, прежней Насте, которая смеялась громко и заразительно. Но было поздно – слова уже прозвучали, раня по-живому.

Анастасия замерла на месте, будто её облили ледяной водой. Рука, только что поправлявшая салфетку на праздничном столе, так и застыла в воздухе. Она побледнела, и это молчаливое оцепенение было страшнее любых криков. Её глаза, ещё секунду назад полные горьких слёз, стали сухими и колючими, как январский иней. В них не осталось ничего – ни любви, ни обиды, только пустота и холодная решимость.

С ледяным спокойствием она подошла к столу, где лежал новенький, недавно распакованный телефон – тот самый, который он с таким глупым, мальчишеским удовольствием расхваливал полчаса назад, вручая подарок. Анастасия взяла его в руку, ощутила гладкий, бездушный пластик, подошла к окну, распахнула его – морозный воздух ворвался в комнату, заставляя шелестеть ёлочный «дождик», – и с размаху швырнула телефон в морозную бездну новогодней ночи. Стеклянная блестящая игрушка канула во тьму, словно её и не было.

«Да ты рехнулась совсем!» – хотел он крикнуть, но горло так свело от ярости, что вырвался лишь хриплый, звериный выдох. В глазах потемнело от бессильного гнева. Да какого чёрта ей ещё надо! Сама же просила, глазёнками стригла, когда рекламу эту дурацкую смотрела!

И вот теперь...

Я ей, что захотела, расстарался! Шабашку взял, все выходные через силу пахал, чтоб к празднику эту дурацкую железяку купить! А она!.. Вот же дура! В окно! В окно, блин, выкинула!

Не говоря ни слова, не глядя на жену, он рванул с места, на ходу натягивая на футболку первую попавшуюся куртку и всовывая босые ноги в разношёрстные тапки. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали стеклянные ёлочные игрушки, и с полки упала фарфоровая статуэтка ангела.

И этот её вопрос… «А ты чего хочешь?» Да чего я, мелкий пацан, что ли, чтобы у мамки подарки выпрашивать? Сам всё, что надо, куплю. А денег-то этих… Денег-то где взять? Она по врачам да по врачам, год уже, анализы, процедуры... Всё съедает. И сама-то...

Он нёсся вниз, перепрыгивая через три ступеньки, спотыкаясь о собственные тапочки. В ушах стучала кровь, в висках пульсировало.

И сама-то вся какая-то серая стала, опухшая... Не от хорошей жизни, ясен пень, не от хорошей... И не говорит же ничего, всё клещами надо тянуть! Вес набрала, а аппетита нет, всё хандрит... И я-то, сволочь, последний подонок... «Корова толстая!»... Как я мог такое ляпнуть?!

Эта мысль вонзилась в сознание острее любого ножа, заставив его споткнуться на последнем лестничном марше. Но тут же её затмила новая волна ярости, уже направленная на самого себя. Он вылетел во двор, под хлёсткий ветер, с одной-единственной целью – найти эту чёртову звонилку, символ его заботы, которая в одно мгновение превратилась в символ всего того, что пошло не так.

Колючий снег бил в лицо, под ногами хрустел наст, а из окон соседей доносились смех и музыка – все праздновали, все были счастливы. Телефон, по редкому везению, угодил в сугроб. Пока Николай, дрожа от холода и адреналина, рылся в снегу, он услышал тихий, жалобный писк, доносящийся со стороны мусорных контейнеров.

И услышал это не только он...

Из-за вентиляционной решётки подвала, припорошенной снегом, за ним наблюдали три пары глаз – одни мерцали, как гнилушка, вторые были похожи на запёкшуюся смолу, а третьи светились тускло и жёлто. В этом самом подвале вот уже несколько лет проходили сеансы групповой терапии у необычного психолога Владимира Давыдовича. Правда, жильцы восьмого дома знали его как вполне обычного психолога – но они вообще многого не знали о реальной картине мира, так что их заблуждение было простительно.

– Интересно, – проскрипел Комок-Пыли-с-Присосками, шевеля ворсинками, – что он сделает? Владимир Давыдович говорил, что момент истины – это когда никто не видит.

– Чего тут делать-то, – проворчал Хозяин, поправляя отваливающийся кусок плесени на боку. – Человек – он и есть человек. Пнёт и пойдёт дальше. У них это в крови.

– А Владимир Давыдович говорит, что люди бывают разные, – возразила Тварь-с-Клыками, бережно придерживая свой самый длинный клык лапкой. – Надо дать шанс. А вдруг... чудо?

Они замерли в ожидании, готовые в любой миг высыпать из подвала и устроить предполагаемому обидчику такой отлуп, что позавидовал бы сам леший вместе с братцем и своими дрессированными болотными огнями в придачу. Хозяин уже потирал лапы в предвкушении – давно не было хорошей, праведной работы.

Николай, идя на звук, добрёл до мусорного бака. Писк усилился, стал совсем отчаянным. Плюнув, он нырнул прямиком в бак, кое-как подцепил и вытащил пакет. Когда развязал плотный чёрный полиэтилен, первое, что увидел, были чёрные бусинки-глазки. Крошечный щенок, нескольких недель от роду, тёплый, живой и беспомощный, непрестанно дрожал и плакал – горько, как всякий брошенный ребёнок.

Всё ещё ругаясь, но уже тихо и беззлобно, Николай затолкал щенка за пазуху, под куртку, сунул в карман найденный телефон и побрёл назад, глядя на светящееся окно своей квартиры.

Из подвала донёсся одобрительный шёпот.

– Ну что, братцы? – проскрипел Комок-Пыли-с-Присосками. – Годится?

– Годится, – кивнул Хозяин, отламывая кусок плесени и закидывая за ворот в знак высшего одобрения. – Удивил мужик! Сердце не замёрзло окончательно. Ещё шевелится там что-то.

– А я и не сомневалась! – прошипела Тварь-с-Клыками, и её хвост радостно завился улиткой. – Новогодняя ночь ведь. Время, когда любое существо – и человек, и мы – способно на чудо. Он свой шанс использовал правильно.

И три тени скользнули обратно в тёплые, пахнущие старой книжной пылью и сушёными грибами недра подвала, оставив в воздухе лишь лёгкий запах прелых листьев.

Николай вошёл в дом, отряхиваясь от снега. Настя стояла посреди комнаты, крепко обняв себя за плечи, как бы пытаясь удержать остатки собственного достоинства. Её поза была напряжённой, ожидающей новой атаки.

– На... – прохрипел Николай, его голос сорвался от холода и нахлынувших чувств. Он достал из-за пазухи маленький, тёплый, шевелящийся комочек и бережно протянул его жене. – Новогодний подарок нам с тобой. Голодный, кажется.

Её лицо дрогнуло. Гнев, застывший маской, сменился полным недоумением, а потом – внезапной и такой искренней радостью, что слёзы брызнули из глаз сами собой. Она бережно, как хрустальную вазу, приняла щенка и прижала к груди, к самому сердцу.

– Господи, крошечка ты наша... Кто же тебя такого масенького выбросил?..

Скандал испарился, как будто его и не было. Все обиды, все колкие слова вдруг показались мелкими, неважными и нелепыми перед лицом этого крошечного существа. Они вдвоём, забыв про всё, суетились на кухне: грели молоко, искали в интернете, чем кормить трёхнедельного щенка, мастерили из старого носка и бутылочки импровизированную соску. Потом Настя придумала просто макать пальцы в тёплое молоко и давать ему свой мизинец. Щенок, наконец согревшись и наевшись, сладко засопел у неё на коленях, и его крошечное тельце безмятежно вздрагивало во сне. Настя, улыбаясь, шептала: «Растёт...» и бережно подтыкала под бочок махровое полотенце.

А в это время в подвале...

– Ну что, доложил Владимиру Давыдовичу? – проскрипел Комок-Пыли-с-Присосками, нервно перекатываясь с боку на бок по бетонному полу.

– Доложил, – кивнул Хозяин, с глубоким удовлетворением наблюдая, как их психотерапевт делает аккуратные заметки в своём потрёпанном блокноте. – Говорит, очень хорошая динамика. И у людей, и, что немаловажно, у нас.

Закончив писать, Владимир Давыдович, бывший обычным психологом, а ныне – главным специалистом по внутриподвальной межвидовой терапии, одобрительно улыбнулся:

– Я же вам говорил – не все люди окончательно испорчены. Особенно в новогоднюю ночь. В них просыпается... ресурсное состояние.

– Мы его не случайно подкинули! – с гордостью прошипела Тварь-с-Клыками, сверкая самыми презентабельными из своих клыков. – Это же Наследник! Последний щенок из древнего рода Стражей Порога. Решили – если эти двуногие его приютят, значит, ещё не всё потеряно, и они достойны благословения.

– Он будет расти вместе с ними, – важно пояснил Хозяин, любовно приглаживая кусок особенно хорошо растущей плесени. – И приносить удачу. Настоящую. Не ту, что в лотереях выигрывать. А ту, что помогает мириться, прощать и находить общий язык. Мы же не можем вечно тут, в подвале, сидеть – надо и о городе в целом заботиться. Начинаем, так сказать, профилактировать.

А Настя с Колей с той самой новогодней ночи если и ругались, то совсем не всерьёз. Настя как-то сразу расцвела, похорошела – просто не узнать! И врачи, наконец, разобрались с её здоровьем, и на работе у Николая пошло в гору. Ну, а что вы хотели? В доме малое дитя появилось – пусть и на четырёх лапах. Стали жить по графику, спать ложиться вовремя, на свежем воздухе, опять же, гулять – в любую погоду. Тут кто угодно поздоровеет и помудреет!

И если иногда по вечерам, глядя на их освещённое окно, прохожие замечали за стеклом странные тени – то ли огромного мохнатого существа, то ли клубка с щупальцами – то думали, конечно, на игру света и тени. Но мы-то с вами уже знаем, что это Владимир Давыдович со своими подопечными заходил на чай, проводить сеанс поддерживающей терапии.

Найти Деда Мороза

Татьяна Васильевна давно мечтала поставить под ёлку сделанного из ваты Деда Мороза – но чтобы точь-в-точь такого, какой был в её далёком и почти забытом детстве. Тот, настоящий, ростом с пятилетнего ребенка, хранился на чердаке бабушкиного дома и пахнул сушёными яблоками, сосновой смолой, а его ватная борода от долгой службы местами пожелтела, будто подкоптилась от новогодних свечей. Глаза-бусинки смотрели на мир с тихим одобрением, а на пухлых щеках лежал румянец, который они с бабушкой сами наводили кисточкой – одна щека всегда получалась чуть алее другой, что придавало лицу выражение добродушной шаловливости.

Он стоял на плотной картонной подставке, засыпанной блёстками, и в руке держал не просто посох, а целое произведение искусства – точёную палочку из берёзы, обвитую серебряной мишурой, а венчала этот прекрасный посох крошечная, невесомая снежинка, вырезанная из папиросной бумаги. Шуба Деда Мороза была не просто красной – алой, как спелая рябина на первом снегу, и со временем в её складках поселился лёгкий бархатистый, очень похожий на снег налёт из настоящей манной крупы, которую когда-то для пущего эффекта наклеила чья-то заботливая рука. Если поднести его к лицу, можно было уловить тонкие, волшебные ноты – хвои, бабушкиных цукатов и старого доброго детского счастья.

Татьяна Васильевна обожала антикварные игрушки: в них, казалось ей, горела искорка-душа и жило особое, ни с чем не сравнимое тепло. Вспоминала, как её собственная бабушка, знавшая толк в зимней магии, шептала когда-то: «Старые ёлочные игрушки – это мосты между прошлым и настоящим, между теми, кого нет, и теми, кто ждёт чуда».

Можно было, конечно, купить нового Деда Мороза на маркетплейсе или заказать у мастеров-рукодельников. Но в этом не было бы главного: подлинности, длинной личной истории, памяти о множестве ёлок, проведённых в кругу семьи. Татьяне Васильевне очень хотелось настоящего, – пусть не своего, своего уже никак не вернуть, – пусть чужого, но настоящего Деда Мороза из хорошей семьи.

Она несколько месяцев штудировала все подходящие объявления, объездила барахолки, даже в соседнюю область добралась – и всё напрасно. То попадалась китайская подделка с пластиковой улыбкой, от которой даже кот Архип, создание невозмутимое, несуществующую шерсть дыбом бы поставил, то состояние игрушки было такое, что проще похоронить с почестями, чем восстановить.

Новый год подбирался всё ближе, а Татьяна Васильевна извелась вся, спать не могла. Мысль засела накрепко: без настоящего Деда Мороза и праздник не праздник. Однажды ночью ей даже почудилось, будто по двору прошелестел кто-то огромный, пушистый и меховой, заглянул в окно и оставил на её подоконнике заиндевевший след большущей варежки.

И вдруг – удача! В новом объявлении, и не так уж далеко, в пригороде, нашёлся настоящий ватный Дед Мороз. Состояние, судя по фотографиям продавца – идеальное, трудно желать большего.

Татьяна Васильевна даже разволновалась, как первоклассница на утреннике, позвонила – голос дрожал. Но парусник её удачи уже вовсю расправлял паруса. Милая общительная женщина ей даже видеозвонок предложила, показала Деда Мороза – его состояние оказалось ещё лучше, чем на фото. Он был именно таким, как нужно: с добрыми глазами-бусинками, с бородой из настоящей ваты, и посох в его руке был не крашеным пластиком, а резным деревом. Пока женщина водила камерой, Татьяне Васильевне на секунду показалось, будто Дед Мороз ей тихонько подмигнул. «Показалось, конечно, – отмахнулась она, – от радости».

Не колеблясь, договорилась о покупке, даже торговаться не стала. Оставалось найти того, кто сможет забрать находку. И тут она вспомнила про соседа – Ивана Никаноровича, с которым они не то чтобы дружили (какая дружба между вдовым мужчиной и одинокой женщиной?), но вполне неплохо приятельствовали. И раньше мирно жили, Татьяна Васильевна была в хороших отношениях с покойной женой Ивана Никаноровича, Аннушкой, и с детьми ей с радостью помогала, раз уж своих бог не дал. А с Иваном Никаноровичем они всегда вежливо общались, как порядочные люди. Сказать по правде, Татьяна Васильевна и не против была, чтоб они сошлись в пару. Плохо человеку одному, одному ничего не нужно. Вдвоём и веселее, и планов на жизнь больше. Но тут уж сердцу не прикажешь, тут только Ивану Никаноровичу решать – а она уж давно всё решила, даже место в серванте для его коллекции моделей парусников мысленно определила.

Иван Никанорович, выслушав её взволнованный рассказ, будто даже обрадовался, сказал, что непременно съездит в ближайшие дни. Он как раз по удачному случаю собирался в тот район за стройматериалами. И, глядя на Татьяну Васильевну со значением, спросил, а отчего бы им вместе не съездить? Вещь перед покупкой проверить нужно, как-никак. «А заодно, – он замялся, – может, по дороге заедем в ту самую кондитерскую, где пирожки с вишней пекут, помните, вы как-то хвалили?»

Татьяна Васильевна даже зарделась от удовольствия. Конечно, она поедет! Она так и хотела, просто напрашиваться неловко было. А тут, тем более, ещё и в кондитерскую – да это же почти свидание! Пока она всплёскивала руками и благодарила, её кот Архип, обычно относившийся к соседу с прохладцей, вдруг подошёл к нему и потёрся о его войлочные тапки, мурлыча как маленький трактор. Что было для него совершенно нехарактерно, между прочим, но, как знатоки намекнули бы, представляло собой знак, причём наивернейший.

Кот Архип являлся существом уникальным во всех отношениях. Во-первых, он был лысый. Не просто линяющий, а именно лысый, как колено, бархатисто-розовый и весь в морщинках и складочках. С точки зрения Ивана Никаноровича, воспитанного на пушистых деревенских Васьках, Архип был порождением ада, инопланетянином или, на худой конец, результатом неудачного генетического эксперимента. Во-вторых, поскольку зверь был лишён шерстяного покрова, то дико мёрз и нуждался в одежде – оную Татьяна Васильевна, обожавшая своего питомца, и вязала для него сама. Так что Архип расхаживал по дому в аккуратной полосатой жилеточке, а зимой, для полного счастья, на его тощих лапках, напоминающих барабанные палочки, красовались крошечные вязаные сапожки. И в-третьих, свой длинный, крысиный хвост кот имел привычку закручивать тугим бубликом, когда был чем-то недоволен, а недоволен кот был почти всем и всегда.

Их первая встреча с Иваном Никаноровичем стала легендой, которую сосед потом долго не мог забыть. Как-то раз он возвращался поздно вечером. В подъезде, как на грех, перегорела лампочка. Продвигаясь на ощупь вдоль стены, Иван Никанорович услышал тихое шуршание и зловещий, вкрадчивый шёпот. Он замер – да что там, соляным столбом застыл! – глядя, как из темноты навстречу ему выплыли два огромных, горящих изумрудным огнём глаза. Потом он разглядел смутные очертания низкого, голого существа в плотном жилете, бесшумно крадущегося по полу на четвереньках.

«Мать честная... – похолодел внутри Иван Никанорович. – Это ж бес... из подвала... Как пить дать бес! Психиатр этот, его рук дело! Развёл балаган! И в одёжке ещё, ишь ты... Нынче и нечисть по моде пошла!»

Существо подошло ближе, ткнулось холодным, кожистым носом в его брючину и издало хриплый, каркающий звук, прозвучавший для Ивана Никаноровича заклинанием на древнем, демоническом наречии. Он, не помня себя от ужаса, швырнул в сторону «нечисти» связку ключей, закричав что-то вроде: «Освяти и сохрани!»

Ключи с лязгом упали на пол, демон брызнул в сторону, издав душераздирающее, оскорблённое «Мрррау?!». Заскрипела дверь Татьяны Васильевны.

– Архипушка? Ты где, мой хороший? – послышался её голос. В коридор выплеснулся свет, и Иван Никанорович увидел, как к Татьяне Васильевне подбегает то самое «порождение тьмы» и трётся о её ноги, жалобно попискивая.

– Иван Никанорович? Это вы? – удивилась соседка. – Что это вы моего котика напугали? Он у меня славный, ручной.

С тех пор Иван Никанорович, хоть и свыкся с видом одетого лысого кота, но в глубине души продолжал считать, что с Архипом «что-то не так». А Архип, в свою очередь, смотрел на соседа пронзительным взглядом ясновидящего и, кажется, был в курсе всех его тайных мыслей, включая те, что были о самой Татьяне Васильевне.

Порешили ехать за Дедом Морозом завтра. Татьяна Васильевна ночь не спала, вся извертелась, сама не понимая, с чего так волнуется: что деда Мороза своего скоро получит, или что с Иваном Никаноровичем за общим делом время проведёт. А ещё ведь кондитерская запланирована...

Иван Никанорович тоже как-то поверхностно спал, вполглаза. Про Аннушку думалось. Но, с другой стороны, она сама ему строгий наказ дала год назад. Пора исполнить, а то опять устроит головомойку. Она у него такая, боевая... была.

Утром, ближе к одиннадцати, они с Татьяной Васильевной чуть в дверях не столкнулись: он – за ней, а она – к нему.

– Татьяна Васильевна, я готов хоть сейчас. Поехали за вашим Дедом Морозом!

Татьяна Васильевна так и просияла – нарядная такая, даже волосы уложить успела. Так, продолжая сиять, и набрала номер продавца:

– Здравствуйте! Я деда Мороза у вас хотела купить, мы договаривались... Помните?

– Деда Мороза? Так он ушёл. Час назад приехали и забрали...

– Как? Кто?! – Татьяна Васильевна уже чуть не плакала.

– Простите... Я думала, это были вы. Прямо с мужем приехали – и сразу забрали... Женщина представилась вашим именем. У меня даже сомнений никаких... Простите ещё раз.

Обескураженная, Татьяна Васильевна отбила звонок и села в прихожей на пуфик – неловко, словно силы в одну минуту закончились.

Иван Никанорович помолчал, а потом неуверенно пробормотал:

– Странная история, что тут скажешь...

И хотелось ему Татьяну Васильевну поддержать хоть как-то, да не умел он вот это всё, обходительно да ласково. Он всю жизнь поступками чувства выражал, а сейчас уже куда меняться?

Так бы они, наверное, долго ещё мялись и неудобничали, но тут в его квартире раздался такой грохот, что они с Татьяной Васильевной дружно подскочили и переглянулись. Потом, не сговариваясь, ринулись через общий коридорчик в его дверь – откуда и прыть взялась?

На входе их ждала упавшая с антресолей большая картонная коробка, а в ней... Чего в ней только не было, лучше спросите! И игрушки стеклянные, Аннушкины ещё, и старые гирлянды с цветными лампочками, и детские «короны» для утренников, украшенные блёстками и мишурой, и свёрнутые в пушистые шары многометровые ленты «дождиков», и... Да! Дед Мороз из ваты, именно такой, ростом с пятилетнего ребёнка, в красной бархатной шубе, с глазами-пуговками и с румянцем на щеках!

Иван Никанорович совсем забыл про это богатство. Давно уже ёлку не наряжал...

– Вот вам, душа моя, и главный символ праздника, – широко улыбнулся Иван Никанорович, протягивая ей деда Мороза. Настоящего, с душой, и с длинной-длинной личной историей большой семьи, где всем хватало тепла и любви.

– Спасибо вам, Иван Никанорович, – сказала Татьяна Васильевна, и в её глазах вспыхнули тёплые искорки. – Может, поможете его под ёлку установить? Заодно и чаю попьём. Я брусничный пирог испекла, как чувствовала...

Теперь у Татьяны Васильевны под ёлкой стоит особенный Дед Мороз – не только воплощение её мечты, но и начало новой истории. А Вселенная, как оказалось, не только обладает чувством юмора, но и иногда устраивает самые неожиданные встречи.

Коробку упавшую они, кстати, сразу перебрали, опасаясь нарваться на битые осколки. Но как ни странно, всё оказалось целым и аккуратно упакованным в вату. Ничего не разбилось. Так и не поняли, что же там могло так громко загрохотать.

Кот Архип знал, конечно, но он пообещал Анне Николаевне, что не выдаст.

Небесная канцелярия

Погода нынче совсем не та, что раньше. Даже слепой заметит: неладно что‑то в небесной канцелярии. То в апреле снег посыплет, будто январь вспомнил о долге, то в июле вдруг налетит прохладный ветер с запахом опавших листьев – точно сентябрь зазевался и не в ту дверь зашёл. В итоге все приметы сбились, привычные сроки начала посевных с погодными условиями не совпадают, старики ворчат, молодёжь живёт на лес глядючи и без царя в голове. А причина проста – всё вверх тормашками пошло, потому что хотели как лучше, а получилось как всегда.

Давным‑давно, почитай, ещё когда человеки в шкурах за мамонтами гонялись и молили о дожде или о ясном солнце, тогда и учредили эту контору. Помещалась она в пухлой белоснежной туче, что вечно висела над Уральскими горами. Из работников там тогда подвизался лишь старичок седобородый, вахтёр небесный по имени Елохим Демиургович: разбирал прошения, решал, кому чего подать, да и просто сбитень с плюшками пил, отдыхал от трудов созидательных. Приемная его была полна диковин: на полках в аккуратных рядах стояли склянки с летними грозами, берестяные туески с морозными узорами, а в углу прислонился метельный веник – старый, но вполне ещё бодрый, не на одну затяжную пургу. Потом уж на службу и месяцы поступили – так всё и повелось.

В толстом журнале отмечалось, кто пришёл из братьев, кому пора уходить – и гуляй до своего сезона. Мольбы и просьбы о хорошей погоде, написанные дымом костров, ароматом спелых колосьев или просто детским смехом, складывались на стол вахтёра стопкой. Тот порой что‑то читал, улыбался особенно трогательным запискам (чаще всего от старушек, просивших солнца для сушки грибов), но чаще топил ими печку, чтобы мусор не скапливался. Ветра-почтальоны – Западный, вечно в заботах, и Восточный, мечтательный и ленивый, или хулиганы с северных широт– забегали в гости, хватали какую‑нибудь бумажку и уносились обратно верхами, распевая на разные голоса. Хорошо жили, чего говорить! Летом Демиургович частенько выходил на завалинку своей тучи, пил взвар клюквенный с мёдом и слушал, как внизу, на земле, зреют хлеба и поют соловьи.

Бывало, конечно, ссорились братья‑месяцы, устраивали друг другу каверзы. Апрель, тот ещё проказник, мог подсыпать в карман угрюмому Ноябрю пригоршню подснежников и распустившихся почек на сирени, отчего тот чихал всю следующую неделю и сыпал с неба мокрым снегом с дождём. А старый Суровый Январь как-то подменил Июлю все солнечные дни на пасмурные, да град с горошину в шлепки напихал – едва удалось конфликт уладить. Чего не поделили, кто разберет.

Но приметы, отлаженные за тысячелетия, работали как часы. Рябина в этом году уродилась – жди снежной зимы. Записано в журнале, значит, будь добр выполнять. Или вот ласточки в небе высоко вьются – придержи дождевые стада, пока глупые птицы не начнут летать поближе к земле. По приметам всё было выверено – ни добавить, ни убавить. Даже ветра, бывало, сверялись с барометром, висевшим на стене канцелярии, и, если стрелка показывала «ненастье», чесали в затылке и летели куда сказано, а не куда веялось.

Всё бы хорошо, да народу на земле становилось всё больше – плодились, размножались, и каждый, понятно, считал себя грамотным, принимался строчить просьбы. Одному рыбаку – ветра попутного до самого нереста, другому фермеру – града, чтоб соседу-конкуренту всю клубнику побило, третьему романтику – грозу в начале мая, «для атмосферности». Элохим Демиургович, уже замучился разгребать эти завалы, а письма всё шли и шли – то на берёсте, то на лепестках роз, то на биржевых котировках. Куда одному справиться с таким наплывом? Дошло до того, что всё здание оказалось завалено бумагой по самую крышу – месяцами дверь открыть не могли, приходилось сквозь щели просачиваться в свои кабинеты сквознякам.

Тут-то доброходы из высших сущностей и вмешались – те, что постарше и посметливее. Судили, рядили на своём небесном совете и решили: пора расширять Небесную канцелярию, модернизировать её, чтобы все просьбы вовремя обрабатывались. Сколько можно на одном дедушке-вахтёре всем кататься? Да и стар он, устал, поди, глаза от этих каракулей уже слезятся.

Отгрохали в небесах стеклянно-хрустальное здание на миллион этажей – «Небесный климат-центр». Пропускная система с радужными карточками, охрана из грозовых духов, гараж в облаках для служебных циклонов. Ветры, прежде вольные, как птицы, были загнаны в стойла и получили индивидуальные маршруты – никакого своеволия! Получил план-задание – и лети, сокол, вейся на просторе, но строго по инструкции. Для пущей значимости всем выделили служебный транспорт – строго по штатному расписанию и категории важности. Сильным да ураганным – солидные иномарки, чтоб не хуже чем у людей. Конечно, много воды с тех пор утекло, машины менялись сообразно автомобильной моде, но доподлинно известно, что сейчас Северный ветер Борей гоняет на угрюмом «Ленд Крузере» с шипастой резиной, который не боится ни снежных заносов, ни ледяных дорог. Западный отхватил стремительный «Порше Кайен» – чтобы успевать на все совещания по поводу атлантических циклонов. А Южный, тот самый печально известный кокетник Нотос, головокружитель наивных бриз, щеголяет в открытом «Мерседесе SLK» алого цвета, от которого за семь верст пахнет морем и дорогим парфюмом.

Кто помельче да порезвее – те на мотоциклах носятся. Самум, например, лихо рассекает на «Харлее» с кожаными сумками для срочных поручений, а Зефир трещит по небесным трассам на старенькой, но бойкой «Яве», развозя корреспонденцию между этажами.

А вот Эолу, начальнику всех ветров, при последнем обновлении автопарка по чьей-то нелепой ошибке в отделе снабжения выдали... мопед. Да-да, обычный, веселенький «Карпаты» с брендовой надписью «Ветерок» на бензобаке. То ли посмотрел на кого косо, то ли просто молодостью мнимой его обманулись, да нравом веселым.

Все ветра, завидев это безобразие, животы надорвали от смеха: представьте, их вечно юный повелитель бурь и ураганов, чьё дыхание способно крушить корабли, тщетно пытается завести кривую педальку! Да ещё и одет в форменный плащ с капюшоном! Там не только атмосферный отдел от смеха валялся, поверьте! А ему хоть бы хны! Уселся, подвязал плащ верёвочкой, чтобы в спицы не попадал, и гоняет по облачным просекам, счастливы-ы-ый! Бровки домиком, глазки блестят – он ведь теперь не привязан к своему трону в кабинете-пещере, а свободен, как птица! Пусть и на мопеде. Говорит, с него и дорожная пыль лучше слетает, и до самых дальних, забытых уголков атмосферы можно добраться без пробок. Только вот свиток с ураганами в корзинке спереди болтается – неудобно, но романтично!

На входе в «Небесный климат‑центр» выстроились бесконечные ряды почтовых ящиков, подписанных на всех земных языках – вплоть до эльфийского и языка жестов. Стражу несут суровые грозовые духи: с мечами в руках и съёмными позолоченными крыльями. Их задача – не допустить, чтобы посторонние души вздумали пробраться с мольбами вне очереди.

Как водится, вскоре на тёплое местечко набежали «эффективные управленцы»: директора по атмосферным явлениям, начальники отделов осадков – не продохнуть! В делопроизводители набрали низших духов‑хранителей – тех, что подзабыли свои прямые обязанности и болтались неприкаянными. Одних отделов по Озоновому слою от Стратосферного до Тропосферного образовалось больше десятка, а над Антарктидой озоновая дыра каждый год от кадровых перестановок. Кому охота седалище морозить?

На каждом этаже – свой начальник и свой дресс‑код: на этаже летних месяцев – сандалии и венки, на зимнем – тулупы. Возник настоящий административный лабиринт: ряды столов, таблички с названиями отделов, а между ними снуют сущности, словно муравьи в муравейнике. Только вместо хвоинок – папки с делами вроде «О выделении дополнительного солнечного дня для курортного региона».

Пространство позволяло развернуться: каждый стремился почувствовать себя верховным повелителем стихий и устроить собственный маленький Олимп – сообразно душе и положению.

Дело дошло до составления планов и выписывания премий – в зависимости от того, сколько прошений обработали за земные сутки. При каждом этаже завелись климатические специалисты: синоптики, прогнозисты, эксперты – теоретиков целый воз

Машинистки‑дриады и наяды стучат тонкими пальчиками по хрустальным клавиатурам, составляя отчёты о количестве принятых прошений. Совещания проводят на утренней и вечерней заре – обсуждают «оптимизацию распределения кучевых облаков». Ночью заступает дежурная смена лунных духов: ни одна просьба о ночной прохладе не должна остаться без внимания.

Отдел по Северным ветрам, обидевшись на постоянные упрёки, переехал подальше от Гольфстрима, чтобы не видеть «этих противных рож, вечно купающихся в тёплой водичке». Те, в свою очередь, завели двух начальников по глубинным течениям, переругались, решая, кому выписывать квартальную премию за самую тёплую зиму в Европе, – и в итоге верхние слои океана стали путаться с нижними. KPI растёт – шутка ли, столько сущностей одновременно отвечают на повалившие девятым валом запросы! Только шарику земного оттого не легче.