Текст книги "С Новым годом! (сборник) (СИ)"

Автор книги: Ирина Валерина

Соавторы: Юлия Зубарева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Пока запекали утку под чутким бабусиным руководством («Дух должен войти в дичь!»), Костя успел вымыть полы и сбегать во двор за еловой веткой. Какой Новый год без ёлки?

Хорошо посидели тогда. Бабка ему в пустой комнате постелила, не отпустила в метель. А на следующее утро случилось странное. Проснувшись на раскладушке в бывшей гостиной, Костя первым делом потянулся к планшету. Гаджет, вчера безнадёжно мёртвый, теперь бодро мигал зелёным огоньком. Парень торопливо запустил приложение курьерской службы, ожидая увидеть штрафы и гневные сообщения от менеджера.

Но вместо этого его встретила лаконичная надпись: «Заказ № 734-Щ завершён. Премия начислена». В истории операций красовался внушительный бонус – ровно втрое больше стандартной ставки. И комментарий: «За доставку в сложных погодных условиях и... культурное общение с клиентом».

Костя недоумённо моргнул. Он точно не закрывал тот заказ. Да и как мог бы, с разряженным планшетом? Вмешательство высших сил, не иначе... Он перевёл взгляд на Баюна, сидевшего на подоконнике, но тот только прищурился загадочно, словно намекая, что не всё в этой жизни исчисляется сухой логикой.

С тех пор Костя так и остался у Ядвиги Сигизмундовны. Сначала заходил помочь – то полки прибьёт, то сумки с продуктами из магазина притащит. Потом перевёз свои нехитрые пожитки из общаги. Бабка сдала ему пустующую комнату за смешные деньги, точнее, не за деньги даже – за вечерние разговоры за чаем, за посильную помощь, за живую душу рядом. Теперь он у неё и живёт. В институт, конечно, далековато ездить, но Костя после курьерской карьеры не жалуется – «бешеной собаке семь вёрст не крюк». Зато тепло, уютно и всегда пахнет пирогами да целебными травами. Баюн отъелся и превратился в пушистый шар с глазами-щёлочками, который мурлычет громче трактора.

И что удивительно – Ядвига Сигизмундовна стала меняться. Перестала на людей со шваброй кидаться, начала иногда даже кивать соседкам. А однажды, к всеобщему изумлению, выставила на подоконник горшок с геранью – верный признак того, что в душе воцарился если не мир, то перемирие точно.

Деда Проша и новая жизнь

В новой квартире на первом этаже, куда беспокойное семейство переехало в середине ноября, кота Марса устраивало практически всё.

Больше всего, конечно, нравилась сделанная по спецзаказу «кошачья» дверь, через которую можно было беспрепятственно шнырять на улицу и обратно. Но и остальное вполне не подкачало. Комнаты – здоровенные, хоть боком катись. Подоконники – широкие, тёплые. Вид из окна – бери, как есть, да на открытке печатай: лесок, речушка, а за ней, как декорация из старого кино, открывается панорама деревеньки с покосившимися избами. Мостик над рекой деревянный, но основательный, хозяйский. И вокруг – тишина, покой. Птички в негустом перелеске орут душевно, будоражат охотничьи инстинкты. И что немаловажно, машины бешеные не носятся, с десяток разве что за весь день проедет – дом-то новый совсем, ещё и не все квартиры распроданы.

Соседей, опять же, мало пока, но контингент для обработки подходящий: в их подъезде пять семей сейчас, все взрослые, солидные люди, без мелких отпрысков. В одном семействе даже бабушка имелась, на вид добрая, покладистая. Её Марс первой и присмотрел для более детального и обстоятельного знакомства. Наверняка баловать будет, вкусняшками угощать… Всего-то и нужно, что приручить аккуратно, без давления. Запасная семья у умных котов лишней не бывает, знаете ли.

Одним словом, условия для самовыгула были наилучшие. Идеально для мейн-куна его положения.

Правда, имелось всё-таки одно «но», седьмой месяц державшее в оккупации дом, и всю семью – в заложниках. Маленькое, крикливое и почему-то считавшее его хвост самой желанной игрушкой на свете.

Младенец Тёма после переезда почти не спал. Точнее, он спал урывками, а в остальное время орал так, будто у него забирали единственную во вселенной погремушку. Марс, чей сон был священен, терпел две недели. Ушами прядал, болезненно морщился на особо патетичных верхних «ля», но пытался принять ситуацию. Однако становилось только хуже. К исходу третьей недели он решил, что с этой вопящей экстатической катастрофой нужно что-то делать.

С соседской, домашней с виду бабушкой пока не складывалось. Она оказалась не в меру резвой, гоняла по округе с палками для скандинавской ходьбы, пока снег не выпал. А как только укрыло всю округу этим белым, от которого лапы промокают, встала на лыжи – и только её и видели! Ну и толку с такой бабушки, скажите на милость? Мотыляется по свету, а дом пустой стоит, холодный! Ни пирожка тебе с мясом, ни за ушком почесать. Ни выспаться в уютном кресле, на худой конец!

В тот день Марс с видом полководца, разрабатывающего план осады, отправился в разведку за речку. Деревня встретила его заброшенными избушками с пустыми глазницами окон. Жилых домов оказалось раз-два и обчёлся – да и те на зиму законсервированные. Пустая деревня, в общем. Грусть-печаль…

Искать там было нечего, ловить – тоже: мыши в пустых подполах водиться не жаждали, и их можно было понять – вкусно кушать хочется всем. Однако со свойственной ему обстоятельностью Марс обошёл все домишки, вдумчиво втягивая в себя странные запахи. И, как оказалось, не зря, совсем не зря вынюхивал!

В предпоследнем, почти развалившемся доме, смердящем прелыми досками, он нашёл-таки на свою голову отменное приключение.

На печке, свернувшись калачиком, лежало нечто. Ну, буквально нечто: полупрозрачное, похожее на клуб пыли существо с косматой бородой и грустными-прегрустными глазами. Марс таких никогда не видел и не понял, что это за зверь такой. Пахло от него странно, тревожно даже: стариной древней и заброшенностью. Марс чихнул несколько раз, смешно попискивая на вдохе.

– Ты кто? – спросил он, отойдя от приступа чихания и усаживаясь напротив существа в позе ревизора. – И почему так неэстетично разлагаешься?

Существо медленно подняло на него взгляд.

– Домовой я... Проша... – прошелестело оно едва слышно. – И не разлагаюсь вовсе – буржуи, знать, разлагаются, а я пропадаю. Помираю, в обчем... Дом мой помер, хозяйка моя, Аграфена, пять зим как к праотцам отошла. Вот и мне пора... Бо без живой души, без тепла... мы таем.

Марс призадумался, подключаясь к коллективной библиотеке кошачьей мудрости. Нужная информация нашлась сразу: оказалось, коты и домовые испокон веку сосуществовали бок о бок ко взаимной пользе. Хм-м... Дух-хранитель жилища... В хозяйстве существа сугубо полезные, если сарафанное народное радио не врёт.

Тут в голове у кота, просветлённой страданием от бессонных ночей, что-то щёлкнуло, и сложилась картинка, сногсшибательно прекрасная в своей простоте.

– Та-ак, – властно промурчал Марс. – Значит, ты специалист по... уюту? Можешь в доме навести порядок? Унять... гм... мелких беспокойных духов?

– Духов – нет... – Проша печально покачал головой. – Шишигу разве что могу из дома турнуть, но они редкость сейчас. А вот деток укачивать... это я могу. Раньше, бывало, Аграфенины внуки...

Этого было более чем достаточно. Дальше можно было не раздумывать – Марс уже увидел решение всех своих проблем.

– Отлично. Ты поступаешь ко мне на службу. Пакуй барахлишко, переезжаем!

Однако паковать оказалось нечего. Вся энергия Проши уходила на поддержание его призрачной формы, все свои былые прибытки он уже проел. Ну, не в зубах же его тащить, хилого-полупрозрачного? Марс, пораскинув мозгами, вспомнил об одной честно стыренной у хозяйки и надёжно припрятанной вещице. Вот как знал, что для такого дела пригодится, берёг, не топтал с неприличными целями! Он помчался назад, в квартиру, и минут через пятнадцать вернулся, гордо волоча в зубах полосатый носок – тот самый, тёплый, вязанный ещё бабкой хозяйки.

– Влезай, – скомандовал Марс, бросая носок перед Прошей.

– Куда? – недоуменно прошелестел Домовой.

– В носок! Это теперь твой лимузин. И не спорь, у меня ребёнок орёт опять!

Путь через заснеженное поле с полупрозрачным домовым в носке был подобен подвигу. Марс пыхтел, отдувался и мысленно составлял список своих заслуг перед человечеством в целом и одним отдельно взятым семейством – в частности. Дома он вытряхнул Прошу за батарею в детской комнате, а носок, как трофей, повесил на самую видную ветку вчера поставленной новогодней ёлки.

– Что это? – удивилась хозяйка, обнаружив странное «украшение».

– Марсик, наверное, играл, – пожал плечами хозяин. – А что, креативно! Намекает на вкусный подарочек!

Первые два дня ничего не менялось. Проша лежал за батареей, покрывался пылью и тихо плакал о своей Аграфене. А Тёма орал, всё так же задушевно – в смысле, за душу брал основательно. Марсова душа, как и последние нервы, держались на тонюсенькой ниточке упрямства. Не привык он сдаваться и пасовать, тем более перед мелочью в мокрых подгузниках! Однако все попытки расшевелить Прохора и заставить его приступить к выполнению домовых обязанностей успехом не увенчались. Тот, видать, ещё в своей избушке-развалюшке твёрдо решил помереть и от намерения этого отступать не собирался.

Но на третью ночь произошло чудо. Младенец, как обычно, зашёлся в крике, а потом вдруг замолчал и уставился в тёмный угол. Марс, приоткрыв один глаз, увидел, как из-за батареи высунулся кусок бороды, похожий на жёваную паклю. Тёма задумчиво гукнул и принялся энергично размахивать ручонками, словно подзывая к себе кого-то. И тогда Проша неловко выбрался из своего укрытия и медленно побрёл к кроватке. Колыбелька качнулась раз, другой, Тёма заинтересованно затих, а домовой тем временем затянул свою древнюю, как мир, колыбельную:

Тише, дитятко, не плачь,

Домовой твой сон хранит.

Катит котик лунный мяч.

Мама спит, и папа спит...

Тёма засопел и уснул. В квартире воцарилась благословенная тишина. Марс расплылся в довольной кошачьей улыбке.

На следующее утро, когда хозяйка подогревала молоко для кофе, он подошёл к своей миске и требовательно стукнул по ней лапой. Миска звякнула. Марс повторил свой маневр – снова и снова, пока хозяйка не оглянулась на него. Тогда он подскочил к ней и принялся тереться о ноги, исступлённо тряся хвостом. Так он делал, только когда выпрашивал свои обожаемые креветки – но сейчас ими даже и не пахло.

– Что это с ним? – спросила хозяйка, с улыбкой глядя на мужа. – Раньше молоко не жаловал.

– Может, к Тёме ревнует, решил в маленького поиграть? – предположил тот, и они рассмеялись.

Марс едва удержался, чтобы не фыркнуть в голос. Ревнует! Слушать подобную чушь мастеру манипуляций было даже немного обидно, но своего он в любом случае добился: хозяйка налила молока полное блюдце, до краёв.

Марс с ленцой полакал – понятно, для вида – терпеливо дожидаясь, пока хозяева покинут кухню. Тут же из-за батареи вынырнул Проша и, припав к миске, стал жадно лакать, понемногу обретая очертания и становясь видимым. Молоко, как оказалось, было для домовых настоящим эликсиром жизни.

Так и пошли дни, тёплые да уютные. Проша креп, хорошел, помолодел даже. В квартире стало на удивление комфортно: вещи сами вставали на места, потерянные пульты находились на самом видном месте, каши не пригорали, полки в шкафах не перекрашивало, а Тёма теперь спал как идеальный ребёнок из учебника по педиатрии.

Как-то вечером Марс, развалившись на диване, наблюдал, как Проша невидимой рукой поправляет сползающее с кресла одеяло.

– Скажи мне, Прохор, – лениво начал кот, – а много вас там, в этих развалюхах, томилось? Или ты был один, в гордом одиночестве?

Проша, чьи очертания стали уже вполне различимы, вздохнул.

– Один-то?.. Какое уж один... Жили мы, милок, испокон большим семейством. В каждой избе – по хозяину. И в бане – банник сердитый, и в овине – овинник... А на посиделках, бывало... – Он умолк, и в его глазах мелькнули огоньки далёких деревенских вечеров. – Собирались, рассказывали, у кого какая живность в доме, кому какую кашу хозяева сварили... Шумно было, весело.

– И куда же все подевались? – поинтересовался Марс, прибирая лапой воображаемую пылинку. – На пенсию?

– Люди ушли, котусик... Люди ушли, – просто ответил Проша. – Старики – к праотцам. Молодые – в города, за лучшей долей. Дома осиротели. А нет дома – нет и домового. Мы ведь от домашнего тепла питаемся. От запаха щей, от детского смеха, от хозяйских разговоров... Без этого – вянем, как цветок без солнца. И гаснем.

Марс, привыкший к городскому комфорту, с трудом представлял эту катастрофу локального масштаба.

– То есть, вы все... испарились?

– Не все, – Проша грустно улыбнулся. – Кого-то и спасли. Помню, Афоньку... Совсем дурик мелкий был, зелёный домовёнок. Жил в доме у учительницы Марьи Игнатьевны. А она замуж за городского пошла. Собирается, плачет, дом продаёт, а его, Афоньку, бросить не может. Говорит: «Пропадёшь тут». Взяла она его, значит...

Проша сделал паузу, и по его лицу пробежала тень тёплой усмешки.

– Взяла она его, засунула в старый валенок, набитый душистой соломой, чтоб не трясло... И увезла. Чин по чину. Говорили потом, письмо приходило, прижился, мол, Афонька в новой «хрущёвке», балкон цветами обставил... А я вот... – он обвёл взглядом уютную гостиную, – до тебя дожил, котик. До своего валенка.

Марс фыркнул, но в его фырканье слышалась нотка гордости.

– Носок, – поправил он величаво. – Не валенок, а носок полосатый. И это тебе не простая «хрущёвка», а монолитно-кирпичный жилой комплекс с панорамным остеклением. Так что не порти мне картину своими деревенскими сравнениями.

Проша улыбнулся своей тихой, мудрой улыбкой и поправил мелкую складку на пледе. А Марс закрыл глаза, размышляя о том, что он, выходит, не просто котик, а чуть ли не оператор службы спасения вымирающих видов. И это звание обязывало как следует выспаться – что он с чистой совестью и отправился исполнять.

В новогоднюю ночь, когда часы пробили двенадцать, а семья обнималась под бой курантов, малыш Тёма потянул ручонку к углу, где невидимо присутствовал Проша, и радостно залопотал:

– Деда! Деда!

В воздухе заискрился счастливый смех: Тёма сказал первое слово! Правда, почему-то не «мама» и не «папа», а «деда» – но зато как чисто!

Проша смотрел на эту новую, шумную, живую семью и понимал, что его долг выполнен. Он сберёг старый дом до конца. А теперь у него появился новый.

Марс, растянувшись на диване, блаженно мурлыкал. Тишина была восхитительной. Он посмотрел на свой полосатый носок, болтающийся на ёлке, и закрыл глаза. Лучшего подарка он себе и представить не мог. Теперь у него был собственный, персональный Домовой. И это был самый разумный поступок в его жизни. Ну, кроме того раза, когда он спрятал под диваном назначенные ветеринаром таблетки.

Твёрдое решение

Иван Никанорович решил помереть под Новый год. Решение это пришло внезапно, как сезонный грипп, и столь же неотвратимо. Никакой депрессии у него не было – просто жизнь выцвела, как старый коврик у входной двери. Как человек военный, пусть и в отставке, происходящее он оценивал сухо, адекватно: существование превратилось в долгое, бесцветное ожидание. Ждал то звонка, то приезда, то хотя бы короткой весточки – а между этими ожиданиями серым маревом медленно проползали бесконечные дни полной пустоты. Под Новый год это ощущение становилось особенно горьким – будто все вокруг пировали за тонкой стеклянной стеной, а он оставался по ту сторону, в тишине.

Запасной ключ соседке вручил, многозначительно подняв брови: мол, на всякий такой случай. Соседка, сама не особо крепкого здоровья, хоть и младше лет на десять, лишь грустно кивнула, словно бы подтверждая молчаливое соглашение не сдаваться до последнего. Её ключ у Ивана Никаноровича уже второй год в ящике стола пылился.

Он оплатил все квартирные счета наперёд, пенсионную карточку положил на видном месте вместе с бумажкой, где пин-код написан. Вроде и всё. Немного у него земных дел оказалось, в самом деле держаться не за что. Даже комнатные цветы, которые когда-то разводила Анна Николаевна, давно засохли, несмотря на все его попытки за ними ухаживать – будто они последовали за хозяйкой, не пожелав оставаться в этом мире без неё.

Постоял у давно не мытого окна, посмотрел с двенадцатого этажа на чужую предпраздничную суету. Внизу, по серому слежавшемуся снегу, сновали люди, целеустремлённые, как чёрные муравьи, тащили домой кто ёлки, кто набитые продуктами авоськи, кто верещащих мелких детишек, как обычно, всё ещё не нагулявшихся. А где-то там, в подвалах и на чердаках этого дома, возможно, уже готовились к празднику другие существа – те, что шуршат за стеной, мерцают после полуночи в зеркалах или прячутся среди теней. Но их праздник тоже был не для него.

Жизнь продолжалась, катилась себе вперёд, и не было ей никакого дела до забытого всеми, бесполезного деда.

Иван Никанорович решительно дёрнул шторами – тяжёлые портьеры, которые Анна Николаевна когда-то выбирала с таким тщанием, – сомкнул на окнах пыльную, плотную ткань, отсекая солнечный морозный день вместе со всей его глупой суетой, и повернулся в полумрак спальни.

– Всё. Теперь помру спокойно. Под праздник – самое время. Нечего старые долги в новый год тащить. Люди веселятся, а я отмучаюсь.

Сказал он это в гулкую тишину пустой квартиры и лёг на кровать, отвернувшись к стене, к обоям с едва заметным цветочным узором, который Анна так любила. Лежал не шелохнувшись, будто притворялся, как в детстве делают, но в глазах у него застыла каменная, настывшая усталость. За окном, за плотными шторами, мир продолжал готовиться к празднику, а в квартире на двенадцатом этаже время начало медленно останавливаться, подчиняясь его воле.

Семья его, шумная, детородная, в последние годы рассыпалась, как бусы, в которых лопнула нитка. А ниткой той была жена его любимая, покойная Анна Николаевна. Стоило ей уйти – так и семья следом развалилась. Нет, дети, слава богу, живы-здоровы, да только у каждого свои хлопоты, собственные семьи и проблемы. Три дочери, давно замужние, разъехались по разным городам, одна аж в саму Италию укатила – Катя, та, что больше всех похожа на Анну и которую Иван Никанорович любил особенно нежно, хотя и не признавался в этом даже себе. Младший сын, вечный непоседа, носился по бесконечным командировкам, сам порой не зная, где будет ночевать завтра. Понятно, отца престарелого развлекать некогда было.

Справедливости ради сказать, звонили дети пару раз в неделю – чаще не получалось, видимо, а самому названивать Ивану Никаноровичу гордость не позволяла. Набиваться не хотел, обременять детей ежевечерним исполнением сыновне-дочернего долга – тем более. Иногда ему казалось, будто в паузах между их редкими звонками в квартире слышался тихий серебряный смех Анны – тот самый, что когда-то наполнял эти комнаты жизнью.

Иван Никанорович лежал день, лежал два. Есть не хотелось, только воду пил из-под крана. Соседка, Татьяна Васильевна, заходила раз в день, робко спрашивала с порога, не нужно ли чего, может, супа какого сварить – он лишь отмахивался. Зачем вся эта суета? Готовить он и сам умел, всегда жене помогал при случае – только для чего уже готовить? Теперь только готовиться осталось.

Квартира погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тиканьем настенных часов – тех самых, что он починил прошлой зимой. Стрелки отсчитывали время с завидным упорством, будто и впрямь знали что-то, чего не ведал их хозяин.

Вспоминалось много. Всю жизнь, можно сказать, перебрал, как чётки – от счастья к горечи и обратно. Где всплакнул, а где и посмеялся. Плакалось поболе, чем веселилось, конечно... Но хорошую жизнь прожил, не позорную. Было что вспомнить, было... Порой ему чудилось, будто тени прошлого оживали: вот там, в дверном проёме, мелькнуло платье Анны, вот здесь пахнуло её духами – лёгкими, цветочными.

А вот смерть к нему не шла. Конечно, он знать не знал, как она приходит, помирал-то всерьёз впервые, но было предчувствие, что ли, что сны там какие-то должны предшествовать или знаки... Может, сама Анна должна была прийти проводить?

Чертыхнувшись, он сел на кровати. Сны, знаки! Что за бабские забубоны в голову полезли? Совсем из ума выжил, старый дурень! Помирать собрался – вот и помирай, а пустые суеверия плодить ни к чему!

Слегка кружилась голова. Шаркая старыми, любимыми тапками, сходил на кухню попить воды. За окном мельтешил мелкий снежок, сквозь облачное марево бледно маячило солнечное бельмо. Хорошо сыплет, как раз к Новому году сугробы наметёт! В воздухе висело ощущение приближающегося чуда – того самого, в которое он перестал верить много лет назад.

Спохватившись, одёрнул себя (не время глупости думать!), вернулся в спальню, полез в шкаф и вынул оттуда свой «смертный» костюм. Шкаф пахнул лавандой – так пахли все вещи Анны. Помнил, что в последний путь всё новое нужно – ну так этот костюм и был почти ненадёванный, он в нём только с Анной золотую свадьбу отметил, а потом в нём же и схоронил её через три года. Примерил. Застегнулся на все пуговицы – удивительно, но сидел почти как тогда, будто и не прошло столько лет. Покрутился перед зеркалом, и на миг ему показалось, что в отражении за его спиной мелькнуло знакомое лицо. Кивнул сам себе с мрачным удовлетворением и аккуратно повесил костюм на спинку стула, на самом видном месте, будто готовя декорации к финалу собственной пьесы.

А потом опять лёг, и к нему стали приходить видения. Не сны даже, а полуявь какая-то, что ли. Комната будто наполнялась тёплым золотистым светом, хотя за окном была глубокая ночь. Он то проваливался в прошлое, за считанные минуты заново проживая события нескольких лет – и вот он снова молодой, держит на руках только что родившуюся дочь, и Анна улыбается ему; то переносился в настоящее и видел своих детей словно бы воочию, с их домах и семьях. Тревожились почему-то дети, хмурились, дорожные сумки собирали... Старшая дочь Люда в своей питерской квартире вдруг остановилась, замерла над чемоданом и прислушалась, будто кто-то окликнул её по имени.

А потом явилась Аннушка покойная – и не призраком пугающим, а такой, какой он помнил её всю жизнь – с ясными глазами, пахнущая ванильной выпечкой и свежестью зимнего утра. Она не говорила ничего, просто стояла на пороге его комнаты, смотрела на него с безграничной печалью и манила за собой. Словно в гости звала, в тот мир, где уже не болит спина и не ноет на погоду сердце. За её спиной виднелся не туннель со светом, о котором пишут в книгах, а уютная кухня их старой дачи – та самая, где она пекла свои знаменитые пироги с капустой.

Иван Никанорович подхватился в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле, выбивая странный ритм – будто отсчитывало последние минуты. «Зовёт», – прошептал он в тишину комнаты, и его слова подхватило эхо, которого в маленькой спальне быть не могло. Стало быть, зовёт. Стало быть, насчёт снов не наврали и никакие это не суеверия, а самая что ни на есть правда умирания. Выходит, и смерть уже не за горами.

И с этой мыслью ему стало почему-то спокойнее. Даже воздух в комнате стал мягче, будто само пространство приготовилось принять его решение. Где-то за стеной послышался тихий смех – детский, знакомый, будто его внучка-дошкольница, которая давно уже выросла и жила в другом городе, снова играла в соседней комнате.

Оставалось только дождаться смерти, и он терпеливо ждал.

За окном начинался рассвет, но в комнате по-прежнему царила мягкая, сумеречная дымка, будто время здесь текло по иным законам, подчиняясь не движению планет, а биению старого сердца, готового вот-вот остановиться.

Но за два дня до праздника в квартире начало твориться необъяснимое. Сначала примчалась старшая дочь, Люда, из соседнего города – деловая, подтянутая, но с испуганными глазами. «Мне приснилось, что папа зовёт», – сказала она соседке, не в силах объяснить, почему срочно бросила все дела. Потом, с пересадками, добралась из Италии младшая, Катя, привезя с собой запах чужого моря и дорогих духов. «Будто кто-то шептал мне всю ночь: „Езжай, он ждёт...“». Ночью нагрянула Наталья, невесть какими ухищрениями вырвавшаяся из своей многодетной семьи. И даже сын, Алексей, сорвался с важного проекта и возник на пороге отчего дома с помятым лицом и дорожной сумкой через плечо – ему почудился в метро мамин голос, настойчиво повторявший: «Домой».

В общем, все приехали. Взрослые, серьёзные люди, внезапно опять ставшие детьми в этих стенах, пахнущих старой книжной пылью и яблочными пирогами, которые когда-то так часто пекла мама... Ходили на цыпочках, переговаривались шёпотом в коридоре. Отец их словно бы и не видел, смотрел стеклянными глазами сквозь. Буркнул, что смерти ждёт – и всё на этом, больше ни слова не обронил.

«Он с неделю уже так, – виновато сказала соседка, передавая ключ. – А вчера в подъезде свет мигал, будто кто-то сигналил».

«Говорит, что мама его зовёт», – прошептала Катя, и у всех по спине пробежал холодок. В этот миг в гостиной сама собой заиграла музыкальная шкатулка – та самая, что не открывалась с тех пор, как умерла мать.

Но деятельная Люда, отринув суеверия, тут же развернула бурную деятельность. Вычитала в интернете, что так может начинаться деменция, нашла несколько клиник, готовых принять на консультацию – но «уже после праздников, все записи только на январь будущего года!»

Что ж, оставалось только ждать. Преодолев первую растерянность, начали заново обживать большую родительскую квартиру. Три комнаты после смерти мамы так и стояли закрытыми, но в ящике стола нашлись ключи, и всем хватило места.

Потом совершили набег на магазины, день готовили в поте лица и накрыли стол по-семейному, с тем самым оливье по бабушкиному рецепту и селедкой под «шубой». Ёлку купили, нарядили старыми, ещё стеклянными игрушками, которые помнили руки мамы. И когда Катя повесила последнюю фигурку – хрустального ангела, – все ёлочные огни вдруг зажглись сами собой, хотя гирлянду ещё не подключили к розетке.

Позвали к столу отца – в бессчётно какой уже раз.

– Пап, иди к нам. Праздник же.

Но Иван Никанорович лишь буркнул что-то невнятное и снова в стену уставился. Ему было всё равно. Мир сузился до размеров его кровати и тихого зова покойной жены в смутном полусне. Хотя сейчас зов был громче, настойчивее, и пахло вокруг не больницей и тленом, а тёплым тестом и мёдом – точно так же, как в их первый Новый год вместе.

Он смежил веки, отгораживаясь от ненужной уже, далёкой суеты, и не заметил, как снова заснул. Но на этот раз увидел совсем другой сон. Воздух в спальне заструился, заколебался, будто его трогали невидимые пальцы, а за окном, в зимней тьме, на миг вспыхнули и погасли сотни далёких звёзд – словно кто-то подавал сигналы через бездну, разделявшую миры.

Анна опять стояла в дверях, но не молчаливая и печальная, а очень даже сердитая, руки в боки, одетая в свой старенький тёмно-синий халат, который так хорошо оттенял её васильковые, даже к старости не выцветшие глаза. И голос её звучал так ясно и звонко – прямо как в те давние времена, когда распекала детей за непослушание.

– Ванька, да что ж ты делаешь-то, дубина стоеросовая?! – загремела она, и в её потемневших от злости глазах заплясали яростные искры. – Я тут из кожи вон лезу, всех собираю, ангелов упрашиваю, графики сверяю, чтоб все дома были, чтоб хоть раз всей семьей собрались! А ты? Ты улёгся, сложил лапки и решил всем праздник испортить?! Новый год на носу, а ты как тот старый пень – ничего не видишь, никого не слышишь, и понимать уже не понимаешь!

Она подошла к кровати, взяла его за руку. Рука была тёплой, живой.

– Вставай! – скомандовала она. – Хватит дурить. Иди к детям. Они ждут тебя, они к тебе из такой дали прилетели, все дела подвинули. Давай-давай! Собрался он, видите ли! А кто тебя туда звал? У меня дел сейчас знаешь сколько? Мне там без тебя скучно ещё не скоро будет. Так что тебе ещё жить и жить! Правнуков кто женить будет, а? То-то же! И сам женись! Чем бирюком маяться и глупости надумывать, иди вон к Татьяне сватайся, и живите вместе, я разрешаю! А сейчас к детям ступай, хватит уже капризничать!

Он проснулся от толчка, будто его и впрямь кто-то хорошенько подопнул. В квартире пахло хвоей, мандаринами, праздничной едой, слышался сдержанный смех и звон бокалов. Он лежал и слушал этот приглушённый шум за тонкой дверью, зовущий обратно в жизнь.

Иван Никанорович медленно поднялся. Подошёл к стулу, взял похоронный костюм и аккуратно повесил его обратно в шкаф, в самый дальний угол. Затем надел чистую рубашку, старенький, Аннушкой связанный кардиган, поправил воротник. Причесал седые, но всё ещё густые волосы на пробор и выпрямил плечи.

Дверь в гостиную скрипнула. Все за столом замерли, повернулись к нему. В глазах у детей тлела тревога, которая, впрочем, быстро сменилась крепнущей надеждой. Катенька, как всегда, самая чуткая из четверых его детей, несмело улыбнулась, словно боясь спугнуть удачу.

Иван Никанорович, ни говоря ни слова, подошёл к своему месту во главе стола, которое пустовало все эти годы. Аккуратно отодвинул стул и сел.

– Ну что, – хрипло произнёс он, глядя на блестящие от радостных слёз глаза дочерей и смущённую улыбку сына. – Давайте есть, пока не остыло.

Он взял в руки бокал с шампанским, который пододвинула к нему Катя. Поднял.

– За Новый год, – сказал он просто. – За жизнь. – И добавил, глядя куда-то в пространство над головами детей, туда, где ему одному была видна лёгкая, улыбающаяся тень в синем халате: – И за маму. Она старалась.

И в эту секунду все поняли, что праздник действительно удался. А Иван Никанорович решил, что ещё поживёт. В самом деле, правнуков растить нужно, внукам помогать. И дома нечего сидеть, можно и самому к детям ездить, всегда зовут. А то, может, и вправду к Татьяне посватается. Раз уж жена велела не спешить.

Дзынь-Боом

Катюшка должна была звонить в колокольчик на новогоднем утреннике – в тот самый торжественный момент, когда все остальные дети хором поют, а воспитательница Лидия Петровна выводит на расстроенном пианино мелодию «В лесу родилась ёлочка». За пианино Катерину, конечно, не пустили, а чтобы получить заветный колокольчик, пришлось выучить самый длинный стих, целую неделю вести себя примерно и даже втихую подраться с самой близкой подружкой Машкой – лишь бы та до Нового года не вздумала просить позволения позвенеть.

Так Кате этот колокольчик нравился – невозможно! Красивый, глаз не оторвать: настоящий, золотой, волшебный колокольчик. Качнёшь его – он блеснёт в свете гирлянд десятками искорок, медный язычок коснётся стенок, и будто сам звук ещё долго висит в воздухе, даже когда металл уже замер. Сначала – тоненький, высокий, прямо по сердцу – «дзыыынь...», а следом, отзываясь эхом, – низкий, бархатный, раскатистый «бооом...». Просто замечательная, самая лучшая в мире вещица!