Текст книги "С Новым годом! (сборник) (СИ)"

Автор книги: Ирина Валерина

Соавторы: Юлия Зубарева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Андрей сунул рюкзак в руки Жене:

– Так, я сейчас в магазин быстренько, карту обналичу, а вы никуда не уходите. Пакуйте в пакеты, что не влезло. Женя, помоги бабушке!

Бабулька плакала, тихонько утирая краешком платка щёки, которые прихватывал небывалый для декабря мороз. Слёзы стыли на ресницах хрустальными бусинками. Она пыталась отдать оставшееся вязаное богатство просто так, засовывая Женьке в руки последних ангелов: «Так бери, внученька, денег не надо за них! Нам с дедом и этого хватит на все праздники. Куда старым столько?» Её кривые, скрюченные артритом пальцы с неожиданной силой сжимали Женькины руки, и старуха, глядя девушке прямо в глаза, шептала хрипло и убеждённо, обещая и вправду исполнение желаний, но только одного на семью – для каждого ангела. Она бережно тыкала в головку каждого тряпичного посланника, предостерегая, что до следующего Нового года разворачивать платочек никак нельзя: «Там секретик в голове завязан. Вот как исполнится задуманное, так и развернёте. Не раньше!»

Андрюха вернулся бегом, запыхавшийся, с двумя огромными, туго набитыми пакетами, в которых виднелись оранжевые мандарины и золотистый окорок. На лице у него всё так же сияла та самая, немного дурацкая, но до слёз искренняя улыбка. Он видел, как Женька, взволнованная, принимает этот трогательный тряпичный дар, и его собственное сердце сжималось от какого-то щемящего, светлого чувства. Он поставил пакеты возле старушки – та лишь ахнула, начала отнекивался, но ребята даже слушать ничего не хотели: вам, бабушка, с наступающим!

Андрюха шепнул на ухо Жене:

– Вправду, что ли, носки им подарить…

Женька энергично закивала, расплываясь в улыбке.

– Если меня после этого уволят, будешь кормить безработного, – улыбаясь в ответ, тихо сказал он.

Женька только фыркнула:

– Тоже мне, напугал! У мамы закруток на полк солдат, и картошки в погребе на даче нам лет за пять не съесть. Проживём. Пойдёмте, бабушка, мы вас проводим.

Причитающая благодарности бабулька вела их дворами от метро – в тихий дворик пятиэтажки, где на первом этаже выглядывал в окно встревоженный патлатый дед. На улице было мало что стыло, но ещё и гололёдно – хорошо, что ребята с двух сторон держали свою подопечную. Непонятно, как она сама утром до метро добиралась.

– Похоже, вас встречают! – Андрей кивнул на окно первого этажа. – Ну, с наступающим Новым годом!

Он всучил открывшему дверь старичку упирающуюся бабулю, деньги и полные сумки продуктов. Развернулся и с гиканьем ускакал по лестнице, прихватив внизу пакет с вязаными дарами и Женьку под ручку.

IT‑компания, где вкалывал будущий безработный программист, славилась своими корпоративными мероприятиями. Они всегда проводились с размахом и той самой – фирменной – заковыркой, которая заставляла новичков седеть, а старожилов – злорадно потирать руки. Свежеиспечённым сотрудникам в рамках тимбилдинга неизменно вручались задания по организации игровой части. Бывалые работники с содроганием вспоминали свои провалы – кто-то, заказав квест в полной темноте, остался без половины коллектива, сбежавшей через аварийный выход; кого-то, наоборот, спустя годы хвастался, как смог выкрутиться из немыслимой ситуации. Директор, человек с непроницаемым лицом, таким образом то ли на стрессоустойчивость молодняк проверял, то ли просто изощрённый шутник был по жизни. Так что вчера, за сутки до праздника, настал и для Андрюши «час Ч» – вручили ему пару хрустящих красных купюр, велев купить призы и подарки на ёлку. Празднество – сегодня вечером. Тут уже времени нет ни через интернет заказать, ни даже толком подумать, как вообще всё это устроить.

Оставшиеся после вязаного «загула» деньги ребята пустили на красочную упаковочную бумагу, стопку открыток и рулончики блестящих лент. И тут выяснилось, что Жека недаром в цветочном полгода проработала. Пока Андрей отогревался чаем, она, словно добрая фея, навертела десятки изящных свёртков, на каждом каллиграфическим почерком подписав циферки с длиной стопы или загадочный «?» для сюрприза, и аккуратно сложила их обратно в пакет. Для конкурса, как смогли, нарисовали на альбомных листах смешные отпечатки босых ног разных размеров – от младенческих до богатырских. С ангелами оказалось ещё проще: заменили скромные нитки на нарядные красные ленточки и прикрепили к каждому открытку с тёплыми, идущими от самого сердца словами. Вот и вся подготовка…

В квартире пахло мандаринами и свежей хвоей: густой, смолистый аромат тёк с балкона в приоткрытую форточку, смешивался со сладковатой цитрусовой свежестью, и создавалась та самая, неповторимая новогодняя аура.

Кот с Афоней сидели тихонечко на подоконнике, прижавшись друг к другу, словно два пушистых изваяния. Мешать такому волшебству – настоящее кощунство! Шутка ли дело: их подопечные, оказывается, настоящую добрую фею на улице встретили! Подарки, завёрнутые в яркую бумагу, словно светились изнутри тёплым, домашним светом. Самодельные ангелы, разложенные на столе, казалось, тихонько посмеивались и подмигивали обалдевшим домочадцам. Столько счастья разом в дом привалило – за год не разгрести. Это как радиации хапнуть: по чуть‑чуть оно у каждого есть, а если в реактор залез – то пиши пропало. Фонит на весь подъезд нездешним теплом, гляди, соседи сбегутся, почуяв халяву, – не отмахаешься тогда. Правда, одного ангелочка, самого маленького и лопоухого, Афанасий всё же припрятал за пазуху: на ёлку повесит, пока молодые на корпоративе развлекаться будут. Пусть у них тоже дома кусочек этого нежданного уличного счастья поживёт. Ёлка‑то эвон где, на балконе – когда ещё заметят.

Пушнило, наглая полосатая морда, не выдержав искушения, уже примеривался залезть в пакет с подарками, но лишь бесславно рассыпал несколько аккуратных свёртков. Так его Андрей и достал за жирную, бархатную холку.

– Эх ты, мешок пушистый, – покачал головой парень, но беззлобно. – Смотри, Жек, Пушок себе тоже подарок выбрал – вот этот, с вопросиком. Бумагу, конечно, порвал, ну и ладно, – он разгладил помятый уголок, – там всё равно хватит на всех.

Точно так и вышло – всем хватило. В шикарном ресторанном зале, где обычно царила строгая деловая атмосфера, творилось нечто невообразимое. Солидные дяди в дорогих костюмах и элегантные тёти на каблуках, сбросив годы и статусы, азартно прыгали по разложенным на полу смешным бумажным следам, стараясь попасть на свой размер ботинка. И каждый, получив от Андрея мягкий заветный свёрток, расплывался в счастливой улыбке, будто на секунду снова становился ребёнком. А на корпоративной ёлке, трепеща самодельными крылышками, сияли довольные ангелы. Казалось, они и впрямь обрели волю и теперь сами решали, в чьи руки дароваться, неся с собой в дом кусочек того самого уличного чуда.

Когда мешок с подарками показал дно, и оставались лишь два свёртка – самый большой и самый маленький, в игру неожиданно вступил сам Генеральный. Раздухарившись дорогим коньяком и всеобщим весельем, он скомандовал: «Дорогу!» – разбежался и с шумом прыгнул, намеренно не попав ни на один след. Зал взорвался дружным, чуть подобострастным хохотом

– У нас и для таких особых случаев подарок найдётся, – Женька, которую Андрюха всё время старался держать поближе к себе, быстро сориентировалась. Ловко спрятав за спину оба свёртка, она лукаво подмигнула шефу: – Вам левый или правый?

Генеральный, оценив её находчивость, прищурился.

–Ты смотри, какая смелая! А если я сам не знаю, чего выбрать? – поддразнил он, наслаждаясь моментом.

– Тогда оба берите! – не моргнув глазом, протянула она ему призы с обеих рук, эффектно завершив конкурс.

– А и возьму! – с театральным вздохом согласился босс, принимая неожиданный трофей. – Алевтина Павловна, – обернулся он к строгой кадровичке, – запишите девочку на собеседование после праздников. Мне такие находчивые продажники нужны. Смотри, не растерялась – оба всучила!

Пока раскрасневшаяся, как маков цвет, Женька сбивчиво объясняла кадровичке, что образование у неё хотя и профильное, но опыта работы почти нет, Генеральный с любопытством развернул большой подарок. Из груды разноцветной бумаги появился длинный, до смешного яркий, полосатый шарф. Гендир ахнул от удивления, а затем громко рассмеялся и с комфортом повязал его на шею поверх дорогого галстука.

– Хо‑хо! Я такой, кажется, в школе таскал! Ну угодили, молодцы. За такое и премии к Новому году не жалко!

Космат, Колюч и недруг их Тинарий

Между двух болот, что бормочут на ночь глядя свои тёмные сказки, стоял когда-то Большой Лес – древний, как сама вечность, и мудрый, как старая сова. Речушка Вертлявка, мелкая, да не в меру своенравная, делила его надвое, а потом, по своей врождённой вредности, расходилась на старицу и огибала холм с ельником – то с одной стороны, то с другой, в зависимости от каприза и количества выпитой за год дождевой воды, которую она, к слову, предпочитала крепким росным настойкам. А на двух краях леса, с незапамятных времён, когда даже волки были скромнее, а медведи – учтивее, жили два брата-лешие: Космат с западной стороны и Колюч с восточной. Характер у обоих был – хоть святых вон выноси, упрямый и ворчливый, да на двоих умноженный. Говорили, даже дятлы предпочитали долбить соседний лес, лишь бы не слушать их вечные препирательства о том, на чьей половине солнце сегодня светит ярче.

Раньше уживались они мирно, границу по реке уважали, а для особых случаев даже замшелую тропку через Вертлявку поддерживали – ту самую, что вилась по самому мелкому месту в реке и показывалась только тем, кто знал, куда смотреть. Но однажды пришли люди: дороги провели, лес повырубили, СНТ понаставили – «Садоводство Непуганых Торопыг», как язвительно обозвал их Космат. А большую асфальтовую дорогу и вовсе проложили поперёк их владений, словно чёрный шрам, по которому день и ночь теперь сновали заполошно ревущие железные кони, испускающие дурной дух. Любая, даже самая зелёная нечисть знает: если люди пришли, малым не ограничатся – плодовитый их род, суетный, жадный, и главное – шумный. Вот и теснили год от года леших со всех сторон, отбирая по кусочку то грибную полянку, то ягодный угол, то просто тишину, которую не купишь ни за какие коврижки.

И пошла между братьями из-за последнего нетронутого кусочка – того самого ельника на холме, что стоял, будто забытая временем крепость, – вражда вынужденная, но неизбежная. Много лет она, точно костёр из сырых веток, тлеет и чадит – разгореться не может, и потухнуть не хочет. Каждый из них мечтал уединиться на этом островке тишины, чтобы не видеть кривых заборов, не слышать противного визга дрелей и не чувствовать въедливого запаха шашлыков, столь противного лесному носу, привыкшему к ароматам хвои, мха и урожайных грибниц.

Пакости друг другу творили по нарастающей, с истинно лесным размахом. Космат, бывало, напустит такого густого молочного туману, что Колюч, выйдя на вечернюю прогулку, вместо родной, веками натоптанной тропинки утыкается носом в ярко-оранжевый забор с табличкой «Участок охраняется добрым словом и системой наведения залпового огня». А то, того хуже, запутывал грибников так, что те, вместо выпестованной Колючем поляны с боровиками, выходили прямиком к палатке с шаурмой, чем наносили брату-гурману моральную травму на неделю вперёд. А Колюч в отместку заводил под окна западного СНТ соловьёв-безобразников, которые пели так громко, пронзительно и фальшиво, что дачники неделями маялись от густой бессонницы, а Космата от этого душераздирающего пения дико пучило, и он, маетно животом скорбея, начинал вязать носки из паутины – верный признак тяжёлого нервного расстройства у лешего.

В общем, давно уже братья мирно не жили, лишь худо-бедно держались на грани, как два старых замшелых камня на обрыве, что вот-вот рухнут, но пока ещё стоят, за почву общую цепляются.

Но в тот год всё пошло наперекосяк. Старый Водяной, общий друган, который завсегда их мирил, вразумлял и варил успокоительный отвар из кувшинок, не выдержал всё более прирастающего соседства с людьми и сбежал жить ниже по течению, в огромное глубокое водохранилище. Вскочил на спину своего огромного ездового карпа, внучек рядом усадил – и был таков.

Лишившись третейского судьи, братья пошли вразнос, словно малые дети, оставшиеся без присмотра строгой няньки. И почала меж ними вражда разрастаться, ровно кто им в уши шептал, подливая масла в и без того разгорающиеся угли. А мож, и того хуже – разладницу между ними пустили. Старые домовые сказывали, что некоторые кикиморы болотные, дожившие лет до пятисот, умеют этакие штукенции из ряски да злобности вязать и с ума сводить честную нечисть. А кто с кикиморами вась-вась и ближе некуда? То-то и оно, братцы мои, то-то и оно – да только лешие наши в ту сторону даже не думали, иначе разве вышло бы такое?

Космат, более хмурый и решительный, страшное задумал: Колюча окончательно извести, а вожделенный островок раз и навсегда себе прибрать. И пошёл он на сделку с совестью, а точнее – к новому водяному, что обосновался в заболоченных низинах у старицы. Пообещал ему Космат те самые низины, сплошь заросшие ивняком, со всеми тайными тропами да клюквенными местечками, если уж тот сумеет его братца как следует притопить, чтобы, значит, больше не выныривал.

Новый водяной, по имени Тинарий, был парень пришлый, на редкость мутный и сильно себе на уме. В недавнем прошлом носил он гордое имя Тинарио ди Лимончелло и жил себе поживал на знаменитом озере Комо, откуда и сбежал с первым же туристическим катером, когда местным водяным выкатили унизительные требования стать «кристальными, как слёзы кинозвёзд». Услышав от перелётных уток, что в северных болотах ценят характер, а не прозрачность, и к тине относятся с должным почтением, он махнул сюда, без оглядки бросив на произвол судьбы и свой комфортный тёплый грот, и коллекцию ракушек.

Больше года добирался, и путь его был тернист. Поначалу пытался путешествовать классически – по рекам, но в Дунае его чуть не заклевала стая раздражённых венских русалок, приняв за неопрятного конкурента, а в Рейне он едва не задохнулся от требовательных немецких порядков, где даже река, казалось, текла строго по регламенту и пахла чистящим средством. В итоге, махнув на приличия рукой, срезал путь через канализационные коллекторы, пробрался по дренажной канаве какого-то польского фермерского предприятия и, пропахший навозом, но несломленный, вышел, наконец, в желанную, густую, пахнущую грибами и вековой тишиной муть почти не обжитой старицы. Воистину, через тернии – к звёздам!

Связей прочных он здесь пока ни с кем не завёл, держался своего интереса. И с самого начала у него особый, коварный план имелся: не просто братца неугодного утопить, а весь островок как следует залить, низины себе забрать, а двух вредных, вечно галдящих дедов оставить с замшелыми носами. На словах он, кивая тинной своей шевелюрой, Космату подмогу пообещал, конечно, а сам даже под зиму спать не лёг – чтобы всё проконтролировать, все ниточки в руки забрать и свой тухлый интерес наверняка не упустить.

Тем временем Космат, прикинувшись добродеем, пригласил Колюча на примирительную встречу – мол, давай, брат, враждовать бросим, поделим островок честь по чести и заживём как в старые добрые времена, когда и волки были добрее, и медведи учтивее. Место для исторического рукопожатия назначил на самом тонком льду, который припорошило снегом, будто сахарной пудрой пирожное. А сам, потирая лапы, по сговору с Тинарием, по дну невидимые сети из корней и тины натянул, да пару сомов-неудачников, вечно голодных и неразборчивых в работе, впряг, чтоб утащили несчастного Колюча, если что, прямиком в глубокое водохранилище – откуда ещё ни один уважающий себя леший не возвращался, если не считать того случая с лешим Филимоном и шишигой, но то была совсем другая история.

И вот настал час Х: стоит Космат на берегу, брата поджидает, вроде бы и совесть щемит, и дело горит. И вдруг замечает – вода подниматься начала! Не по-зимнему булькает, к краю льда подбирается, уже и сквозь первые льдинки на снег выползает.

– Эй, Тинарий! – зашипел он, чтобы не кричать во весь лес. – Мы так не договаривались! Куда воду-то поднимаешь? Смотри, мои ёлки затопит! Лучшие ёлки, столетние! На них Лесной Совет заседать будет, когда из города вернётся!

Молчит Тинарий, под корягу забившись, глумливо ржёт в тинистую бороду. А вода знай себе прибывает, уже на снег выползла и подбирается к корням ближайшей берёзы. Космат давай орать благим матом, забыв про всякую осторожность. И тут из чащи, на крик, выбегает Колюч. Он, оказывается, тоже не промах – подошёл пораньше, чтобы со своей стороны сети поставить, да пару волков-хулиганов прикормить на всякий случай. Видит – брат его с водяным сцепился, горячо спорят, Тинарий уже в свой водяной облик перешёл, мутный и склизкий, вот-вот Космата под воду утащит! И забыл Колюч все обиды-каверзы, кинулся на помощь брату, отвлекать недруга.

– А ну-ка, отстань от старика, тиноед вонючий! – закричал он и треснул Тинария по макушке замшелым сучком, что припас для важных переговоров.

Тот аж зашипел от злости, развернулся – и давай за Колючем гоняться! Бегают они по льду, как на катке, а Космат кричит: «Осторожней, дуралей, лёд тонкий!» Не успел он договорить, как раздался противный хруст – и Колюч провалился в пробитую водяным полынью, оставив на поверхности лишь облако пара да свою мохнатую шапку, медленно погружающуюся в тёмную воду.

Уж было Тинарий обрадовался, потирая смердючие свои ручонки, – думал, сейчас обоих притопит, как мух в компоте, да и дело с концом. Но тут случилось то, чего он, со всеми своими коварными планами, никак не ожидал. С одной стороны дачных участков, где жил бывший столичный бухгалтер с профдеформацией, помешанный на пиротехнике, потом с другой – от бывшего военного, хранившего припас салютов на случай всякой нештатной ситуации, – как хлопнули залпы, как раскрасили небо алыми, изумрудными, сапфировыми звёздами! Лешие-то привычные – люди уже давно рядом живут, шумят по праздникам, то мангалы жгут, то петардами балуются. А вот Тинарий, новенький, третью зиму тут всего, обычно на Новый год, как положено уважающему себя средиземноморскому ундину, впадал в спячку, укрывшись тиной и грёзами о тёплых волнах. Он так перепугался этих внезапных, оглушительных хлопков и ослепительных сверканий, что застыл на месте, вытаращив глаза, в которых росла и ширилась первобытная паника.

Этой драгоценной секундой растерянности братья, забыв все распри, и воспользовались. Как были – мокрый Колюч только что из полыньи, а Космат с берега – так синхронно и накинулись на ошалевшего водяного. И давай его, простите за выражение, ломать! Ух, и били они его, нещадно, от всей души, накопившейся за годы раздоров! Всю бороду, что столетиями росла да лоснилась, повыдёргивали с корнем, чешую на хвосте пересчитали (оказалось, с каждой стороны ровно по триста тридцать три чешуины – как есть, нечистая, математически точная сила!), и по всем колючим, цепким елям мордой его слизистой повозили, пока он, бедолага, не взмолился сиплым голосом о пощаде. Загнали его, наконец, в самую глубокую яму старицы, в принудительную спячку на три года, чтоб ума-разума набрался и не смел более каверзы свои чинить да братьев кровных меж собой ссорить.

С того самого Нового года речка Вертлявка, как назло, в одно русло вошла и больше уж не менялась, будто её водяной дух окончательно присмирел и понял, что с местными лешими шутки плохи. А на дачных посёлках около того места сады попёрли невиданно: малина с каждого куста по два урожая даёт, яблоки – размером с детскую голову созревают, а грибов в ихних куцых, не забалованных магией лесочках собирают теперь полные корзинки, причём лисички почему-то исключительно на старых леших похожи – такие же замшелые и кряжистые.

Правда, знающие люди, те, что постарше и побывалее, шепчутся за самоваром, что в тот самый ельник у реки лучше без очень острой нужды не соваться. А если уж край как надо – зайди как человек воспитанный, поклонись на все четыре стороны, оставь на опушке краюшку хлебушка, да не абы какого, а ржаного, душистого, щепотку соли крупного помола, да и ступай себе с миром, не оглядываясь. Мало ли что… Братья-то хоть и помирились, но характер у них, как и прежде, – не сахар. Теперь вдвоём на том островке живут, людей сторонятся, а по ночам, попивая чай из сосновых шишек, старый добрый спор ведут о том, чья половина ельника всё-таки лучше, солнечная или тенистая. И, говорят, до сих пор к согласию не пришли.

Кощей в гостях у бабы-яги

Бабка из соседнего подъезда, Ядвига Сигизмундовна, была натуральная ведьма, только не из сказки, а из паспортного стола образца семидесятых годов. Местные старожилы шептались, будто она ещё при царе Горохе формуляры заполняла – и тогда уже вселяла в посетителей священный ужас одним лишь взглядом из-под густых, сросшихся бровей. Потом на пенсию ушла – и окончательно засела в своей берлоге. Теперь это была классическая «старая вешалка» – косматая, злющая, вылитая баба-яга на заслуженном отдыхе.

Целыми днями бабка торчала в окне, нацепив на нос старые очки, склеенные изолентой, и вела незримую охоту. Каждого, кто осмеливался пройти мимо, она мысленно разбирала на запчасти, косточки перемывала, припечатывала ядовитым взглядом и собирала обратно – но уже с прилепленным ярлыком «алкаш», «непутевая» или «шляется тут, небось, любовницу нашёл!». Дошло до того, что люди мусор боялись выносить – старались ночью проскользнуть с пакетами, лишь бы не угодить под её матерный шаманский приговор.

Квартира у неё была на первом этаже – стратегически верная позиция. Возле лифтов не постоишь, не покуришь: обязательно нос, похожий на высохший гриб-трутовик, высунет в щель двери и просипит: «Чё встал, как пень колодный? Навоняли цигарками своими, продыху от вас нет!» Даже местные бабки – гладиаторши, в дворовых скандалах поднаторевшие, к родным скамейкам приросшие, и то и её побаивались. Зато бонус был налицо: алкаши, бродяги и распространители ненужного счастья в подъезд не заглядывали – с таким-то цербером!

Под Новый год случилась одна история. На улице метель разыгралась не на шутку, холодрыга – ровно как в волчьи свадьбы на Пилиповку. И на тебе: кто-то заказал доставку к праздничному столу, но ошибся адресом. В итоге вместо семейного ужина получил шиш с маслом, а мы – сказку страшную, но до жути волшебную.

Костя в большом городе жил первый год. Ему повезло: из такой глубинки, где даже областной центр мало кто из москвичей знает, поступил в столичный вуз на бюджет. Специальность не ахти, но не в ней дело. Главное – шанс отличный и перспективы.

Их родной металлургический завод ждал оператора производственной линии на отработку – но Костян иголки из металлической проволоки ну никак не собирался всю жизнь делать. Отец его там пахал, и дед – от зари до самой пенсии, а вот Костя мечтал о несбыточном. Вот бы тут зацепиться, найти приличную работу, человеком стать!

Денег лишних в семье не водилось, приходилось крутиться самому. Общежитие у Кости почти бесплатное было, но есть хочется каждый день, а не только когда стипендия приходит. Повышенной, и той хватало от силы на пару дней. Вот и крутил педали Костян, объезжая сугробы и мечтая хотя бы о непродуваемой куртке и перчатках на меху.

Заказ в тот раз попался богатый – доставишь такой, и можно больше никуда не ехать. Да и не влезло бы больше в сумку на багажнике. В общем, под завязку гружёный ехал, тянул, как вол. Не смотрите, что тощий: Костик жилистый, упёртый и всегда голодный, как стая гиен.

Крутил себе педали, и мысли разные в голове крутил между делом. На Новый год хотел домой усвистать, но глянул, сколько билеты туда‑обратно стоят, и решил: лучше после праздников рвануть, когда хоть чуть‑чуть цена упадёт.

Да и по работе сейчас самый чёс, в новогодние праздники курьер без дела сидеть не будет. Вскочил на вело-коня и крути педали, пока не дали. И город посмотреть, и денег заработать – одна польза кругом, только вот есть хочется постоянно. А из съестных припасов в общаге – две пачки «Роллтона», и последняя мышь с тоски повесилась месяц назад. Соседи кто куда разбежались-разъехались на праздники, оставшиеся, наверно, уже гудят вовсю. Так что вернётся Костик к шапочному разбору – опять зубы на полку класть.

Добрался наконец-то до заказчика, а домофон не работает. Хорошо, хоть дверь в подъезд заклинило – раму замело снегом. Костя еле протиснулся в щель. Не успел позвонить в заветную квартиру, как в нос ему ткнулась вонючая, похожая на высохшую кикимору, тряпка.

– Куда прёшь с мешком, ирод?! Опять мусор под дверь подкидывать собрался?! – просипел голос, похожий на скрип несмазанной телеги.

Бабка – злющая, сгорбленная, растрёпанная – стояла в дверях со шваброй наперевес, как древний воин с копьем. Страшная, что та смертушка! Костя и рад бы дёру дать, но адрес верный – эта самая квартира.

– Бабуль, я курьер, доставка! Продукты привёз! Это вам на Новый год! – выпалил он, выставляя перед собой термосумку, словно магический щит. Сумку, конечно, было жалко, но себя – ещё жальче.

В голове вертелось: «Сами бы и ехали, везли гостинцы этой ведьме сумасшедшей. Свалили на курьера – и сидят себе, родственнички, в ус не дуют».

Оскалившись, бабка-психичка ткнула шваброй в раздутый бок сумки. Чуть бы сильнее пихнула – Костик бы с лестницы кувыркнулся. От следующего тычка точно на ногах не устроит. Баба-яга натуральная! Да за такую работу надбавка за вредность полагается!

И тут он выпалил, сама от себя не ожидая:

– Не вели казнить, бабушка, вели слово молвить!

От стресса, не иначе, подсознание кульбит выдало.

Старуха замерла с занесённой вверх шваброй.

– Ну, молви, добрый молодец. Ишь, какой вежливый попался! Давненько таких не ела, на костях не каталась.

Костя собрался с духом:

– Ты, бабушка, сперва накорми, напои, в баньке попарь, за сумку распишись, а потом уже и в печку можно. Я погреться точно не отказался бы.

Он смотрел поверх своей курьерской термосумки на эту старую, никому не нужную женщину – и вдруг так жалко её стало. Худая, что та швабра; на глазу бельмо; одета в обноски: драный халат и шаль, молью битую.

– Давайте я вам сумки сам занесу. Они тяжёлые. Вы только скажите, куда ставить.

Аккуратно оттёр плечом от двери, шагнул внутрь. Расстегнул сумку в коридоре и начал выставлять пакеты.

– Куда ставишь, изверг, на грязь?! На кухню неси! Поглядим, чего принёс. Я и не ждала никого, не прибрано у меня, – заворчала бабка, но уже без прежней ярости.

Квартира оказалась тёмной, съёжившейся какой-то, заросшей грязью и пылью. Сразу было понятно, что швабра тут явно не для мытья полов применялась. Под ноги бросился тощий, облезлый кот, похожий на оживший пылевой комок с горящими глазами. Костя наклонился погладить. Вспомнил своего домашнего – знатного, «хозяйского» кошака – не чета этому доходяге с торчащими рёбрами.

– Я принёс то, что заказывали. Ехал точно по навигатору. Вот, смотрите, уведомление: вы прибыли в точку назначения. Можно закрывать.

Костик ткнул в планшет, тот моргнул, крутанул загрузку и сдох.

– Б-блиин… Привет, премия, приплыли. Можно не торопиться теперь.

Бабка проковыляла мимо, опираясь на древко своего «шваберного копья». Одна нога сухая, еле волочится. С такой не то что полы мыть – ходить непонятно как.

– «В баньке тебя попарить», говоришь? Так у меня из пару нынче только чайник на плите и есть. Не стой на пороге, припёрся – так хоть гостем побудь, добрый молодец. Кличут-то тебя как? Ивашкой, поди? – голос её смягчился, стал напевным, сказочным.

– Костей.

Поломка планшета пробила дно Костиного оптимизма пудовой гирей. Как ни терзал кнопку, проклятый девайс не подавал признаков жизни – разрядился на морозе. Не закроет заказ – придётся оплачивать из своего кармана. А карман был тощ, как этот кот…

– Кощеюшка, дорогой ты мой! Не признала старая, глазки не те уже. Чего ж на пороге встал? Проходи, дорогой, гостем будешь. Накормлю досыта тем, что сама не доела.

– Мне бы розетку какую-нибудь, планшет зарядить. Очень нужно! Я у вас чуть-чуть задержусь, если позволите. Сумки разберу, могу полы помыть, – с надеждой произнёс Костя.

Перспектива быть выставленным в метель с незакрытым заказом казалась концом света. Есть – да что там, жрать! – хотелось уже до головокружения, но отбирать у старухи продукты он не собирался – совесть не позволяла. Тем временем кот, названный Баюном, уже воровато обнюхивал сумку, и бабка, не медля, извлекла из пакета палку колбасы. Откусила кончик, бросила коту, а сама с набитым ртом прошамкала:

– Электричеством, значит, питаться будешь? Ну добро, нам больше достанется. Куртку-то сыми, запаришься.

Костик покорно вытряхнулся из одёжки. Бабка на него глянула и только руками всплеснула:

– Ох и тощий ты! Слышь, Баюн? Натуральный Кощеюшка пожаловал! Розетка на кухне, – уже обычным, бытовым тоном добавила она.

Пока Костя рылся в карманах в поисках зарядки, бабка успела полностью распаковать заказ и поставить чайник. Только вот с замороженной уткой так и не решила, что делать: крутила тушку в руках, прикидывая, куда её пристроить. Морозилка маловата оказалась.

– Это где ж такого селезня ты нашёл? В этакую птичку натурально зайца запихнуть можно! Запечь, может, дичь? С плитой справляться умеешь, богатырь земли русской? Да оторвись ты от своей железяки проклятой! Пришёл помочь – так помогай. Коня где оставил, али пешим брёл?

– Коня у подъезда снегом, наверно, уже замело. Давайте вашу тушку… Ну не вашу, то есть. Всё равно планшет не включается. Сейчас разберёмся, – ответил Костя, чувствуя, как от голода в животе взвыл трубами духовой оркестр. Есть за счёт хозяйки было неловко, да и нарезки, которую она щедро выставляла на стол, для него было на один зуб.

Утку он сунул в раковину, под тёплую воду – пусть оттаивает под магией современного водопровода. Руки понемногу отогревались. Костя заглянул в духовку, зажёг газ, смёл мелкий мусор и пыль прямо на пол – грязнее точно не станет. Мысленно он уже махнул рукой на незакрытый заказ. «Будет, что будет». В офис в любом случае не успевал.

Бабка сняла засвистевший чайник, достала чашки с облезлыми цветочками, разломила булку пополам. От горячего пара запотели окна, запахло выпечкой, чаем и травами, и показалось вдруг, что Новый год удастся встретить почти как в сказке – не в общаге с «Роллтоном», а в комнатушке на курьих ножках, в странной компании, но зато в тепле и со вкусняшками.

За чаем она продолжала выспрашивать, где хоромы его царские да велико ли войско. Отогревшийся Костян жевал пятый бутерброд и, позёвывая, рассказывал про общежитие, где его «войско» уже, поди, напилось до зеленых крокодилов и сейчас комендантшу насчёт «добавки» донимает. Было тепло, хорошо, будто у родной бабушки, и как-то по-домашнему волшебно.